Глава семьдесят четвёртая. Адская гончая

Тяжёлые алые капли стекают с тел, оставляя на коже тонкие дорожки, похожие на застывшие жилы. Воздух встречает ледяным хлёстом, и дрожь пробегает по твоим плечам; ты машинально обхватываешь себя руками, будто это способ укрыться от холода. Астарион замечает это мгновенно. Его губы трогает ухмылка — ни тени сочувствия, лишь лукавое удовольствие. Он встряхивает волосы быстрым, грациозным движением, словно отбрасывая лишнее, и лениво бросает через плечо: — Ну что, моя неудержимая, где же твой адский жар, когда он действительно необходим? Ты молчишь, сжимаешь губы. Зубы предательски стучат, и ненависть к собственной слабости лишь усиливается от того, что он видит твоё бессилие. У камина уже пляшет огонь: слуги позаботились заранее, оставив стопку полотенец и тёплые ткани, не решившись появиться лично. Ни одного взгляда, ни одного шёпота — только вещи, приготовленные для вас. Астарион берёт одно полотенце и с лёгкой небрежностью бросает тебе прямо на голову. — Вот, — произносит он тоном, в котором нет заботы, лишь насмешка. — Чтобы не покрылась инеем раньше времени. Ты срываешь ткань, раздражённо бросаешь её на пол, но затем хватаешь другое полотенце и закутываешься, пряча дрожь. Он же не спешит: остаётся стоять обнажённым напротив огня, позволяя теплу разогревать кожу. Его поза — тщательно рассчитанная, нарочито театральная, словно он снова играет перед воображаемой публикой. — Посмотри на себя, — замечает он, уловив твой невольный взгляд. — Всего лишь холод и ты готова сдаться. А я-то полагал, теперь ты стала крепче. Ты резко поднимаешь голову, ловишь его взгляд. — Я уже доказала это, — отвечаешь устало, но с твёрдостью. Он хмыкает, подходит ближе. Его пальцы легко касаются твоего подбородка, затем скользят к шее, по следам свежих укусов. Он смотрит внимательно, почти с холодным интересом, будто оценивает метки, оставленные на твоём теле. — Да. Доказала. — произносит он наконец. Уголок губ поднимается, но глаза остаются серьёзными. — Только помни, равная моя: я всегда готов испытать тебя ещё раз. Он отстраняется, берёт ткань и начинает вытирать волосы, будто в словах не было ни вызова, ни угрозы. В комнате трещит огонь, тепло постепенно возвращается, но напряжение, повисшее между вами, остаётся неизменным — густым и вязким, словно кровь на полу кабинета, из которого вы недавно вышли.

***

Ты сидела ближе к огню, завернувшись в грубую, но тёплую ткань, позволяя жару постепенно возвращать чувствительность к онемевшим конечностям. Влажные пряди липли к шее, капли стекали на грудь, оставляя тёмные следы на полотне. Всё тело было выжато, как пустая чаша, и всё же в этой истощённости таилось странное подобие покоя — зыбкого, но настоящего. Астарион не торопился. Его движения были демонстративны: он смаковал каждое прикосновение ткани к коже, каждую вспышку света на плечах и груди. — Обожаю эту тишину, — сказал он, откидывая влажные волосы назад. В его голосе звучала лениво-сардоническая нота. — Ни криков, ни крови, ни угроз. Только мы и треск поленьев. — он задержался, глядя на тебя с прищуром. — Жаль лишь, что она всегда столь обманчива. Ты тихо фыркнула, отворачиваясь к огню. — Мог бы хоть раз не разрушать момент. Он усмехнулся и, не издавая ни малейшего лишнего звука, подошёл ближе. Его шаги были мягки, как тень. Он сел на подлокотник твоего кресла, перехватил край полотна и принялся вытирать твои волосы — небрежно, словно забавлялся жестом, больше для собственного удовольствия, чем для твоего комфорта. — Хорошо, — произнёс он ниже и спокойнее, чем прежде. — Допустим, я уступлю. Ещё один вечер. Без игр и угроз. — его губы скользнули ближе к твоему уху. — Мы даже можем притвориться людьми. Ты повернулась к нему, приподняла бровь. — И как же это, по-твоему, должно выглядеть? Он выпрямился, кивнул в сторону аккуратно сложенной одежды. — Мы надеваем это, выходим в зал и садимся у камина. С бокалом вина. Ты будешь изображать, что пьёшь медленно, а я буду делать вид, что не подмешал тебе ничего лишнего. — его улыбка стала шире, опаснее. — Почти… человеческий вечер. На губах сама собой дрогнула ухмылка. — Притвориться людьми? После всего? Он положил ладонь на твоё колено и сжал его с той уверенностью, что превращала любой его жест в знак. — Почему бы и нет? — прошептал он, взгляд сузился. — В конце концов, мы всегда можем вернуться к своей истинной природе чуть позже. Ты выдохнула, позволив себе слабое, почти обречённое согласие. Мир по-прежнему пах кровью и вином, тело ломило от следов укусов и напряжения, но сама мысль о вечернем затишье — пусть даже обманчивом — казалась почти соблазнительной.

