Глава 18

Лето в Милане всегда поражало своей теплотой и духотой, от которой, казалось, спасения просто не было. Поэтому многие дети центрального района прятались в такие дни по домам или убегали в ту его часть, где дома позволяли на полдня лечь густой тени между ними, в которой мало-мальски было свежее и прохладнее. Благо, жизнь в историческом центре позволяла иметь места, в которые можно было уходить, не боясь, что тебя посчитают за вора или бродягу. Здесь, пока ты мал и не вошёл в рутинную жизнь работяги, особо не ощущалось деление между золотыми детьми и теми, которые появились в трущобах, а потому играть постоянно было с кем, но стоило тебе оказаться взрослым, который способен себя обеспечивать — ты становился изгоем, поэтому Стефани никогда не показывалась на улице без надобности сходить на Виа Монтенаполеоне — главную торговую улицу их района, где всегда находились такие бутики, стоимость вещей в которых на тот момент для неё представляла собой стоимость целой человеческой жизни. Стоило Вагнер покинуть стены дома, чтобы добраться до торговых лавок, дети начинали тыкать в неё пальцами, тихо переговариваясь и посмеиваясь, ведь знали — она не понимает. Все в округе знали, что эта женщина — простая туристка, которая приехала в Италию на каникулы после окончания медицинского университета, и должна была, по приезду домой, начать интернатуру. Многие жители района, в который Стефани забрал Ринальди Джакомо — её знакомый, с которым закрутился стремительный и горячий курортный роман — знали о том, каков он на самом деле, и во многом просто сочувствовали глупой девушке, которая поверила в сказку о принцах. Но те, кто не пытался насмехаться над её глупостью, никак не могли помочь, ведь туристка совсем не понимала итальянского, а на английском не изъяснялись уже они, хотя и жили в центральном районе Милана, куда чаще всего и стекались путешественники по миру. Но сказка длилась недолго, ведь за месяц, который был у Стефани для того, чтобы отдохнуть и вернуться для прохождения интернатуры в ведущей клинике Германии, счастливыми и светлыми оказались только первые дни и, максимум, полторы недели, в которые Стефани ещё могла терпеть своего пьяного принца, который стремительно оборачивался чудовищем. Их бурные ночи, проводимые в полном экстазе, стали сгорать и оборачиваться пеплом, а с её головы быстро и беспощадно стали слетать, трескаясь, розовые очки. Которые запоздали с тем, чтобы дать ей разглядеть монстра за маской принца, и заплатить ей за это пришлось явными синяками и, как выяснилось уже позже, по её возвращению домой, так и не погуляв нужное время, переломом предплечья. Стефани хорошо запомнила, как этот человек не хотел отдавать ей загранпаспорт, как только она заикнулась о том, что ей нужно вернуться домой, и совсем слетел с катушек, когда додумал себе несуществующего мужа и, в принципе, семью своей новой пассии. Спустя какое-то время та поездка стала забываться, но, спустя два месяца постоянной тошноты и нежелания признавать очевидное, одна из подруг, которая проходила вместе с Вагнер интернатуру, принесла ей пару бумажек со словами: — Стеф, прекрати отрицать очевидное. На, возьми вот, и как только сделаешь — сразу сходи к нашему врачу-гинекологу. Понимая, что Лисэль не отстанет, Вагнер действительно сделала то, что та просила. И тогда отрицать очевидное стало невозможно, мир для перспективного кардиохирурга рухнул, а понимания, что теперь делать дальше — не было. Родители Стефании погибли за полтора года до того, как их дочь получила диплом узконаправленного врача, и потому весь страх и ужас от осознания, что внутри неё зреет и будет расти новая жизнь, пройти и перерасти пришлось самостоятельно. Понимая, что спасение чужих жизней для неё было всем, а теперь она имела все шансы это всё потерять, женщина задумалась о том, чтобы просто избавиться от плода, пока он был совсем мал, и продолжить обучение в интернатуре, ведь больше всего она ждала именно этого, чтобы ей позволили, наконец, вести самостоятельную практику, как настоящего врача-кардиолога. Но руководитель её интернатуры, как и президент больницы, убеждали, что ей без проблем позволят доучиться и пойти выше, ведь у неё уважительная причина, с которой отчислить или запретить доучиться никто не имеет права. И ещё одна попытка, кажется, убить малыша, случилась, когда Стеф решила сообщить бывшему любовнику о том, что у него будет сын, но Джакомо ей никак не ответил и даже не вышел на связь. У неё началось кровотечение, врачами было принято решение срочно оперировать молодую мать, срок позволял делать кесарево, потому оперативная работа врачей позволила спасти и мать, и ребёнка. А сам Ринальди уже через несколько дней после извещения о том, что у него будет сын, вылетел в Германию по адресу, который Стеф оставляла ему ещё много месяцев назад. Но не успел, и пришлось ему сидеть в зале ожидания клиники с огромным букетом цветов, всей душой надеясь на то, что врачам удастся спасти его ребёнка и «женщину, которую я люблю». Когда к нему вышли и сообщили, что Стефани прекрасно перенесла операцию, а мальчик родился крупный и совершенно здоровый, Ринальди едва не сошёл с ума от счастья. Как можно было спокойно отреагировать на то, что только что стал отцом, да ещё и мальчика-первенца? Долго тогда он сидел у её кровати, вымаливая прощение и обещая, что всё отныне будет хорошо, после чего прямо там, в больничной палате, пока женщина держала его сына на руках, сделал предложение, дав слово, что если ей так будет спокойнее, то они, конечно, останутся жить в Германии. Хотел сделать всё по правилам, попросить у родителей руки их дочери, и едва устоял на ногах, когда после выписки, попросив посидеть с сыном Лисэль, Стефани привезла своего жениха на кладбище Мелатен. Джакомо до последнего надеялся, что она хочет показать ему это место, как достопримечательность, но нет. Вагнер привела мужчину на две красивые ухоженные могилы, на плитах которых было написано, что это её родители. Так он «получил» благословение, и уже спустя месяц они скромно расписались, а Ринальди сообщил, что не намерен возвращаться в Италию и остаётся с семьёй в Кёльне. Так Вильям обрёл полноценную семью. *** — А воспитывать этого ублюдка ты не пробовала, Стефани? — воскликнул Джакомо, неконтролируемо жестикулируя, чем пугал сына, которому было всего семь. — Он крадёт у родителей деньги, а ты его покрываешь! Кто поверит в ту чушь, которую он несёт?! Ты целыми днями пропадаешь в клинике, я тоже работаю, с ним постоянно Лисэ. Ему мамаша нужна, которая мозги вправит, а не какая-то чужая шалава! — А воспитывать нашего сына ты не пробовал, Джако? Ты обещал мне. Включи мозги и