Глава 16

— Малая, вы почему только что так переглянулись? — настороженно спросил Лещинский, поднимаясь из-за стола. — Кто такой Мигель, и почему ты так уверена, что он «вернулся»? Почему тебя вообще так сильно напугало возможное возвращение этого человека? Аня и Вильям резко вздохнули, отводя взгляд кто куда, а Катя резко напряглась, что было невооружённым взглядом видно — спина резко вытянулась в напряжённую струну, руки сжались в кулаки, а губы — в тонкую бледную полоску. Она опустила глаза, в которых зияла пугающая пустота. Гриша просканировал её взглядом, остановился на позе, которая позволяла Фогель уменьшиться в пространстве, поднял взгляд на лицо, от которого отхлынула вся краска и жизнь, и тогда ощутил, как сердце предательски рухнуло куда-то в пятки. В голове начали вспыхивать образы буквально несколько летней давности, когда перед ним сидел такой же призрак, оставшийся от малой, когда её изнасиловали и бросили умирать, вспыхивали её реакции на окружающих, на упоминание тех событий, на свой травмирующий опыт. Слишком много совпадений, слишком много идентичных реакций. Гриша делает шаг назад, втягивая носом воздух, и смотрит на Ефремову тяжелым взглядом, долго, пристально, пока спокойный лиственный лес буквально охватывает пламя, поглощает буря.

Нет. Этого не может быть, малая.

Может, Гришань… И нам всем осталось только принять это. Аня вздрогнула, ощутив мурашки, упавшие вниз по позвоночнику, крепче прижав к себе Катерину, позволяя ей вновь расслабиться, пыталась показать, что Катя не одна, отныне ни она, ни кто-либо другой в этой кухне не позволит школьнице падать в пропасть, из которой нет выхода, по мнению Кати. Ефремова погладила её по спине, чтобы успокоить, и сделала шаг назад, бросив взгляд на Вагнера, аккуратным жестом указывая в сторону дверей, потому что была уверена в своей протеже и в том, что она сможет. — Катёнок, мне нужно убежать, в кофейне очень много дел навалилось, нужно с одной проблемкой разобраться, но я на связи. Позвони мне, если захочешь, чтобы я вернулась. Я всё равно постоянно до ночи не сплю, как и бычок твой, так что не бойся меня разбудить. — Аня ободряюще улыбнулась. Что делать дальше, как бороться с такой поступившей информацией, не знал никто, всем нужно было немного времени, чтобы переварить это. — Вильям, отвези меня в кофейню, пожалуйста. Да, я знаю, что на машине, но мне ничего не помогло от боли в ногах. — Да, конечно, — глухо отозвался тот, вновь не потеряв лицо, оставаясь тем самым монолитом спокойствия. Его по-прежнему связывало обещание, он не имел права делать глупости, тем более такие, которые приведут к наручниками. И Кате сейчас было необходимо ощутить это самое спокойствие. — Ласточка, всё будет хорошо. Я не буду обнадёживать тебя тем, что ты могла ошибиться, потому что знаю — не могла, но я могу уверить тебя в том, что всё будет хорошо и всё обойдётся. У тебя есть мы, которые что-нибудь придумают. В лицее у тебя будет Гриша, которому повезло быть именно классным руководителем, потому что ты не будешь выглядеть странно, приходя к нему в случае, если будешь ощущать какую-то угрозу от него. — Ладно, спасибо вам. Вильям, иди, Аня ждёт. Я справлюсь. Постараюсь справиться, ведь я видела другую сторону жизни, знаю, как могло и может быть, если постараться. Возможно, спустя практически десятилетие, он меня даже не вспомнит. Всё-таки, почувствовав безнаказанность, он точно не остановился и жертв явно больше, чем одна я. Не думаю, что он ведёт послужной список своих похождений, — вышла, наконец, из транса Фогель, тихо отзываясь на обращение к себе. — Просто меня в очередной раз жизнь швыряет об землю с разгоном в тысячу километров в час. Ответить Вагнеру было нечего, поэтому он кивнул ей и вышел следом за Ефремовой. А Фогель безликой тенью проплыла на стул, который уже облюбовала, и села, роняя голову в свои ладони. Тяжело, было чертовски тяжело верить в хорошее, когда вот так резко и болезненно в твою жизнь врывается монстр, который отнял право на нормальное существование среди людей. И ещё тяжелее оказалось ощущать на себе резко похолодевший изумрудный взгляд, чувствовать, как резко упал градус в кухне. И так же сложно оказалось собраться с силами, чтобы выдохнуть правду, подтвердить то, что буквально пару минут назад Лещинский уже явно понял. — Потому