***

В камине алчно горели поленья, разбрасывая по большому обеденному залу золотистые отблески. Тени дрожали на стенах, сплетались на ковре, касались лиц, и казалось, будто само пламя пытается подслушать ваш разговор. Ты устроилась в кресле, подтянув ноги под себя, закутавшись в свободное тёмное платье, больше похожее на домашний халат. Волосы распущены, едва приглажены, но настоящая карта прошедшего вечера виднелась на твоей шее — следы укусов в сумбурном узоре, словно сам хаос отметил на коже свою территорию. Астарион сидел напротив, с кубком вина, выглядя почти так же небрежно. Простая рубашка, влажная ткань прилипала к ключицам, закатанные рукава, мокрые пряди, липнущие к вискам. Но под этой показной «домашностью» виднелось больше истины, чем хотелось бы: рваные следы зубов на его горле, на боку, на груди. Это были не метки любви, а отметины схватки, в которой ни один из вас не щадил другого. Он откинулся в кресле, сделал медленный глоток и, хмыкнув, не позволил тишине затянуться. — Помнишь тот проклятый склеп? — его голос прозвучал лениво, но в глазах сверкнуло. — Тот, где ты настаивала, что саркофаг с печатью обязательно нужно открыть? Ты закатила глаза. — Ты сам был первым, кто сказал: «А вдруг там сокровища?» Вампир коротко рассмеялся, кубок чуть качнулся в его руке. — Ах да. Великолепные сокровища. Десяток скелетов и облако ядовитого газа. Поистине королевский улов. Ты покачала головой, но губы всё же предательски дрогнули. — А вытаскивать тебя из этого газа пришлось мне, между прочим. Ты бы там и сгнил, если бы не я. — Верно, — склонил голову набок. — Моя доблестная героиня, тащившая меня за ноги, пока я кашлял так, что даже скелеты, должно быть, почувствовали оскорбление. Ты не удержалась от смешка, короткого, но настоящего. Он продолжил, словно смакуя каждую деталь воспоминаний: — Или вспомни тот поход в подземелья, где ты решила, что переговоры — лучший выход. Даже с гоблинами, которые уже тянулись к лукам. Ты вскинула бровь. — Я выигрывала время, чтобы найти выход. — Возможно. Но выглядело так, будто ты читаешь им лекцию о добродетели. — он поднял кубок в притворном тосте. — И знаешь, на миг я почти поверил, что они послушают. Ты фыркнула, поворачивая свой бокал в пальцах. — Если бы ты не сорвался и не кинулся в драку, они бы и правда прониклись. — Ах, любовь моя, — его взгляд скользнул к следам твоих зубов на его ключице, и улыбка потемнела, стала острее. — Признайся: иногда резня куда убедительнее любых слов. Ты качнула головой, но спорить не стала. Тишина между вами вдруг стала опаснее самой битвы. Слишком спокойной, слишком мирной, чуждой для вас обоих. Два тела, покрытые следами укусов и когтей, два бокала вина у огня и нелепые воспоминания о прошлых сражениях — всё это походило на жизнь, которую вы никогда не могли себе позволить. Почти счастье. Почти человечность. Но именно это «почти» — было самым коварным и темнейшим из соблазнов. Анкунин поднялся из кресла с той небрежной плавностью, что всегда таила в себе угрозу, и подошёл ближе к камину. Он провёл кончиком пальца по резной полке, будто проверяя на пыль, и с демонстративным нахмуриванием бровей разглядел «следы» запустения. Театральный жест — не более, чем игра, очередная маска для самого себя. Зал наполняло лишь потрескивание поленьев да ваши дыхания. Ты чувствовала, как голова, перегруженная событиями прошедших часов, будто набита ватой. Всё вокруг имело оттенок нереальности, словно жизнь, в которой вы оказались, была всего лишь иллюзией, созданной кем-то другим. Он пересёк комнату шагами, лёгкими и безалаберными, и остановился у небольшого столика у стены. Усевшись на край, болтая ногой, он выглядел скорее озорным мальчишкой, чем существом, держащим город за горло. В руках у него всё так был тонкий бокал с вином, но он не пил: только поворачивал его в пальцах так, чтобы свет камина отражался в рубине стекла. — Представь себе, — протянул он, словно смакуя звук собственных слов, и тем самым привлёк твоё внимание, — Я стал богом, и чем я занимаюсь? Сижу на столе, играю с бокалом и жду, когда ты удостоишь меня улыбкой. Скандал! Он резко откинул голову назад, хохотнув звонко и театрально, но смех его мгновенно оборвался. Взгляд скользнул к тебе — цепкий, холодный, слишком внимательный. — Но знаешь, — продолжил он мягче, почти заговорщицким шёпотом, — Мне это даже нравится. Что толку в троне и вечности, если рядом нет игры? А ты, моя дорогая, самая восхитительная из всех игр, что преподнесла мне жизнь. Он наклонился чуть ближе, улыбка его стала дерзкой, почти шаловливой, но