Глава семьдесят третья. Реверберация

I can't stop from spinning

Down the rabbit hole

The deeper that you push

The deeper I will go

They said that God's a woman

I’ll worship you the same

Cause all I do is think about

Saying your name in vain

You might as well marry me

My sinful confession

You're my obsession

If God is a woman

Then God is a weapon

Falling in Reverse — God Is A Weapon

______________________________

Астарион не шелохнулся. Свет фонаря не доставал до его лица, лишь холодные отблески твоего искажённого тела — багрового, костяного, чуждого — ложились на скулы, высекая полуулыбку, похожую и на признание, и на приговор. — Очаровательна, — прошептал он, едва наклонив голову, словно рассматривал не живое существо, а полотно, смысл которого ускользал от остальных. — Ужасающая, да. Безобразная — возможно. Но, боги… какая же ты изысканная, когда перестаёшь изображать человека. Он сдвинулся медленно, будто подстраиваясь под хриплый ритм твоего дыхания. Шагнул не прочь, а ближе. — Ты всерьёз полагала, что я отвернусь от этого? — его рука скользнула по воздуху у твоего лица, почти касаясь костяных выступов челюсти. — Нет, милая. Ты наконец-то сбросила оболочку. И теперь ты — моя. Последнее слово прозвучало с оттенком дрожи, но то была не слабость — желание, предвкушение, почти сладострастие. Он не испытывал ни капли страха. Он упивался тобой. Потому что в этом облике, чудовищном и кровавом, в тебе самой, насыщенной волей Баала, он узнал собственное отражение. — Знаешь, — его голос стал тише, интимнее, ближе к шёпоту, — даже если ты разорвёшь меня на части прямо здесь, я всё равно скажу: ты была… божественна. Твоё дыхание вырывается хриплым рёвом, грудная клетка судорожно поднимается и опадает, когти скребут по камню, оставляя в полу неровности. Каждая жила натянута, как струна, и дрожит от ярости, голода, жгучего желания разорвать плоть. Но сквозь гул Баала прорывается его голос — спокойный, мягкий, издевательски уверенный. Он режет по сознанию резче, чем крик Отца, возвращая тебя в реальность, где он остаётся единственным, кто не отступает. Ты улавливаешь его запах — не крови, а того дурманящего сочетания мёртвого тела и дорогих ароматов, сладкого, как нектар. — Ты думаешь, я не понимаю? — шепчет он, касаясь пальцами твоей груди там, где кость прорывается сквозь плоть. Его движение размеренное, будто он гладит домашнего зверя. — Этот дар — не только метка твоего Отца. Это твоё подлинное лицо. Из твоей глотки вырывается рычание — от боли, от наслаждения, от того, что прикосновение обжигает сильнее огня. Но он не отстраняется. — Посмотри на нас, Хизер, — его губы почти касаются костяного выступа, где недавно была кожа. — Мы — чудовища. И мы слишком честны, чтобы лгать об этом. Тело содрогается, когти рассекают воздух, хвост хлещет по камню, разбивая мебель, разбрасывая рамы и осколки зеркал. — Так что же ты сделаешь, любовь моя? — его голос низок, и вибрация проходит по костям. — Разорвёшь меня здесь и сейчас? Или докажешь, что способна владеть этой силой так же, как я владею тобой? Баал рвёт череп изнутри, его хриплое «убей» давит и отравляет, требует крови. Но во взгляде Вознесённого — не страх, не попытка остановить. Он примет всё. Даже смерть. Ты нависаешь над ним, пасть разверзается, дыхание горячим облаком окутывает его лицо. Он улыбается так близко, что губы едва шевелятся: — Ну же. Покажи, кем ты стала. И всё замирает. Ты — дитя Баала, облик Убийцы, воплощённый во плоти. Ты — его возлюбленная, перед которой он стоит без оружия. Через мгновение ты рванулась в сторону, пол ушёл из-под лап, когти блеснули в мутном свете, и вся ярость, вся бездна крови, влитая в тебя Баалом, собралась в одном рывке — достаточном, чтобы превратить его в месиво костей и плоти, размазанное по стенам. Но он так и не дрогнул. Даже не моргнул. Ждал. Смотрел прямо в багровый свет, пылающий в пустых глазницах, и всё равно улыбался — холодно, вызывающе, словно в этом безумии заключалась его победа. Когти взрезали воздух и застыли — всего в дюйме от его лица. Горячее дыхание вырвалось из твоей пасти, обожгло его кожу, заставив дрогнуть прядь у виска. Твоё тело трясёт от напряжения: мышцы сводит, кости будто ломаются под собственной мутацией, кожа трескается всё больше, источая тёмную кровь. Отец ревёт внутри, требует: Разорви! Добей! Он ничтожен! Но ты застыла, вглядываясь в наглую ухмылку, не отводящуюся даже перед лицом смерти. — Вот так, — прошептал он. Его голос звучал мягко, почти неуловимо, но от каждого слова содрогалась твоя грудь, растянутая и искажённая. — Ты умеешь останавливаться. Ты умеешь выбирать. Медленно, почти лениво, он поднял руку и кончиком пальца коснулся твоего когтя — того самого, что замер у его глаза. — Знаешь, что это значит? — улыбка стала шире, дерзкая, почти восторженная. — Ты опаснее любого зверя. Потому что не ты рабыня ярости. Ты — хозяйка её. Ты можешь убить, но выбираешь не делать этого. Астарион наклонился ближе, и расстояние между вами стало опасно ничтожным. Настолько, что если бы ты чуть дрогнула, твой коготь вошёл бы ему в глазницу. — А значит, — его губы едва скользнули по костяным наростам, — Ты больше не принадлежишь Баалу. Ты принадлежишь себе. И тут же, с той самой лёгкостью, его голос переливается в иную интонацию — лениво-властную, почти насмешливую: — Ты послушно устроишься у меня на коленях… быть может, обнажённая, — пока я буду диктовать приказы нашей ночной орде с трона моего дворца. Он откидывает голову чуть назад, губы кривятся в улыбке, исполненной изощрённого удовольствия, будто каждое твоё колебание доставляет ему особую сладость. — Похоже, твои