вспомни, что ты обещал мне восемь лет назад! Вспомни, почему я скоропостижно покинула Италию, когда мы только встретились с тобой! Ты снова превращаешься в такое же чудовище, — преспокойно сказала та, игнорируя громкий тон мужа и протягивая руки к мальчику, чтобы обнять и успокоить его. — Чушь несёшь сейчас только ты. Вильям, расскажи, пожалуйста, ещё раз, откуда у тебя эти деньги? — Я помогал Лисэль с уборкой, как всегда делал, когда вы с папой были на работе, пришёл в коридор, чтобы убрать пол, и обратил внимание, что возле тумбочки лежат деньги, много денег, тогда я положил их в карман и продолжил убираться, я знал, что отдам денюжку, как только ты придёшь с работы, — дрожащим голосом сообщил Вильям, позволяя матери себя обнять. — Но папа увидел, как они выпали из кармана, и моментально избил меня по рукам. Я не чувствую свою ладонь, мама. Что я сделал не так, если даже тётя Лисэль подтвердит, что я всегда был у неё на виду и она видела всё, что я делал. Включая коридор. Почему дядя, которого ты выбрала в мои отцы, так со мной поступает, почему папа меня не любит? — Сынок… — слова маленького Ринальди больно проехались по сердцу, вызывая характерное пощипывание в носу, тогда как к мужу поднялась лишь волна злости и ярости, которую нельзя было показывать при ребёнке. — Доволен? Я у тебя спрашиваю, какого чёрта ты молчишь, доволен теперь? Твой сын считает, что ты его не любишь. Кто ты? Кто ты вообще такой, чтобы бить мою кровь и плоть? Только и делаешь, что ноешь, как ты устал, бедный, на работе ешь и спишь, на сына тебе всё равно. Но почему-то, вместо того, чтобы хоть иногда уделять ему время, ты смеешь поднимать на него руку. Если это повторится ещё хоть раз — помяни моё слово, Джакомо, я подаю на развод и в судебном порядке лишаю тебя родительских прав. И свободы. Помяни моё слово. Обратись к врачу, раз не способен контролировать свою агрессию и монстра внутри себя, даже если обещал мне. Ты поднял на меня руку в приступе собственной слепой агрессии, но трогать моего сына я не позволю. — Да как ты смеешь так разговаривать со мной? Ты кто такая, чтобы в таком тоне разговаривать с мужем? — совсем озверел итальянец, бросаясь в сторону жены, но натыкаясь на маленького сына, который встал на защиту матери, выступая своеобразным «буфером» между неадекватным отцом и человеком, который безоговорочно его любил. — Прочь с дороги, отродье. Пространство квартиры прорезал крик матери, чьё сердце едва ли не остановилось, когда её кровь и плоть, когда самое дорогое, что появилось в жизни Стефани, отлетело от не рассчитанного по силе удара, и ударилось об острый угол стола, а на пол моментально брызнула красная жидкость. Вагнер едва не потеряла сознание от вида крови, хотя, закрыв ординатуру, стала одним из подающих надежды кардиохирургов и за всю историю работы с людьми видела намного более ужасные вещи, сталкивалась со смертью, но то были чужие люди. А теперь перед ней лежал её сын. Не двигающийся, с сильным рассечением головы, в луже собственной крови, и она не могла взять себя в руки — в дрожащие от ужаса и паники руки — и перестать глупо смотреть на то, как Вильям умирает. Последний раз в таком состоянии Стеф была, когда впервые под её руками во время реанимации умирал пациент, а ей сказали прекратить реанимационные действия, потому что они уже не приведут к результату. Так сильно она была напугана и оглушена, когда впервые в операционной аппарат, из-за ошибки врача, возвестил о том, что сердце ребёнка не выдержало и остановилось. Но это всё было не то, они не были для неё жизнью, целым миром, ради которого хотелось и нужно было вставать по утрам. — С… Стеф, я… Я не хотел. — Вид умирающего сына привёл итальянца в чувство, а уже его обречённый глухой голос заставил очнуться и броситься к ребёнку мать. — Что я наделал… Господи, что я сделал… Я не хотел. — Заткнись, Джакомо, — предупреждающе бросила Стефани, падая на колени около сына, сразу же начиная оказывать первую помощь. Вот чему её точно научила медицина — быстро брать себя в руки. В особенности, когда от тебя и твоих действий зависит человеческая жизнь. — Вызывай скорую, что ты встал?! Мой сын умирает, какого чёрта ты просто смотришь? — рявкнула Вагнер, полностью сосредотачиваясь на сыне. Кровь была уже везде, под головой, рядом, на углу стола, об который он ударился. И Стефания прекрасно осознавала, что если в ближайшее время скорая не появится — Вильям не выживет из-за обильной кровопотери. Теперь она не имела права давать слабину, не могла больше сидеть и молча смотреть, как всё это происходит у неё на глазах. Сказка вновь стремительно оборачивалась кошмаром, сердце билось о грудную клетку раненой птицей, а Стефани предстоял ещё один невообразимо тяжёлый выбор — наказывать ли мужа, или в третий раз поверить, что он действительно не хотел. Руки действовали на автомате, за столько лет практики привыкнув к необходимым действиям, а голова всё больше наливалась свинцом, ведь ответ она должна получить и принять, пока скорая едет к ним. Пока её сын лежит на её коленях. Бледный, с синими кругами под глазами от слёз, которые выплакал, когда Джако избил его по рукам, едва дышащий, который просто хотел поступить правильно и отдать маме деньги. Который теперь сражался за право выжить с собой и скорой. Весь её мир в эти секунды сошёлся в одну пульсирующую точку, которая прямо кричала, чтобы женщина зажмурилась, но Вагнер не могла. Боялась, что стоит ей закрыть глаза — и сердце мальчика остановится у неё на руках. Все звуки мира затихли, время потеряло свой ход, и только мать была подвижна, безумно прислушиваясь в наступившей звенящей тишине — не осознавая, что это не в их родной кухне стало тихо, эта тишина в её голове — к дыханию сына, и к своей руке, ладонь которой покоилась на грудной клетке, чтобы ощущать слабое биение об неё. Джакомо пытался достучаться до жены, упал на колени, чтобы в очередной раз долго и упорно вымаливать у неё прощение, но реакции не было, до неё просто не доходил смысл его фраз, мозг не мог распознать эти волны, а потому не прогружал организм для ответа. Погружённая в настоящий вакуум, сходящая с ума от пробирающей до костей боли, Стефани очнулась и вскочила, когда до её ушей донёсся ещё далёкий звук сирен. Сердце и интуиция матери подсказывали, что это их врачи едут, что эта сирена предназначена для неё. Собрав всю свою недюжинную силу и волю, Вагнер подняла сына на руки и бросилась на улицу, чтобы не терять более ни минуты. Не осознавая ни где она, ни что она, женщина, смогла, наконец, найти единственно возможный ответ на её терзания. Джакомо Ринальди должен быть наказан и лишён родительских прав. Они вдвоём — разведены. А