Глава пятьдесят первая. Последний шанс

Астарион поднимается медленно и беззвучно, с той хищной грацией, которую невозможно забыть — особенно если когда-то его любила. Возможно, любовь лишь обостряет восприятие его опасной красоты, заставляя каждое движение казаться преднамеренным, почти ритуальным. Он склоняет голову, протягивает руку, ладонь раскрыта, пальцы полусогнуты. В этом жесте есть обманчивая мягкость, выглядящая как забота или дозволение. — И что ты задумал? — твой голос севший, почти хриплый, но удивительно ровный, он наполнен усталостью и неизбывным, вязким страхом. Белокурый эльф смотрит на тебя сверху вниз, как на нечто давно решённое, не как на равную, но как на ту, кто уже согласилась, даже если ещё сама этого не осознала. — Просто доверься, — произносит он с безмятежной мягкостью. Ты моргаешь, протираешь лицо ладонью, чтобы стереть с кожи следы слабости, чтобы не дать ему очередного повода прикасаться под видом утешения, под маской ласки. Ты вкладываешь свою руку в его. Он тепло и по-доброму улыбается. Вы отходите прочь, и дверь за вашей спиной, точно живая, сомкнулась в проёме без малейшего звука, словно само пространство, насытившись движением, жадно поглотило след вашего присутствия.

***

Ночь в доме лежит тяжёлым сгустком, как кровь, что свернулась от долгого забвения. Поместье лишь делает вид, что спит: в его жилах мерцает неугасший жар свечей, и в их треске слышится бормотание чего-то безымянного. В стенах бродит дыхание ветра, или тех, кто не смирился с покоем. Ты стараешься не думать, кто скрипит в темноте. Или что из неё глядит. Анкунин ведёт тебя безмолвно, полы его плаща шелестят по мрамору приглушённо, почти интимно, будто ткань сама боится потревожить эту гробовую атмосферу. Ты следуешь за ним, не успев осознать, в какой момент согласие покинуло пределы твоей воли и стало чем-то вроде автоматического повиновения. Ты не спрашиваешь, куда он ведёт. Не потому что не хочешь знать — просто голос застрял где-то между сомнением и смирением. Пальцы подрагивают, плечи опущены, спина напряжена. Даже Баал замолк, подобно зверю, что затаился в клетке и теперь просто терпеливо выжидает, в предвкушении вылизывая лапы. Астарион открывает дверь медленно, с наслаждением того, кто показывает нечто дорогое и прежде для чужих глаз невиданное. За порогом простирается длинный коридор: пастельные тона отделки стен, приглушённый тёплый свет канделябров, строгие деревянные двери с обеих сторон, ровные и безымянные. Ты узнаёшь этот холл. Комнаты. Место. Их обитатели — не просто слуги. Отродья. Такие же, как ты. Он поворачивается, и его лицо озаряет тень улыбки. В ней нет зла в привычном понимании — лишь тончайшая, изысканная форма насмешки, приправленная ложной нежностью. — Ну что же, — говорит он, — пора выбрать. Ты прищуриваешься, не понимая. — Выбрать… что? — Подарок, любовь моя. Ты заслужила. Была просто безупречна. Почти ни единого крика, даже когда я выворачивал тебе запястье. — Он смеётся, легко и непринуждённо, как будто говорит о погоде. — И я подумал… Почему бы нам немного не повеселиться? Ты замираешь, сухость в горле делает слова болезненно шершавыми. — Это… шутка? Астарион фыркает от удивления. — Разумеется, нет. — Он подходит к ближайшей двери, осторожно прикасается пальцами к косяку, будто чувствует пульс под деревом. — Здесь живёт тот, кто однажды вылил на тебя воду, когда ты возвращалась из сада. Помнишь? Пятно не отстиралось. Платье пропало. Он делает ленивый шаг влево, указывает подбородком в сторону другой двери: — А за этой — девчонка, которая подглядывала в ванную. Совсем немного, разумеется. Но глаза у неё наглые. Слишком. Вампир замолкает. Его голос, когда возвращается, становится мягче, тише, почти конфессиональным: — Или… Алисия. Она ведь всё ещё у тебя в мыслях, верно? Такая внимательная и до безобразия добрая. — Эльф улыбается. — Такая… живая. Искушение в чистом виде. Ты отступаешь, как от холодного порыва ветра, смахнувшего со стены забытую паутину. Смотришь на него, словно впервые. Словно он никогда не был тебе знаком. — Это безумие! Он смеётся вновь, негромко, с оттенком сочувствия: — Ты живёшь в доме, где каждая дверь открывается под грохот твоей воли. У нас вечность, милая. Нужно же чем-то её заполнить. — Я не буду этого делать. — Ты качаешь головой, едва дыша. Губы плотно сжаты, чтобы не дрогнули. Вознесённый приближается и гладит тебя по щеке, не принуждая, но словно вспоминая вкус твоей покорности. — Конечно, будешь. — Он наклоняется ближе. — Помнишь, как хорошо ты себя чувствовала после первого раза? Вкус? Сила? Это было, есть и будет в тебе всегда. Я всего лишь помогаю тебе раскрыться. Внутренних демонов нужно кормить, дорогая, иначе... они начнут жрать тебя изнутри. Природе нельзя противиться, но с ней можно научиться сосуществовать выгодно для себя. Ты отворачиваешься; плечи поднимаются в инстинктивной попытке спрятать горло, но он уже там — ладонь легко ложится на шею. — Ты уже не человек, — шепчет он. — И никогда им не была. Просто перестань притворяться. Баал лишь показал истину, а я докажу тебе, что её можно укротить. Ты хочешь оттолкнуть его, но рука поднимается и замирает. Она дрожит. Или жаждет. Или просто устала сопротивляться. Его дыхание обжигает ухо, слова текут как яд с мёдом: — Дай себе волю. Одно тело. Один вдох. Один момент милосердия. Разве это преступление? Мы освобождаем. Забираем боль. Дарим покой. — Он склоняет голову ближе: — Им приятно быть полезными. — А если я скажу «нет»? В ответ тот пожимает плечами, как человек, которому всё равно, какой ты выберешь вкус для вина. — Тогда я выберу за тебя. Поверь, мне это даже проще. Внутри тебя что-то смыкается, скручивается, как пружина, словно ты больше не существо, а механизм, встроенный в этот дом. — Это не подарок, — шепчешь ты. — Конечно, нет, любовь моя. — Он проводит пальцем по твоей ключице. — Это ты — мой подарок. И я просто… распаковываю его.