проблемы с отцом только начинаются. Как думаешь? Ты чувствуешь, как внутри тебя всё разрывается: ревущий, беспощадный гул воли Баала сталкивается с твоей собственной решимостью. Хор крови гремит, требуя покорности и расплаты, но сквозь этот вой всё равно пробивается его голос — единственный, что удерживает тебя на самом краю, не позволяя сорваться в ту пропасть, где нет возврата. — Я рад, что твой папочка благословил наш маленький заговор, — произносит он почти шёпотом, и в этих словах слышится откровенное ликование. — Армия Баала станет непревзойдённым приданым. Я жду не дождусь, когда она окажется в твоих руках. Его взгляд задерживается на тебе дольше, чем нужно, и в этой тишине улыбка меняется — из хищной становится чем-то хуже: извращённо-нежной, почти интимной. — Aeterna amantes. Вечные любовники. До конца — пока мир не падёт в прах. От услышанного, ты замираешь в полушаге от убийства, и сама не понимаешь, что удержало. В груди гул — тяжёлый, как колокольный удар прямо в сердце. Вены пылают, кости трещат, а голос Баала всё ещё рвётся изнутри, требуя завершить начатое, но теперь он будто скользит по стеклянной поверхности, не находя щели, чтобы пробиться глубже. Первыми сдаются позвонки. Хребет хрустит, ломается, смещается, возвращая тело к прежнему облику. Лопатки дёргаются, костяные наросты втягиваются и крошатся в собственной плоти, оставляя за собой кровавые полосы, что мгновенно затягиваются новой кожей. Жилы, распухшие и багровые, уходят внутрь, исчезают. Ты дышишь прерывисто, каждый вдох отдаётся спазмом, будто лёгкие сжимаются, снова становясь человеческими. Челюсть трещит, зубы, изломанные и звериные, крошатся, осыпаются пылью, оставляя за собой обычный ряд — слабый, человеческий, но с вампирским клыками. Когти сжимаются в судорожном жесте, ломаются и рассыпаются, уступая место ногтям. Руки снова становятся руками. Кожа, ещё недавно исчерченная прожилками тьмы, возвращает себе мертвенную бледность, как у простого тела, лишённого облика жизни. Ты склоняешь голову, тяжёлые костяные пластины сползают, исчезают, оставляя лишь твоё лицо, искажённое усталостью и влажными следами крови. Лишь глаза задерживаются в своём алом свечении, мерцают дольше, чем должно, прежде чем погаснуть. Ты валишься на колени. Тело выворачивает, словно сама смерть таскала тебя за волосы сквозь собственные чертоги и выбросила обратно в этот мир. Тошнота, ломота, изнеможение — всё наваливается сразу. Ты дрожишь, ощущая, как липкая смесь крови и слизи стекает по плечам, вдоль шеи, по спине. А он всё это время стоит рядом. Ни шагом не отступил. Ни словом не прервал. Только смотрел, будто ждал — и дождался. Когда ты, задыхаясь, поднимаешь голову, встречаешь его взгляд. — Вот она, — произносит он негромко, и голос звучит как приговор, как молитва. — Моя Хизер. И её внутреннее чудовище. И он протягивает руку. Чистую, ухоженную, безупречно белую, как всегда. Словно приглашение, словно вызов: выбирай сама, чьей останешься — его или своей. Дрожь проходит по телу, а во рту стоит металлический привкус крови. Анкунин склоняется ближе. Его пальцы, осторожные до непристойности, касаются твоей щеки, скользят костяшками по коже, будто проверяют — вернулась ли ты к человеческому облику или чудовище всё ещё притаилось внутри. — Моя ярость, — шепчет он, почти лаская голосом. — Моё проклятие. Моё совершенство. Тебя трясёт — от гнева, от голода, от остаточного жара, прожигающего жилы. Но прежде чем его губы касаются твоих, ты резко хватаешь его за ворот, рывком притягиваешь вниз. Ногти раздирают ткань, а поцелуй выходит скорее укусом: слюна смешивается с кровью, губы рвутся, дыхание горит. Он не сопротивляется. Он отвечает — жадно, свирепо, с тем ненасытным голодом, который ты всегда ощущала под его кожей. Его руки смыкаются на твоей талии, сжимают так, что остаётся боль, обещающая синяки. Ты рычишь прямо в его рот, он низко смеётся и это смех только подливает масла в огонь. Вы падаете вместе на пол среди осколков зеркал, в окружении ещё свежих трупов; стекло режет колени и ладони, но боль теряется в этом безумии. Всё вокруг превращается в декорацию для сцены, где любовь и ненависть переплетаются в единое. Он царапает твою влажную кожу, будто сдирает ещё одну оболочку лжи. Ты раздираешь его рубашку в ответ, глотаешь каждое его движение, его дыхание, его смех. Никакой нежности — лишь борьба, хищное сцепление, в котором важно только одно: кто удержит, кто сломает, кто первым поддастся. — Вся моя, — шепчет он, прижимая тебя к полу, скользя губами по шее, оставляя за собой горячие следы. — Даже в облике чудовища. Ты отвечаешь не словами. Двигаешься навстречу, прижимаясь к нему с силой, будто хочешь разорвать, но вместе с тем — поглотить. И в этом миге вся злость, весь ужас, вся тьма расплавляются в одном безумии — страсти, боли, жажде — в том, что вы оба всё ещё живы и связаны друг с другом. Ты чувствуешь вкус крови на губах. Сначала он кажется случайностью — лёгкой царапиной во время поцелуя. Но когда осознаёшь, что это его кровь, в сознании что-то ломается. Замок, сдерживавший твои желания, срывается, и всё вокруг рушится. Мир сжимается до единственной точки — этого вкуса. Густого, тягучего, сладкого, как дорогое вино, застоявшееся в древних погребах. Ты срываешь его вниз, меняя положение, будто в тебе всё ещё пульсирует чудовищная сила. Теперь он — под тобой. Улыбка с его лица исчезает, уступая место чему-то новому: предвкушению, переплетённому с первобытным вожделением. — Хизер… — его голос низок, прерывист, то ли с оттенком смеха, то ли предостережением. Но поздно. Ты не ищешь согласия и не просишь. Ты