Вильям — выжить. Поэтому, едва показалась машина, а медики начали задавать вопросы, Стефани без страха, без боли — вся она была направлена на сына — сообщила, что у Вильяма могут быть повреждения тканей руки, а также о том, что его избил отец. И сделал это намеренно, отдавая себе отчёт, что перед ним стоит сын. А потом добавила, что для него характерно вести себя агрессивно и неадекватно. Все ответы были приняты и молча учтены, как тогда думала женщина, но оказалось, что уже через десять минут после того, как скорая увезла мать с ребёнком, в квартиру заявилась оперативная группа, Джакомо без сопротивления сдался им, и к следствию был полностью готов. Единственной его просьбой оказалось сообщить ему, что с сыном. «Кома». «Этого не могло случится». «Что я наделал?» «…Таким образом, суд постановил: лишить Ринальди Джакомо родительских прав за нанесение тяжкого вреда здоровью родному сыну Вильяму Ринальди и признать подсудимого виновным в нарушении параграфа 1631 Гражданского кодекса и параграфа 223 уголовного кодекса Федеративной Республики Германия «Нанесение тяжкого вреда здоровью» и назначить ему наказание в виде лишения свободы, сроком на семь лет и обязать подсудимого выплатить штраф в размере…» «… Какого чёрта! Я невиновен!» «… Вы можете подать апелляцию в апелляционный суд, но не позднее, чем через неделю после настоящего решения суда». Тот день в зале суда Стефани практически не помнила. Всего-навсего урывками, помнила, как судья объявлял приговор, как Джакомо понимал, что теперь его жизни конец, как кричал и угрожал ей, что обязательно заставит её пожалеть, что привело к запрету от судьи этому человеку даже приближаться к бывшей супруге и сыну в судебном порядке, иначе он снова и снова будет крупно влипать. Она не помнила, как выходила из здания суда с огромной дырой вместо сердца и души, но хорошо врезалось в память, что был сильный ливень, поэтому женщина сильно замёрзла, пока смогла поймать такси и доехать в больницу к сыну, который за месяц так и не открыл глаза. И очень хорошо Вагнер запомнила, как после смен, которые бывали по тридцать шесть часов, неслась в больницу к Вильяму, и дежурила там, пока не засыпала, в надежде, что он откроет глаза. Чудо случилось только спустя два месяца после оглашения срока в зале суда, когда измождённая переживаниями, кошмарами и страхами мать вновь примчалась в детскую больницу сразу после тяжёлой операции, которая проходила с осложнениями. Женщина запомнила, как к ней стремительно бежала медсестра, с которой они подружились, раскинув руки для объятий, ловя в них Стефани с выдохом: «Вильям пришёл в себя. Состояние стабильное», как в счастливом беспамятстве бежала в палату и как долго-долго обнимала сына, не позволяя всё же течь слезам, чтобы только не пугать мальчика. Жизнь пошла своим чередом, всё налаживалось, кроме того, что, забыв всё, что на самом деле привело к его коме, Вил бесконечное количество раз спрашивал про отца, и лгать ему, что Джакомо уехал по работе, стало невыносимым. Стеф, наконец, решилась признаться своей кровиночке, что он «нашёл новую семью и ушёл к ним, а они теперь будут только вдвоём». Озвучить практически восьмилетнему сыну правду о том, что его отец сидит в тюрьме за то, что довёл его до комы, Вагнер не смогла. Но её сын был умён, а потому больше ничего не стал спрашивать. И сердце матери успокоилось. До тех пор, пока даже в новом районе, куда они переехали сразу после трагедии, не поползли слухи о том, что Вильям брошенка, и мальчик не начал закрываться в себе. Она пыталась его учить не обращать внимания, рассказывала, что злые дети просто завидуют тому, что он растёт самый красивый и умный, вот и пытаются задеть, но ничего не помогало. И самым сильным кошмаром в их отношениях стал переходный возраст. Вильяму было шестнадцать, когда он попал в компанию, в которой научился курить, материться и пить, где преобладали агрессия и неуважение к ближнему. Вагнер решил заменить отсутствие отцовского «воспитания» улицей. Но кажется, ослеплённый своим гневом на Джакомо, не мог разглядеть и понять, что улица всегда воспитывала, воспитывает и будет воспитывать дикарей, которые, в конечном счёте, не хотят что-то менять, даже если им дают такой шанс. Но всё меняется, когда в одной из потасовок, его так называемые «друзья» опускаются до того, чтобы изнасиловать девушку. Тогда в первый раз проявилась вспышка агрессии, во время которой Вильям серьёзно избил тех двоих, которые это сделали, и которого отмазали от тюрьмы родители девочки, которые отдали все свои деньги, чтобы нанять хорошего адвоката. Из всей той истории он вынес урок, и ему посчастливилось, наконец, обрести себя и понять, чего же он хочет на самом деле. С шестнадцати лет Вильям понял, что его ждёт юридический вуз страны, и что он обязательно станет «таким же топовым юристом, как дядька, который отмазал меня от тюрьмы, сказав, что поступил бы на моём месте абсолютно так же». И жизнь снова наладилась. Вильям прекрасно окончил школу, сдал все вступительные экзамены на высокие баллы и прошёл на бюджет в юридический вуз. И однажды его заметил такой невероятный человек, как Алексей Фогель, которому Вильям помог, когда проходил судебную практику, и нашёл в документах нестыковки, которые и указывали на то, что Фогеля желают подставить. — Не знал, что у тебя такой смышлёный парнишка, Стефания, — сказал ей тогда Лёша, похлопав двадцатилетнего Вагнера по спине. — Я забираю его к себе в компанию. Будет моим личным юристом, а если достойно покажет себя, то в будущем я сделаю его начальником юридического отдела. Гордись. Ты вырастила прекрасного мальчугана. Тогда Стеф отпустила сына в свободное плавание. Дала ему добро уехать из Берлина в Кёльн, но с единственным условием, что «её мальчик» должен как можно чаще ей звонить, не забывать питаться и обязательно должен окончить обучение в местном универе. Но случилась катастрофа, пострадал ребёнок, и Стефани сорвалась в клинику в Кёльне, чтобы помочь девочке выжить, после чего приняла решение стать новой крёстной для Кати и согласилась с Вильямом и его доводами о том, что Фогелю необходимо увезти ребёнка из этой страны, если он хочет спасти дочь. Это было второе самое тяжёлое решение в её жизни. Вильям и его новая «семья» в течении месяца после выписки Екатерины улетели в Россию. С тех пор Стеф гордилась и поддерживала сына через экран. Они продолжали любить друг друга, но чем больше становилось обязанностей и работы, тем реже ей звонил Вильям. Поэтому о трёх вещах, две из которых вознесли его до небес, а третья — швырнула об землю с разгоном тысячу километров в час — Стеф узнала самая последняя. И, к сожалению, от Кати.