в глазах таилась опасность. Ты молчала, вертя бокал в руках, и потом, наконец, произнесла, будто пытаясь вернуть разговор в более устойчивое русло: — Как дела в городе? Ты ведь целый день отсутствовал. Вознесённый поднял взгляд, возвращаясь из своих собственных грёз с такой скоростью, будто между ними и реальностью не существовало границы. В глазах мелькнула искра угрозы, прежде чем он заговорил, ровно и спокойно: — Совет. — он выдержал паузу, словно отбирая слова. — Они по-прежнему слишком заняты собственными интригами, уверенные, что я всего лишь одна из фигур на их доске. Но я уже держу их в руках. Ты медленно повернула голову, встречая его взгляд. Его улыбка изменилась: исчезла игривость, уступив место холодной, безжалостной линии. — Лорд Грейссон мечтает о большем влиянии, жаждет кресла правой руки главы на следующем заседании. Но он пока не понял, что ставки в этой партии мои, и победит в ней лишь тот, кто не побоится идти по костям. Он сделал глоток, неторопливо, и продолжил с оттенком доверительности, словно раскрывал личный секрет: — Им не нравится моё вмешательство, конечно. Но именно это и было задумано. Вскоре мне не понадобится их согласие — я стану тем, кто определяет правила. И если для этого придётся слегка их припугнуть… тем лучше. Ты слушала, и внутри росло странное ощущение: его слова звучали безупречно уверенно, но за ними угадывалась тень чего-то большего, скрытого. — А те, кто не поддерживает тебя? — тихо спросила ты, наклоняясь вперёд. — Совет далеко не весь на твоей стороне. Астарион засмеялся — низко, с иронией, но в смехе ощущалась глубина, которую невозможно было не услышать. — Мы все в сценарии, Хизер, — произнёс он, почти ласково. — Но разные роли имеют разный вес. Я никогда не строил иллюзий, что всё обойдётся без поломанных костей. Совет считает, что сможет использовать меня в своих мелочных интригах. Но я уже решил, кто будет сидеть за их столом… и кто уйдёт, не получив ничего. В его глазах вспыхнул алый блеск, что словно давало понять: его планы уходят куда дальше, чем он готов сейчас открыть. Но, тем не менее, он продолжил: — На самом деле Совет Четырёх, — произнёс он с усталым презрением эстета, будто упоминая трупную выставку, которую вынужден посещать из вежливости. — Скучнейшее сборище престарелых шавок. Они бесконечно препираются, тявкают друг на друга, уверенные, что их решения хоть что-то значат. Сегодня, например, потратили полдня, споря о налогах на рыбу. Рыбу, Хизер. — его голос обрел напускную театральность. — Город, переживший армию Абсолют, утопший в собственной крови, а эти «господа» до хрипоты обсуждают тухлую сельдь. — Сельдь, значит... — ты качаешь головой, едва заметно. — И ради этого ты тратишь время? Вы синхронно сделали по неторопливому глотку, позволив вину булькнуть в бокалах, он ухмыльнулся, смакуя абсурд. — Ну, есть ещё и Парламент Псов — стая мелких господ, воображающих, будто их визг способен перекрыть мой голос. Забавно наблюдать, как они мечтают о власти, но не понимают положение дел. Пришлось намекнуть парочке слишком шумных, что их дети могут не вернуться домой, если они не утихнут. Лишь лёгкий, холодный намёк — и как быстро он действует. Ты дрогнула от услышанного, но в голове не было даже намерения возразить. Его тон понизился, наполнившись ледяной корыстью, а в словах звучала откровенная гордость: — Я напомнил им, что корабли снова пришвартованы к пирсам исключительно благодаря мне. Без моих людей они всё ещё тонули бы в гнили и обломках. Каждый их вдох — моя щедрость. Каждая монета, текущая в казну, несёт мой знак. — усмешка стала шире. — Забавно, как быстро они забывают… пока не ткнёшь их лицом в очевидное. Он подался вперёд, глаза вспыхнули азартом, голос зазвучал мягко, скошено-заговорщицки: — Сегодня я перекрыл поставки масла в Верхний город. Толстосумы спотыкались в темноте, как крысы в погребе. Теперь они знают: свет в их окнах вспыхивает лишь по моей милости. — Интересно... — ты невольно хмыкнула, — Когда они решат, что твоя милость стоит слишком дорого? Он, откинувшись назад, театрально закатил глаза, будто утомлён собственным гением. — А затем, разумеется, снова встал вопрос преступности. Совет обожает изображать блюстителей порядка, но боится вынести мусор из собственного дома. Поэтому я, как всегда, проявляю великодушие. На улицах тихо, а те, кого называли «угрозой», находят новое пристанище в подземельях. Астарион поднял кубок и задержал взгляд на тебе, уголки губ изогнулись в довольстве: — Оттуда, собственно, я и кормлю тебя, моё сокровище. И всех прочих. Город