склоняешься к его шее и вонзаешь зубы в плоть, как в спелый плод. Горячая, пульсирующая струя хлещет в рот, и ты пьёшь. Пьёшь жадно, теряя контроль, забывая об окружающем мире. Кровь Вознесённого тягуча, как патока, сладка, как мёд. В ней — сила, от которой дрожало небо в миг его Вознесения; семь тысяч потерянных душ, столетия боли, наслаждения и тьмы, превратившие его в нынешнего. Каждая капля обжигает изнутри, кружит голову, раскручивает вихрь, что разрывает реальность на клочья. Он резко втягивает воздух, пальцы вонзаются в твои плечи, оставляя глубокие борозды. Но он не отталкивает. Нет. Его тело выгибается навстречу, и сквозь хрип он шепчет: — Так вот чего ты жаждала… моя тварь. Слова не нужны. Есть лишь кровь, её вкус, разжигающий голод и сводящий живот от напряжения, пока жар растекается всё ниже. Ты пьёшь, одновременно прижимая его бедром, чувствуя, как его тело отвечает на это эрекцией. Ты отрываешься на миг, захлёбываясь дыханием, вся залита его кровью — на губах, на подбородке, на груди. Глаза твои мутные, но взгляд — прямой, пронзающий. Он улыбается, губы порваны, а по шее всё ещё струится алая жизнь. И в нём нет страха или расстройства. Только жажда. Жажда большего. — Пей, — выдыхает он, — И возьми всё, что пожелаешь. Ты снова склоняешься к его горлу. Ты пьёшь его, и время растворяется. Каждая капля в твоём рту вспыхивает огнём, превращая внутренности в раскалённый сосуд. Мысли путаются, слух глохнет, остаётся только он — горячее, упругое тело под тобой, дерзкое даже в покорности. Астарион чуть отводит голову в сторону, руки его скользят вдоль твоей спины, царапают кожу так глубоко, что кажется, он намеренно врезает в тебя метки, которые должны остаться навсегда, а не зажить поутру. Ногти оставляют алые линии, и ты только сильнее вдавливаешься бёдрами в его пах, забирая власть себе. Он стонет — низко, глухо, с оттенком удовольствия, а дыхание его обжигает твою щёку, когда он шепчет сквозь смех: — Ты восхитительна в своей чудовищности. Ты отрываешься от его шеи и видишь его взгляд — полный восторга, желания и извращённого восхищения. Ты больше не ждёшь, опускаешься на его член резко, жадно, будто поглощаешь не только его плоть, но и саму власть. Вознесённый рычит, выгибаясь навстречу, когда ты берёшь его без прелюдий, без жалости, требовательно, словно он никогда не был твоим хозяином. Каждое движение — крик внутри тебя. Он держит твои бёдра, направляет, вжимает сильнее, но не приказывает. Не сейчас. Сейчас ты берёшь своё, и он позволяет. Ты наклоняешься к его телу, зубы впиваются в кожу на плече, на груди, где угодно — кровь смешивается с твоими поцелуями, сливается со слюной, и вкус её доводит до безумия. Ты облизываешь его, оставляя метки, помечая собственность. Он отвечает в том же ритме: хватает тебя за волосы, откидывает голову назад и вонзается зубами в твою шею. Ты вскрикиваешь, но в этом нет боли — только наслаждение, дикое и чистое, и движения твои становятся быстрее. Камень под вами рвёт колени, стекло режет кожу, но всё это лишь детали. Вся плоть горит, каждый нерв кричит: это жизнь. И ты не хочешь останавливаться. Он под тобой, но это не поражение. Это игра. Игра бестий, равных в жажде и в безумии. Он смотрит на тебя, тяжело дыша, и сквозь стоны выдавливает: — Вот так… моя богиня резни. Разорви меня. Вы находите общий ритм — беспощадный и упоительный, выстроенный на тонкой грани, где страдание становится наслаждением. Его руки скользят по твоему телу с жадностью, в которой нет ни крупицы стыда. Он сжимает твои волосы до боли, и слёзы выступают на глазах, но в ту же секунду впивается в твои губы, разрывая их зубами. Поцелуй превращается в яростное столкновение, в бой, где языки сцепляются, кровь течёт, и вы пьёте друг друга до одурения, словно вбираете в себя обещанный давно яд. Его ладонь хватает твою грудь — грубо, безжалостно, почти мучительно, и именно эта резкая боль заставляет тебя выгибаться навстречу, впуская его ещё глубже. Каждый толчок ощущается ударом — ритмичным, яростным, словно вы оба оттачиваете неистовство, пока весь мир вокруг перестаёт существовать, растворяясь в одном движении. Ты вспоминаешь его слова, произнесённые когда-то давно, ещё до того, как ты потеряла отражение: «Мы будем пить кровь друг друга. Мне хочется попробовать вкус твоих губ после того, как ты насладишься мной.» И вот оно — исполненное пророчество. Ты уже не его отродье, не тень за его плечом, ты равная. Его кровь, его продолжение, его отражение в искажённом стекле. Он резко переворачивает тебя, нависает сверху, но в этом нет привычной власти — лишь неутолимая жажда обладать и быть разорванным в ответ. Вы кусаете друг друга снова и снова, и алая жизнь течёт в оба рта, смешивается, когда вы снова сцепляетесь в поцелуе. Красное и белое, горечь и сладость, жизнь и смерть сливаются в единый поток. Он входит в тебя грубее, почти жестоко. Твои ногти рвут его спину, оставляя кровавые борозды поверх древних шрамах. Его рычание прорывает воздух, но он не замедляется — наоборот, становится безумнее, пока твой крик не соединяется с его, превращаясь в один, изломанный, дикарский хор. И в последнем ударе всё рушится. Он заполняет тебя, а ты вцепляешься в него так, будто вырываешь душу наружу. Вы едины в этом крошечном миге — в одном дыхании, в одном теле, на краю полного уничтожения. А потом вы падаете вместе — истощённые, дрожащие, переплетённые и облепленные кровью, потом и осколками. Его голова тяжело опускается на твоё плечо, твои руки сжимают его спину, дыхание рваное, но общее, и ты осознаёшь: именно это — та высшая точка, о которой он говорил, край, за которым остаётся лишь бездна.