***

— Я тебе историю мамы и отца, которую перед самой отправкой в Россию смог выведать у той самой Лисэль, рассказываю, чтобы ты понимала мои действия, моё ужасное поведение в отношении других людей, когда я ввязался не в ту компанию, то, откуда растут ноги у моей беспочвенной агрессии, которая оказалась «приятным бонусом» к комплектации от того ублюдка, который сгнил в тюрьме, — продолжал говорить Вильям, понимая, что Аня вновь показывает удивительную способность быть чутким и внимательным слушателем. — Да. Я узнал правду о том, что Джамо… Дха… Блять, папаша мой, не бросал нас, а срок мотал за то, что вогнал меня в двухмесячную кому в семь лет. Но, что удивительно, итальянский я выучил. Не хотел, но как-то сам собой начал учить, это оказалось для меня совсем легко, и потом в будущем очень пригодилось в работе. Так вот, о том, как мы переехали, и всю эту суматоху я тебе рассказывать не буду. Историю наших отношений ты, помнится, знаешь. — Джакомо, бычок. Никогда бы не подумала, что за тобой может крыться что-то подобное, — отозвалась Ефремова, вздыхая. — Да, конечно. Это ведь твой рассказ. Да, Катёнок мне рассказывала. — Значит, рассказываю дальше. — И Вильям вновь полностью ушёл в себя, сжимая в руках фотографию. — Как ты понимаешь, закончить вуз я не успел, поэтому Фогель помог мне закончить учёбу экстерном, но в России понадобилось подтвердить окончание обучения и полученную специальность, а для этого нужно было три месяца посещать лекции, после которых был экзамен. Так вот, когда я попал на эти лекции, я встретил Марианну. Тогда наше знакомство не задалось, она была слишком заносчива, корона на голове держалась крепко, если не жала, нос вечно задран. В общем, выше других она себя считала. Но всё изменилось где-то через полтора месяца, когда к ней пристал какой-то мудак, который очень не понимал слова «нет» и «ты мне неинтересен». Как бы Мара не храбрилась и нос не задирала, сама понимаешь, отпор дать не могла. А у меня после того дня, когда я оказался в изоляторе, вызывала ярость любая попытка насилия к девушкам. Тормоза сорвало, я вновь превратился в чудовище, меня едва оттянули от того мудака. Вновь вмешался Алексей, помог мне получить подтверждение специальности, и я перестал там появляться, но тем не менее, встречаться с Марианной мы не перестали. Я часто «случайно» проходил мимо здания университета, мы стали чаще общаться, сблизились, она была бесконечна благодарна мне за спасение и не оставляла попыток доказать мне, что я не чудовище, что смешно было, правда. — И в какой-то момент вы стали парой? — А? Да. Не просто парой, уже через две недели мы расписались. Всё шло прекрасно, я был окрылён. Постоянно нёсся домой с работы, как полоумный, готов был отказаться от прекрасной зарплаты, которая отнимала у меня часы, которые я мог проводить с женой. И был уже буквально на пороге этого отказа, но однажды я приехал домой и Мара встретила меня. Счастливая и перепуганная до чёртиков двадцатилетняя девушка, которая повисает у тебя на шее и сообщает дрожащим голосом: «Я беременна, Вильям». Прошло всего четыре месяца с момента свадьбы, и она принесла мне такую весть, от которой я чуть не сошёл с ума, Ань. — Его губы тронула печальная улыбка, ведь сейчас он выворачивал перед Анной душу и впервые ощущал, что делает всё правильно. Как будто Вильяма тянуло в её сторону, и он знал, что может ей рассказать, — Мне исполнялось двадцать три, в июне мы стали родителями. Тебе не передать словами, как сильно я сошёл с ума от счастья, когда узнал, что буду отцом дочери. Даже напился от счастья, вместе с Алексеем и ещё несколькими людьми из компании. Три года, как я думал, всё было прекрасно. До одного её отпуска на родине, в Праге. Именно тогда я узнал, что она все эти годы, абсолютно все, ебаный в рот, наставляла мне рога, имея мужа на своём настоящем имени и паспорте в Праге. Я не могу даже описать, насколько сильный гнев меня обуял. Я разгромил квартиру, снова допустил в себе этого агрессивного монстра. Тогда мне помогла мама. Стефани. Я потребовал от неё отдать дочь и вернуться в Россию, где подал на развод. Моё требование она выполнила. Прекрасная, хорошая и примерная жёнушка, вашу ж мать. Документы на развод она подписала без вопросов, дочку на меня спихнула тоже. А когда я чётко дал понять, что моих денег она не получит, в день суда она рассказала, что я агрессивное чмо, использовала мои медицинские документы без моего разрешения, сука. И в итоге я проиграл блядский суд из-за ебучего бреда и солидарности «примерной мамашке», — Вагнер в бешенстве сделал кавычки на словах примерной мамочки, втягивая носом воздух. А Аня сидела и не могла поверить, что ей доверили видеть настоящего себя. — Бета осталась решением суда с женщиной, которой была не нужна, потому что не помогла вытянуть из меня деньги. Через два месяца после развода она позвонила мне, сказала, что всё-таки отдаёт ребёнка мне. С опекой вопросов не возникло бы, так как документы она подписала… Я не смог приехать в тот же момент, потому что у Кати были проблемы в лицее, и начались попытки подставить её отца. Моя помощь была необходима. Я сообщил об этом бывшей, вопросов не было, она сказала, что время не имеет значения. Ей нужно, чтобы я просто в ближайший месяц приехал и забрал Беатрису. Я вылетел в Прагу через две недели после этого. Вздрогнув, Вильям резко поднялся, открывая шкафчик. Достал оттуда виски, один стакан, а потом подумал и, посмотрев на Аню, вытащил второй. Ефремова понимала, что это попытка спрятать внутри себя боль, ненависть и то разрушенное, что осталось после такого вероломного предательства, а потому пока что просто молча наблюдала, не торопила, не перебивала. У неё было святое правило: «Если человек захочет — расскажет сам, и вмешиваться в рассказ ты не имеешь права». Подождала, когда он вернётся за стол, поставит бутылку и стаканы, пока нальёт, кивком головы позволяя заполнить и второй стакан, понимая — дальше будет что-то ужасное. Вильям болезненно сморщился, выпил виски залпом, налил сразу ещё, после чего уронил лицо в широкие ладони, борясь с желанием завыть от боли в душе. Потому что продолжать, вспоминая всё то, что случилось с ним в ту первую и последнюю поездку в Чехию, было невозможно. — Прилетев в центральный аэропорт Чехии, я пытался дозвониться до Марианны, чтобы договориться, где и как мы встретимся. Абонент не абонент, её домашний никто не знал. Я знал адрес дома, в котором она жила. Родительский дом. Приехал туда. И, блять, Красавица, в тот момент моя жизнь треснула. Разделилась на «до» и «после». Закончилась. Этот уебок, на жизнь с которым Марианна тянула из меня деньги, виноват… В дверях родительского дома бывшей жены, от теней тех людей, что когда-то были живыми людьми, я узнал: «Вильям, дорогой… Как… Ты не знаешь, с тобой не связались? Моя дочь и внучка погибли. Франтишек… Не справился с управлением на мокрой трассе. Без шансов. Он ослеп». Он. Сука. Ослеп. А жизнь самого дорогого, что у меня было, закончилась спустя четыре года! Этот ублюдок не понёс ровно никакого наказания! Никакого, блять, потому что, видите ли, ослеп, потому что стал невменяемым, мать вашу. Чёртовы игры и обида Марианны, из-за которых моя дочь не осталась после суда со мной, закончились моей смертью там, и тысячью розами на Ольшанском кладбище в Праге. После этого я не научился контролировать, я просто разучился чувствовать что-либо, кроме боли, апатии и желания умереть. После этого я запретил себе любить, подпускать… Потому что каждую ночь, стоит мне только сомкнуть веки, перед глазами счастливое личико моей луноликой красавицы, ангела, который погиб ни за что… И самое паршивое, что я узнал спустя полгода после возвращения, от родителей жены, так это то, что они погибли, когда этот уёбок вёз мою дочь в приют! Он сказал, что «чужого выродка надо было оставить на чужбине, с папашей, я это отродье видеть не могу», что, собственно, и заставило её позвонить мне… И я не успел забрать её… — глухо прошелестел Вагнер, смутно поднимаясь из-за стола, держа фотографию, чтобы вернуть её на место. — В итоге… Моей луноликой малышке навеки осталось четыре, а моя жизнь была закончена. Он поставил фотографию на стол, а Аня молчала, огорошенная, оглушённая