получает порядок, я — покой на своих улицах, а ты — свежую кровь. Безупречная система, не находишь? Совершенно изящное равновесие. Ты ощутила, как под глазом предательски дёрнулась кожа — крошечный спазм, что выдавал то, чего ты не позволяла словам. Он откинулся глубже, с той самодовольной небрежностью, которая могла принадлежать лишь тому, кто привык диктовать правила, и добавил почти шёпотом, словно пробуя на вкус собственное изящество: — И самое утончённое в этом то, что они ещё благодарят меня. Представь себе — благодарят. Огонь в камине трещал слишком громко, будто насмехался над вашим искусственным вечером откровений. Тепло очага не прогоняло озноба, напротив — усиливало ощущение, что слова Астариона холоднее любого зимнего ветра. Ты крепче обхватила колени, пальцы побелели на ткани. Вино в бокале дрогнуло, будто от твоего собственного пульса. Мысль, что живые люди сведены для него к понятию «системы», сжимала нутро так сильно, что дыхание стало неровным. — Ты называешь это порядком? — твой голос прозвучал низко, сдержанно, но натянуто, как струна. — Для них это клетки. Для тебя — ужин. Высший эльф оторвал взгляд от кубка и изогнул губы в язвительной дуге. — А что в этом такого, любовь моя? — его тон скользнул почти в ласку, но каждое слово било звонче удара. — Эти люди грабили, резали, убивали на тех же улицах, по которым теперь ты можешь гулять спокойно. Я лишь… сменил распределение ролей. — Ты сделал из них скот, — выдохнула ты, слишком резко, чтобы успеть отмерить вес слов. Вампир прищурился, усмехнулся с откровенным удовольствием: — И всё же пьёшь эту кровь так жадно, будто никогда и не знала иного предназначения. Щёки вспыхнули, но не от стыда — от злости, которую он сам же и вызывал. — Я не просила этого! — голос сорвался, дрогнул. — Не просила превращать их страдания в наш ужин! Он всмотрелся прямо в твои глаза, и в его взгляде не было ни следа сомнения, ни искры сострадания — только горделивое, хищное удовлетворение. — Но ведь ты всё равно пьёшь, — произнёс он тихо, почти шёпотом, и именно этим — уверенностью, которая не требовала доказательств, — он раздавил твой крик сильнее любого удара. Тишина рухнула на комнату, тяжёлая, вязкая, непробиваемая. Лишь огонь продолжал жадно пожирать поленья, а твоя рука дрожала так сильно, что вино в бокале вот-вот должно было пролиться. — Ты говоришь, что я пью, — наконец выдавила ты, стараясь придать голосу твёрдость, которой сама в себе не ощущала. — Но, может быть, дело вовсе не в жажде. Может быть, я просто лишена права выбора. Анкунин приподнял бровь, и улыбка его заострилась, превратилась в тонкий оскал. — О, моя дорогая, — протянул он нарочито мягко, с той коварной интонацией, где ласка звучала как угроза, — У тебя всегда есть выбор. Никто не удерживает твоих рук на чужом горле, никто не склоняет твою голову к чьей бы то ни было шее. Всё это делаешь ты сама. Ты резко поставила бокал на стол, и вино всплеснуло, оставив алые следы на древесине. — Тогда, может быть, в следующий раз я выберу не пить. Он рассмеялся низко и хрипло, смех его звенел ледяным удовольствием, от которого по коже побежал озноб. — Ах, вот она — моя дерзкая консорт. — его голос стал густым, бархатным и в то же время ядовитым. — Заговорила о свободе, будто сама в неё верит. Но вспомни: твой первый укус был не моей милостью, а твоим собственным желанием. Желанием, что с каждой каплей только распаляется. Ты вскочила, но он уже оказался рядом, слишком близко. Его пальцы сомкнулись на твоём подбородке, властно, без права сопротивления, вынудив поднять взгляд к его глазам. — Попробуй отказаться, — прошептал он. Голос звучал не громче потрескивания дров, но весил, словно приговор. — И ты увидишь, как твой голод обернётся против тебя. Как твоя кровь — моя кровь — начнёт кричать изнутри, требуя большего. Его ладонь скользнула ниже, к твоей шее, по свежему следу от укуса. Взгляд вспыхнул алым, как огонь, и в нём не осталось ничего, кроме свирепой радости. — Ты думаешь, что я сделал из них скот. Но истинная клетка — вот здесь, — пальцы сомкнулись на твоём горле чуть сильнее. — И она будет твоей всегда, пока ты дышишь рядом со мной. Слова его падали тяжело, обрушивались безжалостно, сильнее любого удара. И в этот миг стало ясно: его власть держалась не на кандалах и не на темницах. Его истинное оружие — то, что он превратил твою собственную жажду в новые оковы. Вознесённый разжал пальцы, отпустил твоё горло и отступил на шаг. Ты осталась недвижима, взгляд упёрся в пламя, но слова сами сорвались с губ: — Ты говоришь обо всём этом, и