***

Вы лежите долго, не шевелясь, среди неподвижных тел, словно сам мир рухнул и оставил вам развалины — крепость из плоти, крови и осколков зеркал. Всё пропитано этой смесью: стены кабинета, каменный пол, ваши израненные тела. Его дыхание тяжёлое, оно ложится на твою шею в такт с твоим, и в этом ритме ощущается странное слияние, будто вы — единый организм, разделённый на двоих. Клыки всё ещё касаются твоей кожи, легчайшим давлением, почти лаской, но в этом ощутима осторожность: он не спешит отстраниться, словно боится разрушить магию момента, если лишит тебя этого прикосновения. Его пальцы лениво скользят по твоему боку, чертят небрежные линии, но в этой небрежности — власть, удерживающая тебя здесь, не позволяющая вырваться даже мысленно. Ты молчишь. Внутри нет слов — только пустота, звенящая от усталости. Кажется, любое произнесённое слово раскололо бы хрупкое равновесие, в которое вы оба застыли. Мышцы дрожат, тело болит, а в голове гулко пульсирует кровь — его кровь, смешанная с твоей. Она бурлит, как горячий поток, сводит дыхание и заставляет то замирать, то пылать, словно ты всё ещё в лихорадке. Он отрывается от твоей шеи и поднимает голову. Его глаза — алые, пылающие внутренним светом, и в них больше восхищения, чем угрозы. С уголка губ стекает капля крови, он лениво слизывает её, даже не пытаясь полностью стереть, будто это украшение, которое ему к лицу. — Ну что ж, — его голос хриплый, надломленный жадностью, но в нём ещё держится насмешка, — Теперь у нас есть общая тайна, любовь моя. Твоя кровь во мне. Моя — в тебе. Ты едва позволяешь себе слабую ухмылку, и этого достаточно, чтобы его пальцы сильнее сжали твою талию, как если бы он искал подтверждение, что ты здесь, что не исчезла в этом хаосе. Ты закрываешь глаза. Позволяешь себе одну-единственную секунду покоя — редкую, вырванную из бездны, секунду без Баала, без криков друзей, без ужаса. Только он. Только вы двое. Острые грани впиваются в спину, но боль не доходит — остаётся только сладкое, вязкое послевкусие, перемешанное с его горячим дыханием, обжигающим твою шею. Его смех тих, выдохнут, почти устал, но в нём слышится удовлетворение, эхо охоты, завершившейся по его правилам. — На полу, в моём кабинете, среди обломков зеркал и моих мёртвых отродий… — его когти лениво скользят по твоей истерзанной шее, едва задевая кожу. — Должен признать, у тебя талант выбирать декорации для праздника, дорогая. Сил хватает только на слабое движение уголков рта. Тепло его тела над твоим непривычно реально, и именно это останавливает мгновение, заставляя его тянуться. Снаружи сгущаются сумерки. По стеклу медленно проходит тень снежинок, в комнате становится темнее, а огонь камина дробится в сотнях зеркальных осколков вокруг вас. В каждом из них — искажённые лица, изуродованные отражения, и всюду вы, переплетённые в хаосе. — Вставай, — наконец произносит вампир, голос строгий, лишённый резкости. — Мне не хотелось бы, чтобы первый же слуга застал нас в таком виде. Это было бы… неудобно. Он поднимает тебя легко, почти без усилия, ставит на ноги и удерживает за талию, чтобы ты не пошатнулась. Смахивает из твоих волос стеклянную крошку, двигаясь неожиданно бережно, почти слишком мягко после всего, что произошло. — Пойдём, — его пальцы скользят по твоей щеке тыльной стороной, и в этом жесте странная, непрошеная нежность. — Вечер ещё молод. Ты сглатываешь, слова застревают в горле. Всё пережитое ещё пульсирует в груди, будто ожог, но он уже увлекает тебя прочь от руин — туда, где ждёт продолжение. Он отряхивает твои плечи, ладонью стирает пятно крови с ключицы — жест лёгкий и беззаботный, словно всё пережитое было не погромом, а лишь неистовым танцем. Затем сжимает твой подбородок, поворачиваясь лицом к двери. — Гюстав! — его голос режет воздух, холодный и отчётливый. — Новую одежду для нас обоих. И горячую ванну. Пауза. Только треск огня и тяжёлый запах железа в пропитанном кровью кабинете. Наконец за закрытой дверью осторожный ответ: — Как прикажете, господин. — И ещё, — Астарион склоняется ближе к створке. — Сделай всё так, чтобы сюда никто не вошёл. Мы не нуждаемся в свидетелях. — Разумеется. Он поворачивается к тебе, губы кривятся в ленивой усмешке. — Видишь? — произносит он с лёгкостью, будто шутя. — Даже в доме, полном прислуги, у нас есть собственное королевство тайн. Ты замечаешь: его пальцы всё ещё покоятся на твоей талии, цепко, будто он не желает отпускать даже на миг. За дверью слышно приглушённое движение — шаги, короткие распоряжения, шелест ткани. Всё происходит на расстоянии, ни одна душа не осмеливается переступить порог. Мир по ту сторону остаётся недосягаемым. Астарион ведёт тебя к креслу, мягко усаживает, склоняется, касаясь твоих губ ещё раз. Его голос становится ниже, интимнее, почти доверительным: — Скоро всё будет готово. Мы смоем этот хаос. Но, скажи, — он приподнимает бровь, взгляд сверкает, — Тебе ведь понравилось разрушать? — Оковы? — небрежно бросаешь ты, утопая в его рубиновом взгляде. Он коротко хмыкает, и этот звук больше напоминает раздражённый выдох, спрятанный за ленцой. — Вполне. — тягуче отвечает он, словно пробует твоё слово на вкус. — Кажется, ты нашла себе новое увлечение. Уж слишком старательно ты этим занимаешься… буквально каждый проклятый день. Он откидывается в кресле рядом, закидывает ногу на ногу, сцепляет пальцы на груди. Его взгляд скользит по тебе — без осуждения, но и без нежности; там живёт язвительная тень, привычная издёвка, словно он нарочно испытывает твой предел. — По правде говоря, — продолжает он мягче, но с тем ядовито-сладким оттенком, в котором всегда скрыт укус, — Если ты так алчешь свободы от цепей, может, мне стоит каждое утро приковывать тебя к кровати? Чтобы у тебя был повод вновь и вновь демонстрировать свои разрушительные таланты. Он склоняется вперёд, настолько близко, что дыхание касается твоей кожи, как прикосновение. — Ты бы раз за разом рвала железо, царапала, плевалась, кусалась… а потом, неизбежно, всё равно оказывалась бы у меня в руках. Всегда. Улыбка его — тонкая, опасная, двусмысленная. Сложно понять, что в ней больше — угроза или обещание.