такой правдой, пытаясь осознать только что услышанное. Этот груз, который казался ей непосильной ношей, Вильям нёс уже третий год. Потеряв всё, что имело для него смысл, оказавшись преданным, жил. В носу защипало, рёбра сдавило, когда Ефремова выдохнула. — И рядом всегда была Катя… Она стала для тебя спасением… Ради неё ты решил жить… Ей решил отдать всё то, что не смог отдать своей маленькой девочке, — Вагнер напрягся, отпуская фоторамку, которая уже дрожала в руке, и опустился обратно на табуретку, вновь прикрывая глаза рукой. Но в тусклом свете было прекрасно видно, что он уничтожен, а на лице блестела слеза. — Я восхищаюсь тобой, Вильям. Хотелось бы мне сказать что-то приободряющее, но не знаю, что. У меня детей не было, и вряд ли когда-нибудь будут, поэтому я даже не могу представить, какую боль ты испытываешь, но лично я бы жила за двоих. К нему аккуратно пристроились сбоку, обнимая за плечи. — Всё нормально. Не зарывай себя вместе с ними, Вильям. Ты в полном расцвете сил, привлекательный, обеспеченный. У тебя наверняка ещё будут дети. Жизнь даст тебе хорошую любящую девушку, которой будешь важен только ты — такой, какой есть, со всеми своими достоинствами и недостатками. — Прохладная ладонь коснулась тёплой щеки, заставляя Вильяма поднять голову. Ласковая, нежная улыбка, согревающая словно солнце, говорила больше, чем слова. — Ты замечательный мужчина с моей точки зрения, а я, если помнишь, девушка. Женишься — и у тебя обязательно будет твоё собственное семейное счастье, которое ты никому не отдашь. А сейчас я предлагаю нам обоим собраться и прогуляться до ближайшего супермаркета, чтобы купить что-нибудь, из чего можно приготовить быстрый лёгкий ужин. — У меня больше не будет детей, Ань. Я не смог уберечь даже одну жизнь, опоздал, и всё из-за того, что выбрал работу, а не собственную дочь. Если бы я взял билет, как только бывшая жена позвонила мне — Беатриса пошла бы уже в первый класс, — отозвался не своим голосом — треснувшим, тихим, словно звучащим через вату, пропитанным болью и чувством вины за гибель дочки — Вагнер, вздрогнув от контраста его вечно горячей кожи и ледяных кончиков пальцев у Ефремовой, которая аккуратно «поймала» пальцем слезу, приподнимая уголки губ, словно хотела успокоить и показать, что не относится к тем одарённым, кто считал, что «мужчины не плачут». — Нет никаких сил куда-то идти, но я не отпущу тебя одну в супермаркет. Будешь же пакеты таскать, ещё и наберёшь, наверное, снова столько, что холодильник лопнет. Пойдём одеваться, завтрашние сутки как-то снова пройдут. Три года уже проходили ведь, значит и в этот раз наступят и закончатся. Спасибо, Красавица. — Пожалуйста, бычок. Надеюсь, что молчаливый слушатель смог хоть немного облегчить тебе скорбь по дочке. — Аня хотела ещё кое-что сказать, попытаться донести до него, что смерть девочки — не его вина, но язык к нёбу прирос. Впервые за всё время своей особой бесцеремонности Ефремова прикусила язык и молча выскользнула из кухни, позволив Вагнеру на какое-то время остаться в одиночестве. С ощущением звенящей пустоты в голове добрела до выделенной ей комнаты, наощупь пробравшись внутрь, пока не привыкнув к местоположению выключателя, и включила светильник около кровати, свет от которого мягко лёг на поверхности чужой спальни. Открыла шкаф, чтобы переодеться, но так и застыла около дверцы. На которой рука ходуном ходила, а в голове резко начали вспыхивать все её мысли, прямо коснувшиеся Вильяма, и сейчас все они отчётливо становились перед глазами. И особо ярким появилось то, когда она поверила и убедила саму себя, что за маской бесчувственного робота кроется что-то другое. И горло сдавил спазм, когда она думала о том, что именно всё это время Вагнер переживал один. Не один, Ань. Как бы там ни было, с ним всегда была Катя. Да, она не могла ему помочь, спасти его от этой скорби и чувства вины не сможет никто, да и не нужно, Вильям однажды сам поймёт, что действительно не виноват, но всё же, ему было легче просто от того, что в его жизни был человек, который нуждался в его помощи, которому можно было отдать всё то, что не было суждено дать своему ребёнку. Я так часто думала, что на самом деле может крыться за историей их нерушимых взаимоотношений, а теперь едва могу стоять на дрожащих ногах. Надеюсь, он сможет когда-нибудь отпустить прошлое, не будет давать обет безбрачия, лишая себя права на счастье, и ему повезёт. Хорошие и честные люди не должны страдать, особенно, когда причина — смерть близких. Оставшись на кухне в одиночестве, Вильям вновь обратился к сигаретам, распахивая окно и прикуривая одну из них. Всегда, когда приходило время посмотреть правде в глаза и в очередной год осознать, что его девочки правда нет, всё внутри рушилось и горело в пламени агонии, которое было соткано и распалено из неусыпного чувства вины и этого самого «если бы». Балки который год продолжали с ужасающим скрежетом обрушиваться прямо на мёртвое пепелище, поднимая клубы удушающей, отравленной пыли. Но ни разу за столько лет он не позволял себе слабость, чтобы даже слеза потекла. Поэтому, сейчас он стоял, прислонившись плечом к оконной раме, и прижимал лоб к ледяному стеклу, которое остужало воспалённый мозг и помогало хоть на бесконечно долгие секунды заткнуть тех демонов, которые перед самой годовщиной всегда безумно рвались с цепей, как будто с особым садизмом пытались напомнить ему, какой Вагнер на самом деле. В окно летит первый окурок, и сразу за ним между пальцев оказывается новая сигарета. Однако подкурить её ему не позволяет изящная ладошка Ани, которая бесшумным призраком вернулась на кухню переодевшаяся и теперь мягко поглаживала напряжённую спину, без сопротивления вынимая из пальцев сигарету, растирая свёрток в пальцах, отправляя в то же самое открытое окно рассыпающийся табак, а затем и фильтр. Вильям наблюдал за ней почерневшим взглядом, и там, в серых глазах, бушевала настоящая, лютая и беспощадная буря, сверкали молнии и всё дотла выгорало. И Ефремова видела, ощущала и понимала ту агонию, которая охватывала его в данную секунду. Ведь любой адекватный человек понимает — смерть близких не проходит просто так, отпечаток и память о них будет с Вагнером абсолютно всегда, невозможно от этого избавиться, забыть, перестать страдать от осознания, что малышку не вернуть, и тем более понимает, что эта боль и скорбь не проходит от громких слов «всё будет хорошо» и просто вот так, по щелчку пальцев. И Анна хотела показать только одно — с ней Вильям мог быть тем, кем является, с изуродованной потерей ребёнка душой, в которой был такой жуткий рубец, который кровоточил, человеком, а не бесчувственной машиной показательного спокойствия, несбывшимся отцом своей маленькой дочери, разбитым. Хотела убедить, что не хочет и не будет его «собирать и склеивать», пока он сам не поймёт, что стало хоть немного легче. Что не будет лезть со своими непрошенными советами и «мнением», которое не спрашивали. Вот такой человеческой поддержкой, а не приторной жалостью, пониманием и простой возможностью молча выслушать, ничего не обесценивая, не смея перебивать, Мальвина пыталась к тому же выразить свою благодарность за такое доверие и за то, что Вильям рассказал ей такое, даже если было тяжело, даже если рвало, метало и сжирало изнутри всеми теми демонами, которых она видела во взгляде, направленном на себя, пока мягко отстраняла его от окна, сразу же его закрывая — нечего промораживать квартиру, как она сказала. Голос не поддавался контролю, а потому Аня решила, что лучше будет молчать. Всё, что ей хотелось сказать Вильям ощущал и понимал самостоятельно, многое видел во взгляде. И был благодарен ей за участие и её понимание. Вышел с Ефремовой в коридор, ощущая слабую пульсирующую боль в висках, о которой молчал, и быстро оделся, пропуская её вперед себя. Впервые накануне годовщины смерти части своей души Вагнер ощущал, что жить дальше — возможно. Путь до магазина занял не больше двадцати минут, но свежий воздух действительно привёл в чувства, стало немного легче. И ещё немного полегчало, когда они в две руки приготовили ужин. Впервые за три года Вильям засыпал в спокойном состоянии, не ощущая, что вот-вот утонет, задохнётся.