что, кхм, семь лет назад, когда мы жили ещё в Кёльне, этот самый че… Монстр. Этот самый монстр — Мигель — изнасиловал меня, я могла умереть, у меня болело буквально всё, меня избили, уничтожили, а папа… Он выставил его героем, — начала Катя, сжав в своих пальцах волосы, натягивая их до такой степени, чтобы больно стало, потом дрожащим голосом продолжила: — Никак не наказали… Абсолютно. Его родители пытались все два года, пока мне было десять и одиннадцать, купить наше молчание, постоянно приходили, плевали, что я впадала в истерики, стоило им появиться в поле моего зрения. Тогда же папа перестал брать меня на светские мероприятия, объявив всем, что я очень больна после случившегося «горя», а потом умело уходил от неудобных вопросов. И вот, я бегу к тебе, Гриша, чтобы зайти к директору, узнать, что он хотел, оступаюсь на ступеньках — и лечу в руки чёртового монстра, который остался моим ночным кошмаром, а теперь — стал реальностью. Мне страшно. Почти десять лет прошло, а я каждый день из двух тысяч пятисот пятидесяти пяти боялась его, ненавидела и молилась, чтобы жизнь никогда больше нас не сталкивала. А теперь я нахожусь в убивающей меня реальности — где есть Мигель, но рядом нет отца, который смог бы меня укрыть в стенах дома и позволить доучиться на дому, если он задержится в России. Со всех сторон проклятый хвойник, со всех сторон меня убивают, царапают и душат хвойные ветви… Его сущность буквально везде! Везде! — Не надо, Воробушек, прошу… — Он не успел закончить, да и не пытался на самом деле, просто Грише было до одури больно смотреть на то, как хрупкую девушку начинает бить озноб, больно слышать надтреснутый голос, в котором сквозит многолетняя боль, страх и ужас от осознания, что такой маньяк вновь вернулся, нашёл её даже за несколько тысяч километров от места преступления, и ещё больнее стало, когда Катя закричала, кажется, зная, что в квартире стопроцентная звукоизоляция. — Катерина! Катя! Не надо — не убивай себя этим ещё больше, не давай ему повода тебя вспомнить, если он правда не помнит, не показывай ему страх и отчаяние. Потому что эта тварь, ощутив, что имеет над тобой такую власть — начнёт этим пользоваться. И тогда ему точно удастся тебя сломать, ты упадёшь в пропасть, в которую не хочешь падать. Но мне, Ане, даже быку под силу удержать тебя над ней и оттащить настолько далеко, что ты и не вспомнишь про всё это. Просто дай нам помочь, поверь в нас и то, что ты имеешь право на другую жизнь. Ведь именно за этим мы с малой решились свозить тебя на этот съезд фэнтезистов. Историк подошёл к ученице, вновь рыдающей в свои ладони, и присел перед ней на колено, мягко убирая руку от лица. Удерживая её за пальцы и склоняя изящную кисть вниз, чтобы она посмотрела на него, Гриша всем своим видом пытается показать, что не шутит. Да — ни он, ни Аня не могут просить у Фогель безоговорочной веры и доверия в целом, потому что он сам сделал девочке больно, а у Ани была причина очень недавнего знакомства. Но, чёрт, в данную секунду Лещинский ощущал такую сильную боль и сострадание, перемешанные с клокочущей яростью, что ему было, кажется, необходимо убедиться в том, что Катя сможет переступить через собственные страхи и барьеры, чтобы протянуть своим близким руку, за которую её смогут удержать. Сердце падает, а в груди всё сжимается, когда он ощущает, как на шее смыкается кольцо из руки, а ледяные пальцы ложатся на оголённый участок кожи, и такие же ледяные сжимают его ладонь. Сидит так, оторопело пытаясь осознать то, насколько Фогель доверилась ему, насколько хочет избавиться, наконец, от своих демонов прошлого, раз теперь висела у него на шее, обнимая и рыдая куда-то в сгиб шеи. Резко выдыхает через нос, боязливо опуская ладонь на хрупкую содрогающуюся спину, и меняет положение, опуская на пол и второе колено, чтобы уравновесить своё положение в пространстве. Гриша молчит, только ощущает, как глаза жжёт, как в носу щиплет от боли за неё, такую маленькую и беззащитную, но колючую, словно ёжик. Собственные реакции пугали, ведь ему никогда не было свойственно ощущать нечто подобное в отношении кого-либо, помимо Ани и Мурада. Лещинский не плакал даже на похоронах отца, который не справился с запущенной формой пневмонии. А теперь так сильно хотелось, словно кто-то дёрнул в нём рычаг «сострадание».