***

В дверь постучали осторожно, будто сам звук боялся нарушить воздух, отягощённый хаосом, что остался после вас. Астарион бросил на тебя взгляд — усталое удовлетворение скользнуло в нём. Он неспешно поднялся, и двинулся в сторону створки. — Передайте сюда. Щель открылась ровно настолько, чтобы внутрь протиснулся аккуратно сложенный свёрток. Никто не осмелился заглянуть — только чужие руки, осторожные, почти раболепные. В комнату не проникло ничего: ни любопытства, ни ужаса, лишь смиренное молчание. Астарион легко подхватил свёрток, прижал к груди и с небрежной усмешкой швырнул его на стол. Обернулся к тебе, и в голосе его звенела холодная ирония, противоречащая теплу во взгляде: — Ну вот, моя любовь. Вся наша публика. Если им достался хотя бы отголосок сегодняшнего представления, у прислуги хватит тем для пересудов на ближайший год. Ты тоже засмеялась, смех вышел нервным, но очищающим, словно признание нелепости того, что происходило. На миг вы позволили себе быть просто людьми, застигнутыми на месте преступления собственных желаний. Одежда натягивалась поспешно, складки ложились криво, ткань липла к влажной коже, к отметинам зубов и ногтей. Ваши дыхания перемешивались, когда он застёгивал последние пуговицы у твоего воротника, а ты поправляла складку на его рубашке. Астарион предложил локоть — жест на этот раз удивительно галантный, будто и не существовало ни крови, ни осколков. — Пойдём, — произнёс он, и привычная смесь заботы и приказа снова прорезала его голос. Коридоры встретили вас гулким эхом шагов. Тени на стенах растянулись, словно пытались удержать вас, но дверь за спиной захлопнулась, оставив кабинет с его хаосом в прошлом. В омывальне воздух был другим: влажный, тягучий пар уже наполнил пространство. В центре ждала ванна из мрамора, высокая, дымящаяся, словно портал в иной мир. Запах крови и смерти исчез, уступив место аромату масел, который размывал контуры реальности, оставляя только вас двоих. Воздух висел густой, почти осязаемой завесой, впитывался в кожу, оседал на волосах, будто хотел стереть память о произошедшем, что ещё держалось в теле. Горячая вода сомкнулась вокруг тебя плотной тяжестью, обожгла, но этот обжиг был иным — не разрушительным, а живым, возвращающим плоть самой себе. Ты прикрыла глаза, позволив телу раствориться в тяжести жидкости, а голове — хотя бы на миг утонуть в иллюзии покоя. За спиной тихо плеснула вода — он шагнул следом неторопливо, как будто вы час назад не балансировали на острие между страстью и гибелью. Его руки легли сразу — уверенно, без права на сомнение: одна скользнула вниз по животу, задержалась чуть ниже, будто отмечая то место, где должен был бы биться отголосок удара сердца; другая сомкнулась на груди властным жестом, и в этом не было ласки — лишь знак. Клеймо обладания. Ты выдохнула, позволив голове откинуться на его плечо. Капли стекали по ключицам, растворялись под его пальцами. — Вот так, — шепнул он у самого уха. Голос ровный, лишённый привычной насмешки, но в нём сквозила власть, которой он не собирался отказываться даже в таких «домашних» сценах. — Ты вновь не принадлежишь ни ему, ни этому городу. Только мне. Его тело за спиной оставалось холодным, дыхание — горячим, и этот контраст жёг сильнее когтей. Ладонь сильнее прижалась к животу, будто он хотел заставить ощутить каждый отклик мышц, каждое внутреннее движение. Ты дёрнулась от резкости, но не отстранилась. Пространство сузилось: вода, пар, каменные стены, его руки, сомкнувшиеся на тебе, как кандалы. — Ты дрожишь, — произнёс он, прикусывая кончик твоего уха. — От жара? От холода? Или потому что понимаешь: я не отпущу, даже если ты попросишь? Ты повернула голову, встретилась с его взглядом — густым, холодно-уверенным, слишком цепким, чтобы отвести глаза. — Ты опять держишь меня, как трофей, — прошептала ты, голос дрогнул. Высший эльф удовлетворённо хмыкнул: — Трофей? Нет, любовь моя. Ты — награда. Пальцы его двинулись вновь — медленно, но чуть грубее, чем нужно. Затем он взял губку с табурета и погрузил её в воду, движения его были размеренны, почти церемониальны. Не было ни торопливости, ни привычной театральной язвительности — только хладнокровная сосредоточенность, будто он совершал не просто очищение, а обряд изгнания, смывая с твоей кожи не грязь и кровь, а саму ярость, которая всё ещё жгла жилы изнутри. Ты молчишь, позволяя ему делать своё. Горячая вода и его прикосновения ложились на тело странным давлением: каждая линия, прочерченная губкой, отзывалась внутри дрожью, будто он метил тебя заново. Когда губка добиралась до свежих порезов, он останавливался и, уже пальцами, без намёка на мягкость, сдирал засохшую кровь с твоей кожи. — Ты, наконец, сделала это, — произнёс он между делом, но голос его не оставлял пространства для равнодушия. — Укусила меня. Ты вздрогнула. Слова прозвучали почти обыденно, но смысл их сжал горло так, что язык не слушался. — Я… — голос сорвался, и ты отвела глаза, будто сама боялась признания. — Я потеряла контроль. Поступила с тобой неправильно, если понимаешь, о чём я. Он засмеялся тихо, низко, прямо у твоего затылка. Смех был не лёгким, а насыщенным довольством, словно он услышал не оправдание, а подтверждение своей правоты. — Потеряла? — его пальцы скользнули от плеча к шее, остановились