***

Ощущение падения выдернуло Аню из сна, заставляя открыть глаза в кромешной темноте. Сразу стало ясно, что сейчас раннее утро, но особенность организма давала понять, что начало новому дню положено, а значит, нужно подниматься и идти умываться. Тяжесть правды вчерашнего вечера до сих пор вызывала ужас и сожаление, но теперь поддавалась контролю Ефремовой. Холодная вода в лицо отрезвила сонный организм, и вот Аня уже готова работать, жить дальше. Невесомыми шагами она прокралась в спальню, чтобы найти там свой ноутбук, и такими же тихими вернулась на кухню, где включила свою мини-лампу, которую так предусмотрительно привезла из Франции. У неё было такое мнение — раз уж не спится, значит можно и поработать. Заварив себе кофе, Мальвина опустилась на стул, воткнула в ноутбук наушники и стала изучать документацию, которая была под сомнением с момента, как Аня приехала в Россию и вновь окунулась в рутину кофейни. В работе она не заметила, как стремительно пробежало время, почти три часа, а это значило, что уже через пятнадцать минут сработает будильник у Вильяма, поэтому Ефремова потёрла уставшие глаза, достала из шкафчика турку и поставила её на огонь. Прошло всего несколько суток с момента, как хозяин квартиры забрал её из отеля, но этого времени хватило, чтобы Аня запомнила, что Вильям всегда пьёт кофе перед работой, который именно сварен, добавляет в него две ложки сахара и не приемлет какие-либо добавки, даже если это молоко или сливки. — Доброе утро, Бычок. — Ефремова выбрала тактику делать вид, что всё нормально, что ничего не изменилось после вчерашней правды, а потому делала всё, как обычно в последние дни, чтобы не напрягать своего «спасителя » из отеля. — Держи. Выглядишь совсем неважно. Не мог заснуть? — Привет, Красавица, — отозвался Вагнер, как только рот захлопнулся после хорошего такого зевка, наблюдая за тем, как перед носом вырастает добротная кружка кофе. — Премного благодарен. Да. Ворочался полночи по ощущениям. Всё нормально, мне не привыкать к такой насмешке организма надо мной. Ты, я смотрю, тоже не особо стремишься спать, раз ноутбук здесь. Разговоры ни о чём хорошо отвлекали его от демона, который каждый год успешно точил свои ядовитые зубы об то, что осталось от души, а потому Вильям старался не замолкать надолго, но с Аней это было и не нужно. С тех пор, как они начали чаще переписываться, а с недавних пор живут под одной крышей, темы для какой-никакой беседы никогда не иссякали. Возможно потому, что Ефремова умудрялась разбавлять любую их беседу подколами, а может — потому что никто из них двоих не зацикливался на одном, но факт оставался фактом, и это в те минуты радовало. Отвлёкся от их болтовни Вагнер только один раз, когда пришло сообщение от Кати. Ласточка: «Как ты, Вил? Я волнуюсь за тебя. Надеюсь, ты в этом году не планируешь работать?»

Вильям: «Я в порядке. На удивление чувствую себя не так паршиво, как обычно. Не думай обо мне, учись. Как обстановка? Думал, но поеду, возможно, позже».

На его сообщение Ласточка уже ничего не ответила, что означало, что урок либо начался, либо учитель вернулся на уже идущий, и отвлекаться более Фогель не могла. Но именно её сообщение вызвало лёгкую, едва различимую улыбку, ведь ему грело душу, что кому-то правда не всё равно, кто-то всегда волнуется за его состояние в день смерти дочери. А Катя всегда так печально и с таким безумным волнением смотрела на него, что невольно хотелось погладить её по голове, тем самым пытаясь убедить, что всё хорошо. Правда, первые два года он сам не знал — себя или её. Хотел было положить телефон и пойти собираться, но остановила фраза Ани, причём сказанная так уверенно, что он слегка опешил: — Никакой работы сегодня, Вильям. Позволь себе в этом году отдохнуть и остаться с памятью, не глуши её работой. Поверь мне, так иногда нужно делать, иначе ты будешь страдать, будет болеть намного дольше. Я буду с тобой рядом, вообще, я предлагаю пойти и прогуляться сегодня. Ты постоянно на работе, иногда, по твоим же словам, даже домой ночевать не приходишь, а значит, и света белого по-человечески не видишь. Есть у меня идейка, куда мы можем сходить, чтобы и ты немного отвлёкся, и время прошло не зря. Тёмные брови приподнялись, выражая удивление таким рвением Ани не отпускать его на работу, и хотелось уже отказаться, а потом как будто что-то изнутри переклинило, и озвучить «я не могу» совсем не получилось. Пришлось задуматься и, взвешивая все «за» и «против», подумать над предложением впервые за столько лет позволить себе провести этот день ради самого себя и своего душевного состояния. Застыл так на пару минут, но всё же сдался и решил, что раз она так уверена — можно попробовать. — Ладно. — До нужной остановки идём пешком. Если опоздаем на автобус — закажем такси. Никаких машин сегодня. Личных. Успеешь ещё покататься на своей кошечке, — задала ещё одно условие Аня, собирая свои вещи, чтобы снова убрать их. — Гулять, так гулять, я считаю. — Я тебя понял. Оставь. — На него вопросительно уставились. — Ноутбук говорю оставь. Животных у меня нет, а мне он не мешает. Тяжёлый же, надоест постоянно таскать его туда-сюда. К тому же, под столом с другой стороны есть розетка, так что заряжать его можно сразу здесь же. — А… Ладно. Спасибо. Пойдём собираться. Поесть тоже можно будет именно «там», поэтому можно выдвигаться на прогулку, а потом уже туда, куда я хочу тебя затащить. Вагнер кивнул ей, пожав плечами, и скрылся из виду во второй комнате. Приоткрытая дверь давала понять, что он решил сперва заправить кровать, а потом уже будет собираться, поэтому Аня тоже решила сперва прибрать постель, а потом переодеться в удобную и практичную одежду. С её появлением даже Вильям стал одеваться в более удобные вещи, перестал постоянно лазить в костюмах, и Ефремова прекрасно видела, как ему самому было комфортно. Поэтому часто сидела с победной усмешкой от уха до уха, делая вид, что у неё просто хорошее настроение. Не зря мы с Гришей вытащили их на съезд фэнтезистов, конечно. Теперь даже Бычок понял прелесть практичной и удобной одежды. А то ходил вечно, как какой-то душный препод из престижного вуза. Не думала, что такой триумф буду испытывать просто от того, что с той поездки он сам начал одеваться удобно. Ой, блин, не о том ты думаешь, дорогуша. Сейчас главное — дать ему время оставаться с памятью о малышке, но не так, чтобы эта память сжирала его заживо, как было вчера, когда он рассказывал их историю. Ведь это единственное, что ты можешь сделать — отвлечь от боли, но дать возможность помнить. Думаю, и Катёнок будет благодарна, если сегодня за ним приглядеть смогу я, пока она на учёбе. Собрались в коридоре оба жителя квартиры через двадцать минут, готовые к прогулке и, в теории, к тому, куда Аня решила затянуть Вильяма. Тот пропустил её вперед, чтобы закрыть дверь, и галантно придержал дверь подъезда, мгновенно закрывая глаза, заболевшие от солнца, которое решило вылезти из-за туч, едва они вышли. Аня его снова дружелюбно подколола и решила тактично подождать, когда его глазам перестанет быть так больно, после чего они двинулись в сторону центрального парка, который нужно было пройти, чтобы попасть в нужное место. Октябрь, на удивление, пока не начал высыпать на голову петербуржцев снег, но абсолютно не радовал бесконечными ветрами, которые иной раз пробирали до самых косточек даже в пальто. Когда большая часть парка была преодолена, Ефремова услышала звук музыки, и прямо изнутри поднялось желание потанцевать, но без помощи Вильяма не смогла бы, чтобы после не протестовали особо болезненным способом ноги. Фрикашина повернулась к нему, и в глазах прямо-таки плескалась немая просьба потанцевать с ней. При этом Анна даже не спрашивала — умеет ли он. А всё потому, что