Я убью его, под асфальт закатаю, если он, сука, посмеет хотя бы шаг в её сторону сделать. Пусть только попробует приблизиться на опасное расстояние и как-то навредить. Не на тех напал, я не дам вновь сделать из Воробушка безликую тень, потому что хочу видеть её улыбку, хочу смотреть на то, как её прекрасные глаза светятся от счастья, а не отражают лёд Антарктики. Я больше не хочу видеть, как сильно ей больно, не имея возможности никак помочь. Сегодня — это был край. Я так испугался за тебя, Катя… Ужасно испугался, знала бы ты, насколько. Прошу тебя, больше не теряйся там, иначе я не смогу себя контролировать. Пожалуйста. Допусти хотя бы мысль, что мы не дадим тебя в обиду.

Судорожно думает Гриша, начиная размеренно покачивать Фогель в своих руках из стороны в сторону, чтобы успокоить. Не был он, конечно, уверен, что такое детское действие поможет, но об этом думать хотелось меньше всего. Самое главное сейчас для обоих было помочь Катерине прийти в себя и уложить её спать дальше, чтобы завтра настал новый день, и все из её окружения научились жить с тем, что теперь придётся глядеть не просто в оба, а в сотни раз сильнее, чтобы не упустить ни одной возможной попытки нападения от Шульца. Ощутив, как Пташка расслабляется в его руках, обмякая, словно тряпичная кукла, Гриша аккуратно придерживает её, поднимаясь на ноги вместе с ней, помогая ватным ногам держать её вес. — Верю, — обессиленно выдыхает Катя, смотря на него заплаканными глазами. — Тебе, Ане, Вильяму. Я верю в вас. И в Аду. У меня есть четыре стены и островка безопасности, которым нужно учиться доверять. Но я жутко боюсь, потому что ощущаю, что уже буквально нависаю над самой пропастью — один неверный шаг, движение — и я уже буду падать. — Верь, Катерина. Я не имею права у тебя этого просить, но всё-таки делаю это, потому что это единственная вещь в мире, которую я могу сделать на данный момент, — выдыхает историк, продолжая втягивать носом воздух, удерживая Фогель в вертикальном положении и уводя её в спальню, чтобы снова уложить. — Принц, уйди с дороги, ну честное слово. Воробушек, может, тебе дать таблетку, которую ты уже пила здесь в прошлый раз? — Я знаю, и мне очень хочется верить в то, что мы справимся, но я не могу. Сейчас — не могу. Мне тяжело от осознания, что мой многолетний кошмар теперь претворился в реальность, с которой теперь придётся жить, принимать. Этот страх и ощущение надвигающейся катастрофы будут со мной до самого конца, пока эта «группа» не уедет восвояси, — прошелестела Катерина, позволяя Лещинскому вести себя в сторону комнаты. — Не гони пса, он просто переживает, потому что чувствует, что что-то не так. А таблетку, как ты это назвал, не надо. Она не поможет, потому что это не седативные вовсе, я ведь права? Аня обманула мой мозг, когда это было необходимо. И это, на удивление, сработало. К тому же, она была права — мне нужно учиться контролировать свои кошмары, иначе они никогда не отступят. И, кажется, жизнь чётко даёт мне понять, что пора бы уже этим заняться. Ведь каждый теперешний день станет личным адом для одной такой невзрачной старшеклассницы. — Если нужно будет, то мы заставим эту проклятую группу убраться из нашего лицея, Катя. Вильям, я думаю, сможет надавить. — Гриша усаживает её на постель, откидывая предварительно одеяло, и хочет уйти, но останавливается, когда Фогель рассказывает, что догадалась о действии конфет. Повернулся вполоборота, и вымученно улыбнулся. — Так ты догадалась. Пока ты будешь отдыхать, расскажи мне, как ты поняла, что малая тебе совсем не таблетки дала? Я не буду тебя долго мучить, просто мне теперь действительно интересно. — Не заставите. По сравнению с ними даже Вильям не имеет такого влияния. Не ври хотя бы себе, пожалуйста, Гриша. После самообмана очень больно падать, и я этого уж точно не