там, где зубы оставили глубокий след. — Нет, любовь моя. Ты впервые обрела его. С этой минуты ты больше не моё отродье. Ты равная мне. Моя кровь течёт в тебе, как и подобает. Или это недостаточно щедро с моей стороны? Ты резко повернулась, и вода всплеснула вокруг, каскадом ударившись о мрамор. Его глаза встретили твои без привычной удали, но в их спокойствии не было ни малейшего сомнения. — Равная? — выдохнула ты, и в этом дыхании сплелись сомнение и вызов. Но где-то глубоко внутри тебе отчаянно хотелось поверить, что он говорит правду. — Так просто? Анкунин наклонился ближе, так что его губы почти коснулись твоей щеки. — В этом нет ничего простого, — произнёс он глухо. — Ты впустила мою силу. И теперь, хочешь ты того или нет, ты уже не та, что была утром. Губка вновь прошла по твоей коже, но теперь его движения изменились: в них исчезла сосредоточенная точность, уступив место почти интимной осторожности, словно он невольно позволил себе нежность. — Ты, вероятно, ждала ярости, — произнёс он приглушённо, больше в пространство, чем обращаясь прямо к тебе. Слова падали в воду так же небрежно, как и капли воды, брошенные им движением руки в сторону. — Но я злюсь лишь тогда, когда меня превращают в предмет, когда пытаются использовать. А ты… ты сделала это не по приказу. Ты сделала это, потому что хотела меня. И в этом — вся разница, Хизер. Колоссальная. Его губы скользнули к твоему виску, дыхание коснулось кожи горячим, обжигающим напоминанием о том, что он всё ещё рядом — слишком близко, слишком властно. — Привыкай, — прошептал он, и в его голосе звучала не просьба, а приговор. — Больше нет хозяина и отродья. Есть только ты. И я. После последних слов, его пальцы скользнули по твоему животу чуть грубее, чем требовала сама необходимость, и ты сразу поняла — он делает это преднамеренно. В этих движениях не было места ласке, только новое утверждение, только метка. Он словно заново подчеркивал: твоё тело — не только твоё, и никогда уже не будет исключительно твоим. — И, к слову. Не питай иллюзий, любовь моя, — произнёс он низко, вплотную к уху, и его голос отозвался глухим эхом в груди. — «Равная» не значит «свободная». Я не перестану держать тебя рядом. Разница лишь в том, что мне больше не нужна цепь на твоей шее. Ты стиснула губы, взгляд упал в мутную толщу воды. Внутри клокотала злость, но её странным образом приглушало то, что в его словах не было привычного приказа. Это звучало как закон, как правило, которое он устанавливал не только для тебя — для вас обоих. — Ты просто боишься, — выдохнула ты, и собственный голос отдался в груди горечью. — Боишься потерять контроль. Он хмыкнул, коротко, почти с вызовом. Его ладонь на твоей груди сжалась сильнее, боль пронзила тело, словно раскалённое клеймо, поставленное на живую плоть без анестезии. — Бояться? — он рыкнул это слово так низко, что вода дрогнула. — Я — Вознесённый вампир. Почти что божество. У меня нет причин бояться кого-либо или чего-либо. Но ты права в одном: я никогда не позволю себе потерять тебя. Его зубы коснулись линии твоей шеи — лёгкое касание, которое звучало угрозой сильнее, чем любой поцелуй. — Ты думаешь, твой укус даровал тебе свободу? Нет, моя милая. Он только ещё больше сделал тебя моей. По-настоящему. Теперь даже твоя сила сплетена с моей. Вознесённый отстранился, и в его глазах промелькнула искра — не только собственническая, куда более сложная. Взгляд, в котором жадность и желание соседствовали с этим странным, изломанным уважением, которое он испытывал лишь к тебе. Ты поворачиваешь голову, тяжёлые пряди липнут к шее, и от движения она отзывается болью. Его взгляд цепляется за твои глаза — воспалённые от жара и чего-то глубже, чем пар в ваших лёгких. Ты ухмыляешься дерзко, почти вызывающе. — Если я твоя собственность, — произносишь ты нарочито медленно, смакуя каждое слово, — Значит, в руках у тебя сломанная игрушка. Потому что сидеть смирно я не умею. Ты резко перехватываешь его запястье, то самое, что секунду назад сжало твою грудь, и давишь сильнее, чем он ожидает. Вода вздымается, тела скользят друг о друга, но ты не отпускаешь — ты держишь, испытываешь. Он не отдёргивает руки. Напротив — уголок его губ поднимается в знакомой, раздражающе довольной ухмылке. — Вот как, — произносит он тихо, с каким-то жадным одобрением. — Обоснуй. Покажи, что не раба. Убеди меня в том, что ты рядом не по милости, а по праву. Ты разворачиваешься к нему рывком, колени упираются в его бёдра, грудь скользит по его коже. Пальцы в его волосах — ты дёргаешь их вниз, вынуждая его вскинуть подбородок. Горло открыто, уязвимо, опасно близко. — По праву, — повторяешь ты, и в голосе твоём переплетаются голод, злость и жгучее желание. Он смеётся прямо в лицо — хрипло, с этим звериным восторгом, будто твой вызов только сильнее разжигает его. Его ладони смыкаются на твоей талии, грубо, властно, до боли — так, что грань между страстью и борьбой исчезает. — В таком случае, — его голос низкий, глухой, словно удар в кость, — Попробуй доказать. Напряжение, натянутое между вами, дрожит до предела, готовое сорваться в хаос. Ты рвёшься первой — зубы скользят по его горлу, не пронзая кожу, но угрожающе, с едва сдержанной жаждой. Он лишь сильнее вонзает пальцы в твою талию, подтягивая тебя к себе, пока вода