Аня знала это наверняка. Не мог мужчина, который был вхож в высшее общество, не уметь танцевать элементарный вальс или нечто, очень на него похожее. — Позвольте пригласить Вас на танец, миледи, — закатив глаза, протянул свою ладонь Вильям, как будто пытался всем своим видом показать, что сам не понимает, зачем соглашается. — Спасибо, Бычок, — одними губами сказала Аня, вкладывая свою ладонь в руку Вагнера, который мгновенно «нащупал» такт мелодии и смог вступить и вести так, чтобы их танец смотрелся органично. Он вёл умело, крепко сжимая хрупкую ладонь своей спутницы в руке, пока второй довольно деликатно прижимал к себе её за талию, чтобы в случае неприятного казуса или его ошибки, не позволить даме упасть. Пока до слуха не начал доходить немецкий текст, а следом не пришло осознание того, как же насмешлива бывает Вселенная, которая привела его в парк, где играла песня с таким переводом, что ему невольно сдавило под рёбрами, заставляя ещё ближе склониться к плечу Ани, резко втягивая воздух носом, пока пальцы на чужой талии сильнее сжались, как и хватка ладони усилилась — благо, не сделал Ефремовой больно. Мне тяжело жить без тебя. Каждый день, всегда, просто отдавать всё. Аня почувствовала, что с Вагнером что-то не так, ощутила, как его руки начали потрясываться, даже если еле ощутимо, и пыталась поймать взгляд, но он практически упёрся лбом ей в плечо, что-то прохрипев. Кажется, то были извинения за то, что сошёл с ритма, и сейчас они имеют все шансы сбиться. Но ей было уже так плевать — ему снова больно, вот, что было ей важно по-настоящему. В особенности, когда ты не понимаешь, что стало причиной такого резкого изменения градуса настроения. Я так часто вспоминаю о том, что было, о каждом столь дорогом ушедшем дне. А он просто слышит и уже натурально вслушивается в текст, который впивается в бьющийся кусок мяса тысячами маленьких осколков, заставляя сердце безумно кровоточить, заполняя этой болью всё существо, и потому Вильям не может разогнуться, не может посмотреть Ефремовой в глаза и объяснить, откуда такое пугающее изменение в танце, который постепенно замедлялся. Я представляю себе, что ты рядом, и что ты вместе со мной идёшь всеми моими дорогами. Но каждый чёртов год приходит осознание, что нет. Нет, чёрт возьми, она не рядом, не идёт вместе с ним по его дорогам. И поэтому Вильям начинает злиться, проклинает этот парк и то, что судьба распорядилась, чтобы сейчас он стоял здесь, по-прежнему одной рукой обнимая Аню, и упирался лбом ей в плечо, понимая, что она испугалась из-за смены его состояний, но не в состоянии отлепить язык от нёба. Делает ещё один шаг, едва не оступившись, и понимает, что ещё одна такая ошибка будет стоить целостности Анны. Я думаю о стольких вещах с тех пор, как тебя не стало, потому что ты показала мне, насколько ценна жизнь. Вильям, наконец, останавливается и вновь судорожно втягивает носом воздух, пока, в эту же секунду, Ефремова понимает, что Вагнер вновь может показать слабость через слёзы. И это делает ей больно, и страшно, ведь всё было нормально. Высвобождает свои руки, но не вырывается из объятий, когда и вторая огромная ладонь ложится поверх спины в пальто и запускает пальцы в тёмные вихры своего партнёра по танцу, пытаясь привлечь его внимание, заставить посмотреть на неё. Страх сковывает душу, ведь она же не пустила его на работу, чтобы не позволить прорваться вот такому состоянию. А теперь была бессильна перед своим страхом и демонами Вильяма, которые, по её мнению, вновь начали рваться с цепей. — Мы рождены, чтобы жить. Жить чудесами того времени. Никогда не забывать себя — до конца своих дней, — глухо заговорил Вильям, и Аня остолбенела. — Мы рождены жить. Ради одного единственного мгновения, когда каждый из нас ощутит, насколько драгоценна жизнь. — Вильям… — Это перевод только что прозвучавшего припева этой песни. Геборен им зе либен — мы рождены, чтобы жить. — Песня… Ты понимаешь текст… Это немецкий, да? — Всё ещё сложно восстановить жизнь на новом месте, с радостью принимать что-то новое. И в этот момент ты снова близко, как в столь дорогом ушедшем дне. Я хочу снова научиться мечтать, смотреть в грядущее без сожалений. Я увидел в жизни смысл, ведь ты показала мне, насколько ценна моя жизнь, — кивнув, продолжил Вильям, когда закончилось немецкое сопровождение, начиная отстраняться, но ощутил, что его мягко возвращают обратно, крепче обнимая, как будто выражая немую поддержку. — Вот так звучит перевод до конца… Как будто сама вселенная даёт мне понять — пора жить дальше, Вагнер, ведь этого, возможно, безумно хотела бы твоя маленькая принцесса. Это ведь нужно было оказаться именно сегодня, именно в этом парке, где играла именно эта песня. Я не верю, что такие совпадения могут быть… Не верю. Но что это, как это назвать, если не совпадением? — Прости, пожалуйста. Если бы я знала немецкий и смогла сразу понять, почему ты так напрягся, мы бы ушли, — мягко сообщила Аня, позволяя, наконец, ему отстраниться. — Но ты прав. Возможно, это действительно показывает, что жить дальше необходимо? Но я считаю так: это не призыв забить и сделать вид, что у тебя всё прекрасно, нет. Это призыв помнить, пока эта память не вредит тебе. — Нет, прошу тебя, Красавица. Только не извиняйся за то, чего не знала и не могла предугадать. Пожалуйста. Мне правда стало легче, когда я поделился с тобой… Этим. Вся эта ситуация с песней, под которую мы начали танцевать, простое совпадение. Да — болезненное для меня, но мне понравилось танцевать с тобой. Обычно я делал это только на светских вечерах Фогеля и чисто по той причине, что было «надо», а сегодня впервые ощутил, как может быть. Всё-таки очень заметно, что ты — танцующий человек. Я боялся на тебя наступить или уронить. Вот уж стыда бы не избежал, — засмеялся Вагнер, предлагая свой локоть, чтобы продолжить путь к остановке. — Да и к тому же, ты меня очень заинтриговала тем, куда запланировала затащить, как я могу выпасть из реальности, когда мне так интересно? — Извини, больше не буду извиняться. Ты прав, я ведь не подстроила это, мы просто очень вовремя оказались в этом парке. Пойдём тогда скорее на остановку. — На его смех Ефремова даже слегка зависла, засматриваясь на то, как меняется его лицо во время такого простого человеческого действия. — Улыбайся чаще, Бычок. Тебе идёт. А ты скрываешь такую свою улыбку. Ну ты даёшь, честное слово. — Ого, кто-то встал не с той ноги? — Ты идиот, прости, конечно? — А нет, всё хорошо, с той. — Какого хрена? — Ты, сделавшая мне комплимент. Саму не поразило? — Если тебя это успокоит — могу заехать с локтя в бочину. — Как-нибудь обойдусь без рукоприкладства с твоей стороны. Диалог ни о чём, казалось бы, должен был отвадить тяжёлые мысли, но Вильям был таковым, что никогда не прекращал думать. Такая была у него специфика работы, и в такие моменты жизни, как годовщина смерти, это пагубно сказывалось. Но не сегодня, и это удивляло, ведь в голове с самого утра был чрезвычайно непривычный штиль, как будто все эти мысли, все «если бы» блокировала одним своим присутствием Аня. И этот штиль, возможно, был бы с ним дальше, но слишком сильно подранную душу зацепили строки песни в парке. И эти тяжёлые мысли и попытку принять, что жить действительно пора, немец пытался прятать под маской весёлой болтовни, которая выступала попыткой заткнуть обратно одного-единственного демона, который так и не смог поддаться удивительному контролю Фрикашины. Чувство вины за смерть дочери. Только теперь оно преобразовывалось в чувство вины за то, что на душе впервые за уже три года спокойствие, молчат хищники, которые своими когтями до мяса разрывали душу, что впервые он готов пойти куда-то и отпустить всё на самотёк, раз жизнь даёт ему такую возможность.