заслуживаю, — тихо сказала Фогель, медленно укладываясь и накрываясь холодным одеялом, поворачивая голову в сторону историка. — Как, спрашиваешь? Да легко. Тебе ли не знать, что седативные препараты полностью притупляют работу нервной системы, в моём случае, я стала просто амёбой, которая ничего не чувствует, но при этом не впадает в истерики, может жить. Но проблема была не в этом, а в том, что сразу после приёма таблеток мне не снятся кошмары. Вообще. Как только я выпью их, а потом лягу спать, кошмаров не будет. А в тот день мне просто очень сильно захотелось спать, но при этом мне приснился кошмар, из чего я ещё тогда смогла сделать вывод, что Анна на самом деле дала мне вовсе не таблетки. Просто, кажется, что-то успокаивающее. А ты, судя по всему, тоже знал, что это были простые леденцы, и молчал, партизан проклятый. Но я это так, с весельем говорю, ты не подумай, просто стараюсь отвлечься. — Умно, мы с малой об этом даже не подумали, — усмехнулся Лещинский, присаживаясь на кровать рядом с ней, чтобы не напрягать и так переутомившийся мозг Фогель. — Засыпай, Воробушек. Завтра наступит новый день, и нам всем предстоит его встретить, чтобы жить дальше. Катя улыбается ему, прикрывая глаза, и слышит, как Гриша собирается выйти, чтобы не беспокоить её сон, и успевает ухватить его за предплечье. Тот вздрагивает от того, насколько холодные у школьницы пальцы, но останавливается, сканируя взглядом бледное лицо, а потом понимает, что она ему что-то говорит, только едва слышно. Вздохнув, Потёмкин слегка пригибается к ней, чтобы расслышать, и волосы дыбом на руках становятся, а сердце вновь предательски сходит с траектории, когда до перегруженного мозга доходит её просьба, которую не получается не выполнить, как сильно бы ни кричал здравый рассудок. Вздыхает в очередной раз, радуясь тому, что свет в спальне погашен, потому что не придётся отходить надолго, учитывая, что шторы малышка попросила не закрывать, чтобы в случае кошмара быстро прийти в себя и осознать, что она уже в реальности, где нет места этим еловым ветвям, которые пробивают всё тело. Пару минут он просто стоит, ощущая чужие пальцы на руке, но всё же сдаётся и возвращается на край кровати, опираясь спиной на изголовье. Историку хочется истерично рассмеяться тому, что Катя возымела над ним такое влияние, что стала слишком часто появляться в его голове и, кажется, уходить оттуда явно не планировала, а теперь ещё и одной её просьбы остаться, чтобы ей было не страшно спать, хватило, чтобы он не просто остался, но даже не стал скидывать чужую ладонь со своей руки. Наоборот, с помощью нехитрых манипуляций, взял чужие холодные пальцы в свою ладонь, тем самым пытаясь согреть их, прикрывая глаза. Фогель зашевелилась, как будто пытаясь стать ближе, и замерла около своей руки, которую по-прежнему держал Гриша. Было странно и отнюдь не радостно ощущать внутри себя такие изменения, которые могли привести к чему-то такому, за что он уже не сможет быть в ответе. Его пугало то, насколько сильная в груди поднялась ярость, когда девочка поделилась, наконец, тем, что её тревожило уже столько лет, как и факт того, что Лещинскому захотелось под асфальт закатать этого мудака, если Катерина не ошиблась, если только тот попробует нападать. Пугало, что всего за месяц их знакомства ему стало совсем не всё равно, что же будет с ней дальше. И что пугало больше всего — у него не было ответа, почему ему не всё равно. Был всего лишь факт, с которым было невыносимо сложно ужиться, но с которым нужно было найти контакт, иначе он и сам имел шанс сойти с ума. И, кажется, пытаться совладать со своими мыслями и переменами проще всего именно в такой обстановке — в сумраке ночной спальни, согревая чужие тонкие пальцы, засыпая в полулежачем положении под аккомпанемент собственных страхов и непринятия.