переливается через края и стекает по мраморному полу. Его грудь под твоей ладонью твёрдая, как камень, и каждое твоё усилие навязать власть лишь подогревает его азарт. Резким движением он дёргает тебя за волосы, заставляя голову откинуться назад. Его рот приникает к твоей шее, губы и клыки оставляют череду новых отметин поверх старых — болезненных и одновременно невыносимо приятных. — Ты хотела быть моей равной, — рык его голоса вибрирует прямо в твоих костях. — Но равные не стоят друг у друга над головой. — А может, именно стоят, — выдыхаешь ты и, не медля, резко насаживаешься на его него. Он не отталкивает. Напротив, ловит твои движения бёдрами, навязывает ритм, принуждает следовать его темпу. Каждый толчок отзывается во всплеске воды и в тебе — воли, боли и блаженства, сплетённых воедино. Ты сжимаешь его плечи до крови, ногти оставляют глубокие следы. Он отвечает рывками за волосы, жестокими поцелуями, насыщенными общей кровью, жадными и требовательными. Он пьёт тебя, как голодный, и позволяет кусать себя в ответ. Он дерётся с тобой так же, как любит: яростно, без пощады, с требованием силы. И всё же в каждом рывке, в каждом поцелуе — признание того, что твоя ярость и твоя страсть теперь действительно принадлежат только ему. Ритм ускоряется до предела, и вы оба теряете границы: нет больше «сверху» и «снизу», нет победителя и побеждённого. Есть только борьба, слияние и клятва в каждом движении, что разрушить вас теперь способна лишь смерть. С каждым толчком, ты седлаешь его без колебаний — жадно, резко, с такой яростью, будто в этом движении заключён вызов самому аду. Он встречает твой ритм, уверенно и неумолимо, словно вы оба репетировали эту жестокую гармонию целую вечность. Вода бьётся о края мраморной чаши, выплёскивается на пол горячими каплями, но их грохот теряется в гуле вашей страсти. Каждый толчок — удар по позвоночнику, тяжёлый, мучительно сладостный, правильный до безумия. Он резко наклоняется вперёд, зубы впиваются в твою шею, и боль вспыхивает так остро, будто кожа коснулась раскалённого железа. Воздух вырывается из твоих лёгких сдавленным стоном, и ты отвечаешь тем же: вцепляешься зубами в его плечо. Сначала вкус соли и кожи, потом — прилив тёплой крови, обжигающей язык и размывающей границы реальности. Мир уходит в спираль, сжимается до этого единственного вкуса. — Сильнее, — хрипит он в самое ухо, каждое слово — как удар кувалдой в грудь. Его ладонь на твоей талии сжимает с той силой, будто готова переломить ближайшие рёбра. Ты подчиняешься. Двигаешься быстрее, глубже, чувствуя, как его тело с гулким ритмом встречает каждое твоё движение. Вода вокруг уже окрашена — алые волны размывают прозрачность, превращая её в жидкое зеркало крови. Ваши укусы оставляют на коже всё меньше места — ожоги, следы зубов, распухшие полосы, и всё же ты снова склоняешься, находишь новый участок плоти и впиваешься в него. Он резко дёргает твои волосы, заставляя голову откинуться назад, и впивается зубами под челюсть, туда, где кожа особенно тонка. Крик прорывается из тебя, и вместе с ним — дрожь, охватывающая каждую жилу. — Вот так, — усмехается он сквозь кровь, губы изломаны жаждой. — Теперь ты действительно похожа на мою консорт. Вы продолжаете в этом бешеном ритме, пока движения перестают поддаваться различию — где боль, а где наслаждение. Вода в чаше превращается в густое алое варево, пар стелется над вами плотным облаком, дыхание рвётся из обоих, и остаётся только одно — привкус крови на губах, как единственная верная истина вашего союза. Ты движешься на нём, пока мышцы не сводит от напряжения, а дыхание не превращается в рваный, хриплый кашель. Каждый его толчок уже невыносим в своей полноте — слишком острый, слишком глубокий, достающий до матки. Но именно в этом мучительном совокуплении и заключается суть. Он резко подтягивает тебя ближе, и спина выгибается дугой, грудь прижимается к его груди, дыхание перемешивается, а зубы твои снова находят его шею. Голова кружится, зрение дрожит, и ты уже не понимаешь: чья это кровь течёт по твоему горлу, его или твоя, или вы превратились в единый сосуд, готовый лопнуть в любой момент. Он отвечает тем же. Пламя боли и хмель наслаждения выжигают тебя одновременно. — Смотри на меня, — приказывает он, хватая твой подбородок и вынуждая поднять взгляд. В его глазах горит безумное ликование, а улыбка полна неистовства, словно он питается каждым твоим рывком, каждой каплей страдания. Ты подчиняешься. И именно в этот миг всё рушится. Ритм разлетается, сгорает в ослепительном взрыве, и крик вырывается из твоей груди, тонет в его рту, пока он впечатывает в твои губы последний, кровавый поцелуй. Тело сотрясает судорога, будто удар молнии пронзил до костей, и одновременно — его последний рывок, самый глубокий, вырывающий вас обоих за пределы. Оргазм накрывает вас в унисон — крик, боль, наслаждение и вкус крови сплетаются в одну ослепляющую точку, после которой остаётся лишь мёртвая тишина. Ваши тела бессильно обвиваются друг вокруг друга, границы стираются, неясно уже, где кончаешься ты и где начинается он. Он прижимает тебя к себе, зубы всё ещё касаются твоей кожи, но сил на новый укус больше нет. И ты чувствуешь, как внутри продолжается дрожь — будто мир только что разломился, и возврата в прежнее больше не существует.