обо мне в том числе, так, будто мы никогда и не были людьми... Он медленно обошёл тебя, движения его были неторопливыми, почти нерадивым, но в глазах мерцал блеск усталого торжества. — А разве они когда-либо были чем-то большим? — голос его звучал спокойно, даже буднично. — Подонки, убийцы, воры. Ты знаешь это не хуже меня, Хизер. Ты сама отправляла их сотнями к их богам. Разве не так? Ты прикусила губу, и внутри что-то болезненно дрогнуло. В памяти вспыхнули образы — крики, кровь, жертвы, принесённые во имя Баала твоими собственными руками. Ты втянула воздух, стараясь, чтобы голос не предал слабости: — Да, я убивала. Но это была ярость. Это был приказ… жажда, что рвала меня изнутри. Я не превращала это в систему. Астарион чуть склонил голову, и его улыбка стала холодной, хотя в ней проскользнуло странное подобие признания. — Вот именно. Ты убивала без метода. А я из хаоса создал закон. Скажи, разве это хуже? Раздражение смешалось с горьким согласием. Его слова обжигали именно потому, что в них была доля правды. Ты опустила глаза в пол и едва слышно произнесла: — Мы оба чудовища. Он тут же наклонился к тебе, носом почти касаясь твоей щеки. Взгляд его сверкнул адской сталью. — Да, любовь моя. Мы — чудовища. Но вместе с тем мы и хозяева чудовищ. И весь этот город рано или поздно вынужден будет это признать. Он легко отстранился и сделал глоток вина, будто только что произнёс изысканный тост. А внутри у тебя осталась та же гулкая тяжесть: ты не знаешь, что страшнее — его правда или твоя.

***

Огонь в камине трещал, будто внимал каждому слову. Ты уже почти позволила себе снова расслабиться, отгоняя мысли о его недавней хватке: сидеть напротив него, слушать привычные ухмылки и колкие поддёвки, обманывать себя мыслью, что это просто вечер. Но Астарион никогда не был создан для «просто» — он всегда находил способ царапнуть когтями под тонкой плёнкой уюта, выискивая, где лёд даст трещину. Он отставил кубок на столик, ещё миг покрутил его в пальцах, затем медленно откинулся в кресле. Слова тянулись лениво, но в голосе слышалась осторожность — та редкая интонация, с которой он касался лишь вопросов власти. — Ты знаешь, — произнёс он будто невзначай, — Я не могу не отметить одну любопытную вещь. Ты чуть склонила голову, ожидая продолжения, а внутри уже что-то сжималось. — Когда ты… изменилась, — он не стал искать мягких выражений. — Когда кожа разорвалась, а глаза загорелись так, что даже мне захотелось заглянуть глубже, посмотреть, что скрывается под этой оболочкой. Кубок в твоей руке качнулся, вино дрогнуло на грани пролива. — О, не притворяйся, моя любовь, — он усмехнулся, в голосе сквозило глумление. — Ты знаешь, о чём я. Тот спектакль, твоя демонстрация. Думаешь, я способен просто отмахнуться? Он наклонился вперёд, опёр подбородок на ладонь; в глазах его, блестящих в полумраке, было слишком много внимания, слишком много жадного интереса. — К тебе вернулся дар, — продолжил он мягко, почти выговаривая. — Дар, что пришёл не от меня. — последнее слово он подчеркнул незатейливой, мимолётной усмешкой. — И вот вопрос, Хизер: что ты собираешься с ним делать теперь? Образы вспыхнули в голове: багровая кожа, когти, Баал, его шёпот. Лёд в груди. Ты молчишь. Астарион откинулся назад, двигаясь размеренно, будто уступая пространство, но взгляд не отпускал. — Не пойми меня превратно, — он поднял ладони, как бы в шутовском примирении. — Я не тот муж, что ревнует к отцам, богам и прочим «конкурентам». Но это поистине занятно: Избранная Баала и невеста Вознесённого, кровь и кости, сплетённые в один безупречный узор. Его улыбка скользнула по губам, но мягкости в ней не было — только желание, только жёсткое стремление понять и удержать. — Мне нужно знать лишь одно, — сказал он тихо, почти ласково, но сталь в этих словах резала воздух. — Эта сила… принадлежит мне? Или обернётся против? Ты вжалась глубже в кресло, словно пыталась упереться спиной не в спинку мебели, а в саму реальность, чтобы та не расползлась под руками. Голова гудела, будто в череп вколачивали раскалённые гвозди. Баал скрёб изнутри, оставляя по стенкам огненные борозды боли; каждое слово, каждая мысль, которую ты пыталась собрать воедино, превращалась в новую пытку. Астарион наблюдал. Его улыбка оставалась лёгкой, почти насмешливой, как всегда в минуты твоих откровений. Но глаза были другими: кроваво-красный колодец, плотоядная внимательность, застывшее ожидание. Ты сглотнула, воздух застрял в горле, слова приходилось вытаскивать из себя насильно. — Ты хочешь знать правду? — голос дрогнул, но ты заставила