***

Рабочий день начался с представления этой бригады из Германии, после которой Грише пришлось срочно набирать малой, чтобы подтвердить, что Катя действительно не ошиблась и Мигель входит в состав иностранной делегации, и, более того, из-за того что замену училке, которая попала в больницу с серьёзными проблемами со здоровьем в начале года, не успели найти, именно его попросили какое-то время помогать с проведением уроков, раз уж он единственный в делегации умеет свободно изъясняться на русском и немецком языках. И, что самое отвратительное, вести немецкий он будет как раз-таки в выпускных — девятых и одиннадцатых — классах, что вело к неминуемой встрече Воробушка и её главного кошмара в жизни с глазу на глаз, когда у неё, Кати, не будет возможности прийти за помощью, если он будет позволять себе лишнее. Оставалось дело за малым — сообщить эти новости самой Фогель и сделать это так, чтобы не выглядеть подозрительно ни в глазах детей, ни в глазах учителей. Сперва хотел подождать до конца учебного дня, или попросить малую, но увидел, что в расписании одиннадцатого «А» подвижки, и немецкий с ночным кошмаром у неё состоится уже сегодня. Накрыть с головой панике не позволил, а потому смог припомнить, что Кате и ему предстоит уехать в декабре, за неделю до конца учебной четверти, на конференцию по истории, и повод выдернуть её из кабинета, чтобы поговорить, появился сам собой, заставивший Гришу буквально лететь по коридорам, взлетать по лестнице, сокращая расстояние до кабинета физики. — Катерина, можно тебя на пару слов? — с порога начал Лещинский, показавшись в кабинете физики, сражу же пожимая руку учителю. — Это касается поездки а декабре. Пожалуйста, это очень важно. — Попала ты, подруга, с этой конференцией, — приободряюще кинула Ада, улыбнувшись, когда Катя поднялась из-за парты. — Вы её только поскорее верните, Григорий Александрович. — Конечно, Аделия, — отозвался историк, внимательно посмотрев на Двоеглазову, которая прекрасно поняла, зачем он попросил выйти с ним Фогель, которая действительно вышла из кабинета, останавливаясь около окна. — Катерина, только держи себя в руках, прошу тебя, ты не ошиблась. И, более того, у него попросили вести немецкий у выпускных классов до тех пор, пока их делегация будет в стране, как временную замену вашей учительницы. — Что?! Что… Как? Да как такое возможно? Он не имеет права ведь вести у нас, он не оформился и не сможет официально оформиться в министерстве образования. Его не могут допустить к работе с детьми. О чём думает Шрек? — Новость, озвученная классным руководителем, привела её в такое смятение, в такой тотальный ужас, что Катя ощутила, что ноги держать перестают, начиная падать, в последний момент успев взяться за подоконник, чтобы не подставлять Григория Александровича. — Ему сообщили про маленькую больную на голову старшеклассницу? Я пострадаю, Дева Мария, помяните моё слово, Григорий Александрович. Теперь он меня уничтожит… В пыль сотрёт, как только поймёт, что я — это я. — Не имеет, но кто мы такие, чтобы что-то высказать директору? — Гриша в смятении проводит ладонями по волосам, убирая чёлку с лица, и вдыхает, прикрывая глаза, чтобы придумать хоть что-нибудь, чтобы успокоить. Но даже он понимает, что Фогель права, в каждом своём слове — права. — Нет. Он не знает про твою особенность. Пока не знает, Катерина. И я не могу тебе обещать, что не узнает до твоего урока немецкого с ним. Поэтому, тебе придётся собрать в кулак все твои силы, желание жить полноценной жизнью и встретиться лицом к лицу с этим кошмаром. И для этого тебе придётся помнить, что, если ты дашь ему понять, что он имеет над тобой власть, ты точно пострадаешь. Катя опустила взгляд и, опираясь на свои руки на подоконнике, зажмурилась, сжимая пальцы. Она знала, что Лещинский прав, но не могла ничего с собой поделать, не могла избавиться от ощущения тотального ужаса, который охватывал всё тело с момента, как школьница оказалась перехвачена его руками, даже если это спасло её от сломанных костей и свёрнутой шеи. Грише было не под силу понять, каково это — столкнуться спустя столько лет с тем, что однажды