***

Вода, ещё недавно обволакивавшая горячим паром и скрывавшая вас под алым маревом, теперь обратилась вязкой, тяжёлой, будто превратилась в свернувшуюся кровь. Она липла к коже, оставляла мерзкий холодный налёт, и дрожь пробежала по спине — не от страха и не от желания, а от усталости, наконец взявшей своё. Астарион двинулся первым. Он медленно приподнялся, всё ещё удерживая тебя прижатой к груди, и его дыхание было ровным, спокойным, словно он только что завершил боевую тренировку, а не акт, способный разорвать вас обоих. Его голова склонилась к твоему уху, зубы едва коснулись мочки — не укус, лишь тень намёка. — Холодно, — произнёс он лениво, почти безразлично, будто говорил о сквозняке за окнами. — Но ты, пожалуй, и в ледяной воде сумела бы испепелить всё вокруг. Ты не ответила. Воздух режет лёгкие, мысли путаются тело наливается тяжестью. В груди стоял гул, будто сердце заработало заново, но его стук был связан уже не с тобой — с ним, с этим существом, с этим чудовищем. Ты посмотрела на мутную, алую поверхность воды — и, как всегда, не увидела там отражения. — Смотри-ка, — продолжил он, пальцами приподнял твой подбородок, вынуждая взглянуть прямо. — Чуть было не сожрала меня всего. Голос прозвучал ровно, почти холодно, словно он подводил итог подписанной сделки. Но глаза сверкнули алым огнём, и в этом блеске читалось то, чего он никогда не назвал бы прямо. Для него это и было признанием. Для него это значило любовь. Вода окончательно остыла, мерзлая, тяжёлая, пробирающая до костей. Ты попыталась двинуться, но мышцы ныли, тело ломило. Астарион заметил и хмыкнул с насмешливым оттенком: — Поднимайся, пока мы не превратились в кровавые сосульки. Слуги вряд ли оценят такую картину. У них и так сегодня полно работы. От услышанного ты закатила глаза. Он вышел первым, подал руку, помогая тебе подняться, хотя делал это с показной небрежностью — будто боялся, что забота будет воспринята как слабость. Алые капли стекали по его бледной коже, словно свежие разрезы, но он держался ровно, как всегда. Ты выбралась вместе с ним, и холодный воздух комнаты обрушился сильнее ледяной воды. А где-то в глубине сознания продолжал звенеть его голос, но с чувством, что ты себе сама это придумала: Ты моя равная.