Я ведь могу попробовать. Аня не просит ведь меня отныне и во веки вечные проводить годовщину, как обычный день, тем более, активный, судя по тому, как она воодушевлена. Она хочет помочь, хочет, чтобы я, наконец, осознал, что это такой день, когда я должен помнить, но не умирать, ведь жизнь продолжается, даже если без добротного куска собственной души. В конце-то концов, только я волен буду решать, как мне переживать потерю Беатрисы. Возможно, мне действительно нужна своеобразная «перезагрузка».

В своих мыслях, которые изредка прерывались репликами Ефремовой, Вагнер добрёл до остановки, даже помнил, как они сели в транспорт, чтобы добраться в это «гениальное», по мнению Ани, место. А вот то, как они прибыли, и как он был поражён выбором своей спутницы по прогулке, уже нет. Брови просто улетели вверх, так и застряв там, глаза бегали из стороны в сторону, пытаясь понять — мерещится или нет — а ноги приросли к полу. И вновь Ане пришлось без особых церемоний ударить прямо промеж лопаток, чтобы вернуть Вильяма с небес на землю, и, закатив глаза, уйти внутрь здания картинга. — Из мимолётного вашего разговора с Катёнком я поняла, что ты тоже любишь скорость, и потому подумала — а что, если мы с тобой съездим туда, где могут обеспечить безопасную любовь? И я говорю не столько о настоящей жизненной безопасности, сколько про то, что здесь любить гонять можно, не боясь влететь на огромный штраф за превышение скорости, — пояснила свою идею нахождения здесь Ефремова. — Сделай хоть вид, что ли, что тебе не всё равно, а то у тебя лицо такое, что аж не по себе. — Ты меня удивляешь, в хорошем смысле, Красавица, — ожил Вагнер, переводя взгляд на неё. — Прости. Я не просто меньше всего — я вообще не мог подумать, что ты приведёшь меня сюда. И ты права, я действительно люблю скорость, особенно, когда не нужно волноваться за ограничения. Не думал, что ты можешь запомнить такое из натурально мимолётного обсуждения. — Отрадно слышать. А то я уже испугалась, что ты думаешь, как бы мне тактичнее сказать «иди к чёрту, дорогуша», — закатила глаза Аня, продвигаясь к администратору, чтобы узнать, смогут ли они погонять, и предоставляется ли какой-нибудь транспорт, помимо картов. — Не знаю, как ты, а я, если здесь так можно, погоняла бы на мотоцикле. Во-первых, здесь для этого не нужны права, а во-вторых, кони весят не как двадцать штук меня любимой. — Я бы тоже не отказался. В карт лезть нет желания. Колени выше головы — так себе затея, — согласился Вагнер, подойдя к админу, но не мешая Анне выяснять, что да как тут устроено. — Тогда всё-таки мотоциклы? Хорошо, Красавица. Поехали. Оставалось дело за малым — пройти инструктаж, получить амуницию и байки и оказаться на наземной трассе, с вызовом поглядывая друг на друга. Кажется, в каждом вновь вспыхнул азарт, похожий на тот, когда Аня предложила ему дружеский спарринг в зале, и задумались оба об одной и той же безумной затее — гонке. Кроме них в такое раннее время никого не было, а это значило, что всё пространство оборудованной дороги — для них. Ухмыльнувшись, Вильям и Фрикашина уселись на спортивные мотоциклы и, не сговариваясь, сорвались с места. Вильям вырвался вперёд, сыграв на скорость, но он не учёл, что Анна — легче и гораздо манёвреннее, а потому она оказалась впереди уже на втором повороте и держала приличное расстояние до самого окончания первого захода. Но адреналин и азарт не позволили Вагнеру сдаться в этот раз, как тогда, в зале, и принимать поражение он отказался, явно демонстрируя своё желание взять реванш. Который Ефремова с готовностью приняла, но решила, что перед ним нужно передохнуть на старте и подумать, как сделать так, чтобы кто-то из них не устроил «фальстарт», который уже давал преимущество в несколько секунд. На помощь пришёл технический работник, который следил за трассой и теми, кто был на ней. Он услышал, что их гости не могут придумать, как стартовать, а потому предложил им старт, как в настоящих гонках. Парень куда-то ушёл на несколько минут и вернулся уже с флажками в черно-белую клетку. Флажки были подняты вверх, обозначая, что пора бы уже и выяснить, кто из них придёт первым, когда будет честный зафиксированный старт и финиш, и резко опущены, когда рабочий увидел, что оба гонщика готовы. Пространство резко прорезал звук сорвавшихся с места мотоциклов, которые даже подняли клубы пыли, заставившие техника прикрыть глаза рукой и отойти. Он работал на этой трассе уже пятый год, а потому рабочему было прекрасно известно, сколько примерно по времени занимает скоростное преодоление расстояния от «А» до «Я». И в этот раз немец не позволил прозорливой полторашке его обойти, оставляя её прилично позади, как только они оказались на финишной прямой. Остановившись на старте, Вильям опёрся на мотоцикл и, стянув с головы шлем, решил подождать Ефремову, чтобы узнать, на сколько ещё заездов её хватит и имеет ли смысл идти к администратору, чтобы продлить аренду ещё на такое же время. — Помоложе тебя буду, Бычок. Я выдержу больше заездов, чем ты, в силу бо́льшей выдержки. Так что иди продлевай сеанс аренды. Время летело стремительно, трижды они ходили доплачивать, чтобы продолжать ездить, успели поучаствовать в более массовом заезде, шутливо поругаться из-за того, что Вильям наотрез отказывался платить четвёртый раз, но в итоге сошлись на том, что пора бы уже и пообедать, поэтому к концу своего запоминающегося пребывания на картинге — весёлые и даже в какой-то степени счастливые — они сидели в кафешке, которая так удобно расположилась внутри основного здания. Только вот доедать пришлось намного быстрее, чем они планировали, и стремительно ехать обратно на такси, едва Аня озвучила содержание СМС, пришедшего от Лещинского в четвёртом часу дня: Псина: «Малая, это очень срочно. Мне нужна твоя медицинская помощь — у Воробушка высокая температура, таблетки не помогли. При попытке вызвать скорую заявляет, что соберёт вещи и уйдёт».