тебя перемололо и уничтожило, с тем, кто безжалостно отнял право на нормальное существование среди людей и кто вынудил в столь юном возрасте оказаться на грани смерти. Ведь каждый раз, когда Фогель ощущала, что больше так не может, когда вновь думала или молила о смерти, она неизменно проклинала человека, который так поступил с маленькой девочкой. Грише было не под силу понять, что это такое, когда твой внутренний ребёнок рыдает от страха и ужаса. И теперь каждый из них двоих осознавал, что этого ребёнка, рыдающего кровавыми слезами, придётся заткнуть один раз и навсегда, чтобы не пострадала та Катя, которая выросла и смогла выдержать уже чёртовых семь лет со дня своей смерти. Окаменев в таком положении, уходя глубоко в свои мысли, школьница не услышала, как прозвенел звонок, а потому испуганной птицей дёрнулась, когда её руки коснулся классный руководитель, чтобы подтолкнуть к кабинету физики, сопровождая тяжёлым взглядом. Фогель вошла в кабинет и на деревянных ногах прошла обратно за парту, грузно рухнув за неё, роняя голову в сплетение своих рук. На вопрос учителя туманно ответила, что у неё просто разболелась голова от информации, которую ей принёс Григорий Александрович. И, в теории, совсем не обманула. Учителя. Двоеглазова же прекрасно видела изменения в состоянии подруги, поэтому подсунула той под руку записку с одним единственным вопросом: «Насколько всё плохо?». Катя опустила взгляд и притянула лист ближе, дрожащей рукой выводя ответ: «Тотальный кошмар». Этого было достаточно, чтобы Ада поняла, что над всеми, кто имел отношение к её подруге, сгущаются чёрные тучи. Но расспрашивать, пока шёл урок, не рискнула. Если бы лист с перепиской забрали — случился бы полный скандал, особенно, как только узнали бы, что обсуждали девочки молодого специалиста из иностранной делегации, а выносить своё прошлое, то, что он с ней сделал, Фогель бы не стала. — Знаю, у тебя миллион вопросов, Ада, — сразу же останавливает поток мыслей Двоеглазовой Катя, когда они выходят с урока. — Мигель будет вести у нас и у девятых классов немецкий. Либо до тех пор, пока реальную замену не найдут, либо целый месяц, пока эта его делегация будет в лицее. Григорий Александрович рассказал. И первый такой урок — сегодня. У нас подвижки, так что сегодня есть иностранный. Скорее всего для того, чтобы немцы познакомились со временной заменой. — Я догадывалась, что всё плохо, конечно. Но не думала, что настолько, — отозвалась та, подходя к подруге и обеспокоенно рассматривая её. — А тебе ведь предлагали английский, ведь немецкий тебе нахрен не нужен, ты ведь носитель языка. Нет же, рогом упёрлась. И теперь ты окажешься полностью уязвимой, потому что мои родители сразу же выбрали для меня английский, а больше у тебя соратников нет, да ещё и тупые все, в особенности Нина. Прошу тебя, Ласточка, если он вдруг решит выкинуть что-то из ряда вон — немедленно пиши мне, я смогу попросить у историка помощи. Он обещал мне твою защиту. — Я знаю, Ада. Видимо, именно по этой причине наш класрук и решил прийти и сразу рассказать об этом. Я должна не потерять лицо и уж тем более сознание перед ним, иначе, как говорит Григорий Александрович, дам ему понимание, что Мигель до сих пор имеет надо мной власть, ведь управлять человеческим страхом и ужасом — проще простого. Только осознание такого развития событий никак не помогает прекратить дрожать от одной только мысли. — Я буду рядом, что бы ни случилось, Ласточка. Мы научим тебя летать заново, обещаю, — приободряюще улыбнулась Двоеглазова, забирая с собой подругу на географию. Которая пролетела стремительно, как и оставшиеся два урока, неумолимо приблизившие немецкий. Адель решила проводить свою подругу до кабинета, чтобы как можно дольше не оставлять её там одну, боясь того, что может случиться, стоит прозвенеть звонку, поэтому зашла в кабинет вместе с Катей, провожая её до самой парты под насмешливые взгляды одноклассников. Оценив то, насколько заторможенно происходят привычные действия, Двоеглазова присела перед партой и взяла пальцы Фогель в свои, несильно сжав их. — Всё будет хорошо, мы рядом. — Я как-то не очень