его подняться выше, резче. — Хорошо. Баал давил сильнее, показывая картины: мертвенно-бледное лицо Шэдоухарт, кровь на его губах, твои друзья в криках и страхе, искажённое, уродливое лицо Астариона, склонённое над их телами. Ты вздрогнула, но не позволила этому вырвать тебя из равновесия. — Дары Отца… — слова скрежетали, зубы сжимались до боли. — Они ведь исчезли, когда я отреклась от него. В Храме. Тогда я думала, что всё, конец. Что я снова стала собой. Ты опустила взгляд на ладони, пальцы так сильно сжались, что побелели костяшки. — Но, вероятно, после сделки с Аверно… с меня будто сорвали оковы. Я хотела лишь одного — защиты от тебя. — последние слова сорвались шипением, голос ломался от злости. — А теперь… я боюсь, что способна действительно убить тебя. Каждая фраза царапала горло, и Баал внутри хохотал, рычал, упиваясь твоими признаниями. — Может, моё место и правда не здесь, — губы искривились, боль ударила в виски, зрение на миг поплыло. — Может, я должна сидеть в подземелье. За решёткой. Потому что я больше не могу обещать… что удержу контроль. Последняя реплика вырвалась почти писком; грудь вздымалась резко, дыхание стало рваным. Астарион не двинулся. Полуулыбка застывала на его губах — холодная, опасная. Но в глазах мелькнул иной отблеск: странная искра, в которой смешались жадное любопытство, желание и что-то ещё — не менее разрушительное. Ты сидишь напротив него, кутаясь в плед, наспех накинутый на плечи. Вино остыло в кубке, пальцы дрожат не от холода, а от тяжести, что давила на грудь после признания. Голос ещё саднил, словно каждое произнесённое слово продолжало обжигать горло. — Мне жаль, — выдохнула ты наконец, избегая его взгляда. — Но ты, как всегда, не оставил мне выбора. Его смех прозвучал коротко и сухо, как хруст ломаемой кости. Он откинулся на спинку кресла, медленно вращая кубок в пальцах и следя за игрой вина так, будто ответы скрывались в красной жидкости, а не в тебе. — Не оставил? — протянул он, и в голосе не было гнева — лишь усталое, почти насмешливое любопытство. — Ты говоришь так, словно я держал нож у твоего горла. Но всё куда проще. Ты всегда могла уйти. Астарион подался вперёд, взгляд ощупывал твоё лицо, выискивая слабые места. — Но ты не ушла. Ни в один из разов. Ты прикусила губу, и металлический привкус крови напомнил о недавнем — о том, как сама впилась в его шею, как пила, пока мир дрожал в спирали. И именно это сделало твой голос слабее, чем хотелось: — Потому что ты всё равно нашёл бы меня. Всегда находил бы. — Ах, — усмехнулся он вполголоса, с самодовольной ленцой, — И это тоже моя вина? Что ты оказалась слабее собственной решимости? Что всё время думала убежать — и каждый раз не делала этого? — Ты вынудил меня, — упрямо повторила ты, хотя слова звучали глухо, почти бессильно. — Я хотела защиты. Хотела хоть кроху свободы… но рядом с тобой её нет. Белокурый эльф поднялся. Движения были медленными, нарочито вальяжными, словно весь разговор был не исповедью, а сценой в его театре. Он подошёл ближе, наклонился, и его голос зазвучал с той самой смесью издёвки и желания, от которой в груди холоднело: — Может, в этом и есть твоя свобода, Хизер. В твоём выборе. Делить со мной кровь, ложе, тень. Быть здесь, когда могла бы быть где угодно. Его пальцы скользнули по твоей щеке — слишком мягко, чтобы это было лаской, и слишком умышленно, чтобы не быть издёвкой. — И разве не это — самое честное решение, которое ты когда-либо принимала? Ты ловишь себя на том, что каждый раз теряешь равновесие, когда встречаешься с его лицом. В этом взгляде нет вспышек гнева или привычной бравады — только холодная, спокойная уверенность, словно твои признания были для него не более чем сквозняк, случайный порыв, не способный поколебать его. Именно это спокойствие режет сильнее угроз: измывательство, возвышение над тобой без усилий. Ты отвернулась к окну, пытаясь найти в темноте улицы хотя бы отражение, которое принадлежало бы только тебе. Но даже там, в стекле, проступал только его силуэт, настойчивый и неотвратимый, будто сама твоя реальность не могла от него оторваться. — Хизер, — произнёс он мягко. Слишком мягко, непривычно для него. И потому слова ранили сильнее, чем если бы он выкрикнул их. — Ты сама загнала себя в этот угол. Я лишь открыл дверь и указал дорогу. В груди что-то болезненно сжалось, липкое и тягучее. Хотелось крикнуть, оттолкнуть его, заставить признать, что это не так. Но в тот миг его ладонь легла на подлокотник твоего кресла, и он склонился ближе. Слишком близко, как всегда. — И что же ты чувствуешь теперь? — его