***

Ты стоишь неподвижно, как будто тебя парализовало, в теле — пульсирующая боль, сама ткань плоти отторгает твоё существование. Клинок пока не вызван, но пальцы ноют, изогнуты в предвкушении, как если бы кожа помнила, каково это: прорезать чужую плоть. Тёмный Соблазн рвётся наружу — не как голос, а как нечто живое, злобное и извечно голодное. Баал царапает изнутри, вонзается в мысль, шепчет в ухо с мерзким благоговением: Алисия. Она знает слишком много. Она — слабость. Её кровь будет сладкой. Ты сжимаешь зубы, почти до скрежета. Сердце в груди превращается в тяжёлый камень, опадающий в живот. В висках вой, в затылке чужой смех. Всё вокруг пахнет серой, железом, тем, чего ты боишься признать: жаждой. — Принуди меня, — выдыхаешь ты тихо. Белокурый эльф замирает и голову склоняет чуть вбок. Брови его поднимаются — не в манере театральной, а с подлинным, почти нежным изумлением, как будто ты дала ответ, которого он не ожидал, и именно потому нашёл его… интригующим. — Прости? — Принуди, — повторяешь ты. Взгляд на него прямой, как обнажённый клинок. — Ты же умеешь. Или тебе нужно особое приглашение? Астарион сближается с тобой, заставляя вновь уловить его запах: смесь бренди, розмарина и ночи. Алые глаза уставлены на тебя, и ты знаешь: если он захочет — просто один взгляд, и ты пойдёшь. Но он не хочет. Он улыбается, тонко, по-змеиному, будто распробовал вкус твоего отчаяния. — Ах, Хизер, — голос его бархатный, почти ласковый. — Такое упрямство… Оно заслуживает большего, чем обычная магия. Оно… возбуждает. Вознесённый склоняется ближе, настолько, что ты чувствуешь, как его дыхание касается кожи. — Но нет, не сейчас. Я не трону твою волю. Потому что если ты решишься — я хочу, чтобы ты сделала это сама. Ты дрожишь от ярости, от этой бесконечной игры, в которой правила никогда не на твоей стороне. Он снова бросает тебе выбор, словно ты вправе что-то решать, словно этот дом не сожрал уже всё, что в тебе было человеческого. Плечи напряжены, ты отшатываешься, кулаки сжаты до хруста. Баал смеётся внутри, торжествуя, а под кожей — шевеление клинка. Жажда. Соблазн. Вина. Ты шепчешь: — Ты хочешь подарок? Забери его сам. Он медленно кивает, его взгляд скользит по тебе, как по драгоценной вещи, которую он знает на ощупь. — Вот она… моя девочка, — произносит он почти благоговейно. — Всё ещё сопротивляешься, даже стоя по горло в трясине. Он поворачивается к ближайшей двери, проводит ладонью по дереву, как будто приветствует старого друга. Жест внимательный, церемониальный, отчасти интимный. — Тогда я сделаю это за нас двоих, — говорит он негромко, как будто речь идёт не о преступлении, а о наследии. Когда он оборачивается к тебе — его лицо озаряет улыбка, ужас которой в том, насколько она нежна. — А ты… просто смотри. Может быть, это вдохновит тебя.