уверена, что всё пройдёт нормально. — Это потому, что тебе придётся встретиться лицом к лицу с монстром, но помни, они не все такие уж страшные, какими пытаются казаться, и против каждого есть управа и способ победить. — Ада улыбнулась, правда, ей пришлось стремительно вскочить на ноги, когда раздался звонок. — Я побежала, если вдруг что — пиши. Помни, что я могу помочь. Вылетая в двери, та едва не снесла их новоиспечённого «учителя», отшатываясь от него, окатив таким презрительным взглядом, что Шульц невольно поёжился. На него от роду все смотрели либо с восхищением, либо с уважением и страхом. Приподнял чёрную бровь, желая поинтересоваться, чем же он так провинился перед ней, просканировав взглядом с головы до пят, но даже губ разомкнуть не успел — девчонка сорвалась с места и спринтанула в противоположную от него сторону. Вспомнила, кажется, что где-то минуту назад было оповещение о начале занятия. Пожал плечами, насмешливо фыркнув, и вошёл, наконец, в кабинет. — Сидите, прошу вас, милые дамы. Пока я здесь и буду вести у вас — вообще попрошу не вставать на моих занятиях, — с выраженным акцентом произнёс Мигель, кидая журнал на учительский стол, разворачиваясь к группе, которая действительно состояла только из девушек, можно сказать — где восемь девочек и всего три мальчика — и опёрся на стол поясницей. — Не буду сегодня нагружать вас обилием родного языка. Я приехал, как предприниматель и бизнесмен, поэтому, если вам интересно что-то из области, как стать миллионером в шестнадцать — спрашивайте. Сегодня можно. Ребята переглянулись, с какой-то опаской посматривая на замену их привычной училки-душнилы, по их мнению, но всё-таки призадумались, пока разглядывали его. Высокий, темноволосый, с небрежной укладкой — как будто на скорую руку — в очках, да ещё и одет, как с иголочки. Выглядел он по-настоящему, как юный предприниматель, но группа, которая состояла из Нины и практически всех её приспешниц, подумала явно не об этом. Но Кате до них дела не было. Она была «спрятана» за спиной одноклассника, потому могла безопасно для себя окатить свой ночной кошмар взглядом, при виде очков подумав, что неплохо было бы, чтобы зрение его упало после того, как кто-нибудь съездил ему по лицу. Когда посыпались первые неуверенные вопросы, Шульц сел за стол, закидывая ногу на ногу, и медленно просканировал помещение взглядом, бегло отвечая на все вопросы. Когда прозвучал вопрос, как к нему обращаться, ведь сам он не представился, Катя тихо прошептала в унисон его ответу: «Мигель». На вопросительный взгляд школьников засмеялся, объясняя, что у него нет отчества, как и у большинства коренных немцев, поэтому к нему только по имени, но, раз уж «устав», на «Вы». Правда, от скуки и вялости своих огрызков, как он нарёк выпускников у себя в голове, Мигель открыл журнал, чтобы посмотреть успеваемость этих отпрысков в изучении своего родного языка. Пока чёрный взгляд не наткнулся на кричащее имя, от которого в висках больно прострелило, вынуждая Шульца поморщиться, зажмуриваясь. Это было так давно, когда после гнева отца он пролежал в больнице несколько месяцев, потому что Фогель сообщил его предкам, что их «отродье» сотворило, но не смог настоять на своём, потому что его родителям известна какая-то душещипательная «тайна», которую Алексей очень уж хотел сохранить, а образ напуганной и уничтоженной девчонки встал ясным наваждением перед глазами.

Несомненно, это была именно ты. Вот, почему ты так посмотрела на меня, когда я поймал тебя на лестнице, вот, почему ты так стремительно бросилась бежать.

С дьявольской ухмылкой подумал Мигель, медленно поднимаясь из-за стола, чтобы была возможность окинуть учеников внимательным взглядом, выискивая ту самую девчонку, желая наткнуться на тот самый взгляд перепуганного оленёнка. И взгляд, наконец, спотыкается об алые пряди в косичках, поднимаясь выше, чтобы перехватить мгновенно опустившийся взгляд.

Вот ты где, значит. Ну что ж, веселье только начинается.

— Ну здравствуй, das Opfer, — раздалось прямо над головой на немецком сленге, чтобы поняла только она, такая же носительница языка. — Добро пожаловать в Ад.