шёпот резал сухо и колко, но в нём слышалась низкая, тянущаяся обволакивающая нота. — Жалеешь? Боишься? Или… наконец признаёшь, что я был прав? Ты напряглась всем телом, как струна, но не отстранилась. Пальцы лишь глубже вжались в ткань пледа. Его лицо оказалось так близко, что одного движения хватило бы, чтобы разорвать это молчание, превратить его в удар или в поцелуй. Но ты резко поворачиваешься к нему, взгляд обострённый, губы дрожат от сдерживаемого яростного слова. — Прав… в чём именно? — выплёвываешь ты, почти сквозь зубы. Анкунин улыбается с небрежным самодовольством, губы холодно изогнуты, а в рубиновых глазах вспыхивает тёмный блеск удовлетворённого превосходства. Голос звучит резче, чем прежде, с той язвительной интонацией, которую ты ненавидишь сильнее всего. — В том, что ты всегда была угрозой, моя дорогая. Даже тогда, когда притворялась сдержанной. А теперь… — он делает паузу, смакуя слова, как редкое вино, — Теперь ты опасна по-настоящему. Слишком. Ты открываешь рот, чтобы возразить, но он не оставляет тебе пространства для ответа. С ленивой, но уверенной грацией тянется к твоим волосам, убирает прядь с лица. Его палец медленно скользит вдоль линии челюсти, спускается ниже, останавливается на свежих следах от его клыков. — Сломать тебя было моим замыслом, — произносит он почти равнодушно, будто речь идёт о бытовой детали. Внутри тебя холодеет, точно ледяной клинок разрезает изнутри. — Не из прихоти. Из необходимости. Чтобы у тебя не осталось ни силы, ни дерзости сотворить то, чего я не позволю. Он нажимает пальцем на отметину чуть сильнее, и в этом прикосновении смешаны боль и странный жар. Его тихий, довольный смешок режет слух, будто подтверждение собственной правоты. — И посмотри, чем всё закончилось, — голос его становится мягче, тягучим, но вкрадчивым, с хищным оттенком. — Я оказался прав. Ну же, признай, Хизер. — Ты лишь усугубил! — сорвалось у тебя, голос дрогнул, но в нём звенела сталь. — Раньше я могла винить в себе Баала. Могла винить твою власть. Но теперь?.. Ты выпрямилась, будто вытолкнутая изнутри силой, пальцы дрожат, ногти врезаются в ладони до боли. — Теперь я свободна. Ни твои оковы, ни его цепи не держат меня. У меня есть новая сила. Защита, выкованная в недрах Девяти преисподних! Или ты уже успел забыть?! Его лицо едва заметно изменилось. Полуулыбка сохранилась, но в глазах вспыхнул иной огонь — хищное внимание. Он играл удивление слишком старательно, чтобы ты поверила. — О, вот это неожиданность, — протянул он с притворной лёгкостью, будто речь шла о неудачном фасоне платья. — Сила, значит? И такая тайна всё это время была у тебя за пазухой? Какое разочарование, любовь моя. И как… стыдно. Ты почти не слышишь его слов. Внутри всё натягивается до предела, дрожь перерастает в отчаянное напряжение. — Я не виновата, — слова звучали глухо, как удары молота. — Никогда не была виновата! Это моя природа. Моё сердце — артефакт, проклятый дар моего Отца. Я никогда не просила этого! И вдруг мир раскалывается. Резкая, острая боль пронзает голову, словно когти впились прямо в мозг, царапая его до оголённой мягкой плоти. Ты вскрикиваешь, хватаешься за виски, зрение рассыпается белыми вспышками, будто стекло, разбитое изнутри. В ушах стоит гул, вязкий, гробовой, а сквозь него прорывается голос. Знакомый. Тот самый. Баал. Его шёпот раздаётся так оглушительно, что кажется — он не звучит в воздухе, а впечатывается в кости, в самую сердцевину. Каждое слово падает, как удар молота, протыкая сердце изнутри. Дитя… ты совершила это. Ты открыла ему своё сердце. Отдала самую страшную тайну самозванцу и шарлатану. Мужчине, что владеет тобой, как дешёвой игрушкой. Ты слаба. Ты неспособна хранить. Даже величайший из даров ты вытащила наружу, выставила, как тряпичную безделушку. Холод скрутил живот, дыхание стало прерывистым. Его слова не звучали — они прожигали, врезались в кости, и вытравить их было невозможно. — Замолчи… — прошипела ты, сжимая голову руками, будто могла выдавить его оттуда силой. Нет. Ты должна слушать. Ты — девчонка, дрожащая перед любовником. Ты мечтаешь о свободе, а уже ползёшь на коленях. Всё, что тебе дорого, ты предашь. Потому что хранить — не в твоей природе. Ты сосуд, что рано или поздно треснет. В судорогах ты сползла по креслу на ковёр и рухнула на колени. Горло стянуло, слова вырывались наружу, но ты сдерживаешь их, задыхаясь. Астарион наблюдает сверху вниз. Его лицо искажает знакомая ухмылка — в ней нет ни капли сочувствия, только холодное любопытство и жадный азарт. Он наслаждается каждым твоим движением, каждым