***

Крик вонзается в тишину коридора острым, как рассечённая струна, звуком, и стены, кажется, содрогаются, будто в них пробудилось нечто, ждавшее этого мгновения. Ты вздрагиваешь, чувствуя, как в груди шевелится давняя память: отклик столь сладостный, что становится мерзостным, как вкус крови на языке во время глубокого сна. В этом звуке — шёпот древнего голода, что узнаёт тебя прежде, чем ты осмелишься назвать его по имени. Дверь распахивается, и Астарион выходит, будто только что завершил танец в бальном зале: неторопливо, уверенно, с тем самым изысканным изяществом, которое приковывает взгляд, даже если от него хочется отвернуться. В руках — Алисия. Волосы её растрёпаны, губы дрожат. На ней ночная рубашка, тонкая, словно паутина, под тканью же — холод и стыд. Босые ноги, расширенные, заплаканные глаза. Он держит её за предплечье: крепко, властно, как держат животное, плохо приученное к ошейнику. — П-прошу… — вырывается у неё, голос дрожит, ломается, — Я… я не знаю, чем провинилась… если госпожа недовольна… я… я всё исправлю… Ты видишь, как её дрожащие пальцы вцепляются в его запястье, тщетно пытаясь оторвать его от себя. Слишком слаба. Он даже не напрягается — лишь усиливает хватку и с невыразимым удовлетворением склоняет голову, наблюдая, как она корчится от боли. — Смотри, — говорит он тебе, и в его голосе скользит шелковистая, почти интимная ласка. — Ни малейшего сопротивления. Чистое золото, ты не находишь? Ты стоишь недвижимо, даже дыхание затаилось. В груди — глухой звон, в животе — стягивающее давление, будто сама ткань реальности вокруг сгущается. Алисия поднимает взгляд: он весь из мольбы, из невыносимого страха и той наивной преданности, что ломает сильнее любого предательства. — Госпожа… — выдыхает она сквозь слёзы, — скажите ему… пожалуйста… я… я всегда была на вашей стороне… я только хотела… помочь… простите меня… И вот тогда он возвращается, голос Баала. Такой тёплый и отвратительно родной. Сделай это. Пусть она раскроется, как бутон. Пусть пол напьётся её крови. Доверься себе — не лжи, не страху. Себе. Им известна твоя природа. Прими её. Астарион словно весь тает от наслаждения, черты его лица расплываются в восторге, как у художника, созерцающего последний мазок. Алисия — марионетка, он — безусловный дирижёр, всё это — спектакль. И ты, нравится тебе или нет, — его кульминация. Он снова наклоняется вперёд, шепчет: — Я полагал, ты захочешь выбрать сама. Но, видимо, я переоценил твою жажду. Или ты ждёшь, пока я начну? Его руки тянут Алисию к тебе без усилий, как будто ей не место нигде, кроме как у твоих ног. Она падает на колени. Бледная, хрупкая, глаза её полны мольбы, руки в растерянных жестах тянутся к тебе. — Последний шанс, любовь моя, — его голос проникает под кожу. — Или ты отдаёшь клинок мне… или берёшь его сама. Рука дрожит, пальцы врезаются в ладонь, будто пытаются выцарапать оттуда остатки воли. Веки тяжелы, как железо. Всё внутри болит. Трещит. Усталость накатывает с головы до пят, вязкая, удушающая. Ты больше не знаешь, кто ты. Только чувствуешь: если сейчас поднимешь руку — возврата не будет. И всё же… Ты почти этого хочешь.