рывком твоего тела. — Ну же, дорогая, — протянул он вкрадчиво, с вялым спокойствием, будто наблюдал за упрямым учеником. — Кто там снова роется в твоей головушке? Судя по твоим судорогам, это явно не Мизора со своими безвкусными репризами. Он видит тебя насквозь, — шепчет Баал, вбивая слова под череп. — Он знает, что ты сломана. Что сила — не твоя. Ты лишь оболочка. И оболочка обречена треснуть. — Хватит! — твой крик разрезал воздух, сорванный, хриплый, но отчаянно твой. — Ты ошибаешься! Я не слабая! Ты вскинула взгляд, и в тот миг он был уже рядом. Астарион склонился, протянув руку так, что его пальцы почти коснулись твоей щеки. Это не было лаской. Это было испытанием — холодной проверкой его собственности. — Боженька-отец снова давит? — произнёс он негромко, и губы его ядовито скривились. — Ох, я бы многое отдал, чтобы услышать, что именно он шепчет тебе сейчас. Ты рвёшься вперёд, но удар, предназначенный ему, уходит в сторону. Кулак с хрустом врезается в колонну, и мгновенно по пальцам расползается острая боль. Костяшки рассечены, кровь густо стекает по запястью, оставляя на камне тёмные следы. Дыхание сбивается, лоб упирается в холодный мрамор, а по щеке катится слеза — крик переполненного тела, которому уже некуда девать боль. Вознесённый остаётся рядом, наблюдает. Он не останавливает, не вмешивается — лишь приподнимает бровь, в его взгляде нет ни тревоги, ни сожаления, только внимательное, почти насмехающееся любопытство. — Прекрасно, — произносит он негромко, с ленивым изяществом. — Этот оттенок красного всегда шёл тебе особенно. В голосе — мягкость, но мягкость лукавая. Он наслаждается, смакуя твою беспомощную ярость, словно спектакль, поставленный исключительно для него. — Думаешь, этим можно что-то доказать? Мне, ему, самой себе? — продолжает он, шагнув ближе. Его пальцы легко касаются твоего запястья, окровавленного, дрожащего. — Ты разбила руку, любовь моя. Но не его власть. И уж точно не мою. От прикосновения по телу пробегает дрожь, будто он вложил палец прямо в открытую рану. Боль и гнев сплетаются в единый комок, сердце бьётся так стремительно, что грозит разорвать грудь изнутри. Вот она, моя дочь резни, — скрежещет Баал, глухо, как сквозь раскалённое железо. — Он смеется над тобой. Так разбей ещё. Разбей каждую кость, если уж это твой способ доказательства. Ты сжимаешь окровавленную руку другой, дыхание рвётся кусками, губы дрожат. Всё внутри орёт, требуя разрушать дальше, но сил больше нет. Его губы почти касаются твоего уха. — Успокойся, — произносит он медленно, с безжалостной уверенностью хозяина, а не с интонацией любовника. — Ты снова теряешь себя. Он легко поднимает тебя на руки и ты не сопротивляешься. Не потому, что он сильнее, а потому что внутри не осталось ни искры для борьбы. Всё, что ещё можно, — позволить себе погружаться в это ощущение: его грудь у твоей щеки, мерный ритм шагов в тишине коридора, запах бренди, перемешанный с розмарином и вином. Ты закрываешь глаза. Не только из усталости — так проще обмануть себя. Проще поверить, что сейчас он несёт тебя не как собственность, не как подвластную игрушку, а как женщину, которую любит. В груди теплеет чувство, хрупкое и непривычное, словно забытый уголь в холодной золе. В памяти вспыхивает недавний вечер — снег, его улыбка, неожиданная честность в словах, тепло ладони, сжимающей твою. Всё это казалось невозможным, и ты упрямо держишься за этот огонёк, даже когда он угасает. — Всё будет так, как должно быть. — произносит он негромко, почти себе под нос. В его голосе нет ни удали, ни нежности — только утверждение, которое не терпит возражений. Ты выдыхаешь и прижимаешься ближе. Впервые за последние пару часов тебе не хочется отстраняться. Пусть он прав, пусть всё, что связывает вас, — власть и зависимость. Но именно в этот миг, когда мир кажется тонким льдом, готовым треснуть под ногами, ты позволяешь себе верить, что в нём есть нечто большее. Астарион распахивает дверь плечом, без заботы о тишине, и несёт тебя к постели. Простыни ещё хранят тепло ваших тел, память вечера, которую ты сама не решаешься назвать ни счастьем, ни проклятием. Он укладывает тебя на мягкую ткань и опускается рядом, не размыкая рук. — Видишь? — шепчет он. — Даже в этом ты зависишь от меня. Ты не возражаешь. Не делаешь попытки освободиться. Ты позволяешь себе раствориться в этом, потому что это единственное, что ещё способно удержать смысл. Пусть эта любовь искалечена, изломана, уродлива, но она есть. И ты ловишь себя на мысли: если эта ночь станет последней, то ты примешь её именно такой.