Глава 19

Закрыв дверь за малой, Гриша вернулся в спальню, чтобы забрать оттуда градусник, но обнаружил, что Катя уже заснула, склонив голову с ужасно болезненным румянцем к плечу. Тяжело вздохнув, историк максимально тихо подошёл к тумбочке и погасил ночник, погружая комнату во мрак, после чего прикрыл окно, которое было открыто на проветривание, и забрал на обратном пути пустой стакан из-под воды. Правда, идиллия тишины едва не была нарушена, когда Лещинский споткнулся об Принца и чуть не протёр пол коридора собой, после чего шёпотом отчитал собаку за то, что та развалилась прямо на проходе, и зашёл в кухню, сразу же поставив на огонь чайник. И только сев на табуретку, Гриша позволил себе думать и ощущать. Весь день он не позволял себе переживать, потому что знал — Катя как губка будет впитывать его страх и переживания, а им нужно было держать её в более-менее спокойном состоянии, иначе встреча с Мигелем уже сегодня закончилась бы трагедией. А теперь он мог уронить лицо в ладони, болезненно потирая лоб об них, как будто это могло избавить от мигрени, и думать. С тех пор, как он начал понимать и видеть в себе странные изменения, ни одна свободная одинокая минута не проходила без попыток спросить у самого себя и получить ответ — почему. Почему жизнь привела к нему такого сломанного-переломанного ребёнка, как Фогель. Почему ему правда оказалось не всё равно. И самое главное «почему» — почему ему хочется убивать за одну её улыбку, которая стала наградой за его венок и ту поездку. Руки тряслись, он явно ощущал это и не мог понять, что стало причиной. Такая реакция организма могла быть и на простую человеческую усталость, и на закапываемые переживания за Фогель, когда прозвенел звонок на их иностранный язык, все сорок пять минут которого Гриша нервно мерил шагами кабинет, стараясь сосредоточиться на политике правления Николая Второго. У каждого из них были свои причины волноваться, но неадекватное состояние Лещинского заметили даже ученики, которые в какой-то момент такого беспокойного мельтешения попросили сесть или прекратить ходить туда-сюда — отвлекает. А вот страх и волнение Кати не увидел никто, что позволило ей дать неуверенный первый отпор монстру. Выдохнув, Гриша поднялся из-за стола, чтобы выключить газ, правда, едва не ухватился за горячую ручку чайника, слишком глубоко погрязнув в потоке собственных мыслей. Выругавшись, историк всё-таки без последствий выключил газ и нашёл маленькое полотенчико, чтобы прижать его к ручке и налить в кружку кипячёную воду — всё-таки, Кате нужна была нормальная вода, по его мнению. Он боялся, что её температура ночью поднимется, а потому сразу решил, что нужно оставить рядом с кроватью и воду, чтобы Фогель не придумала глотать таблетки насухую. Достав аптечку из шкафа, Потёмкин выщелкнул на ладонь две таблетки от мигрени, запил проточной водой и прихватил с собой большую кружку, в которую пару минут назад заливал кипяток. В комнате он тихо оставил её на тумбочке и хотел уйти, но всё же вернулся к кровати и приложил несколько пальцев к голове Катерины, напряжённо помотав головой. Очень горячая, таблетки Ани слишком медленно действовали. Гриша вздохнул, предельно аккуратно поправил одеяло Кати, прикрывая её голые плечи, и выскользнул из темноты собственной спальни. Его таблетки действовали намного быстрее, особенно в превышенной дозировке, поэтому нужно было просто лечь в попытке заснуть, и уже через пару минут шум и боль в голове начнут стихать. Зайдя в аппаратную, Лещинский вздрогнул от пробежавшего по коже озноба. Всё-таки, в октябре держать окна открытыми практически целые сутки — плохая идея, а потому он закрыл окно, дверь в комнату, чтобы этот холод не пошёл гулять по квартире, и улёгся на диван, ощущая, что где-то в ногах снова грациозно развалился Принц, положив голову на лапы. Тело мгновенно отреагировало на горизонтальное положение, полностью расслабляясь, а вот мозг прекратить работать отказался, каждую секунду возвращая Гришу к моменту, когда Катя стояла потерянная и оглушённая, до побеления сжимая дрожащими руками подоконник, потому что знала — он не может даже шаг в её сторону сделать, пока они в лицее. Что с закрытыми глазами, что с открытыми — бесполезно. Всё равно перед мысленным взором одна и та же картинка. Как будто его личное проклятие. Когда-то брат сказал ему, что хуже всего — неизвестность того, что ожидает тебя за жизненным поворотом, но ещё хуже, когда ты бессилен перед тем, что летело тебе прямо в лицо в момент этого скоростного поворота. Гриша тогда отмахнулся, сказал Мураду, что он говорит какую-то подростковую глупость и забыл, но почему-то сейчас, лёжа на диване и пытаясь избавиться от наваждения перед глазами, отчётливо вспомнил каждое слово. И понял, наконец, что имел в виду его старший брат. Жизнь подкинула Лещинскому занятную задачку со звёздочкой, которая, кажется, была нацелена не только на то, чтобы он понял, что за каждое необдуманное слово или действие придётся платить, но и для того, чтобы он в целом на многое начал смотреть под другим углом. Вселенная как будто кричала ему: «Переоцени свои ценности». С появлением маленького нахохлившегося воробушка Гриша понял, какая может быть цена у его необдуманных слов, узнал, что способен на настоящее сострадание и даже сочувствие в каком-то плане, а также, что его душа способна рваться из тела из-за чужого, если так посудить, человека.

Жизнь как будто пытается показать мне, что я не робот. Что прошло то время, я верил своим многолетним принципам бунтующего подростка, которому пришлось повзрослеть, когда старший брат упал в такую ужасную яму. Как будто ты даже человечнее становишься, дружище. Отец гордился бы тобой.

Каждая новая мысль наслаивалась на другую, вызывая неприятное жужжание, как будто прямо в черепную коробку выпустили рой пчёл, но тем не менее голова не болела, просто было тяжело выносить такое количество мыслей, догадок и параллелей. Зажмурившись, Потёмкин тяжело выдохнул, перевернулся на другой бок, накрываясь одеялом с головой и отметив, что это то, чем его накрыла Фогель, и даже слабо улыбнулся от осознания, что девочка в каком-то плане тоже пыталась позаботиться о нём. Уставился на свою руку около лица, закатил глаза оттого что сон так и не пришёл, и просто прикрыл глаза, вслушиваясь в мерный и довольно приятный звук хода настенных часов. Тяжесть навалившейся реальности, усталость от нудных уроков с глупыми детьми, мигрень и волнение за одну разрушенную старшеклассницу взяли своё уже через пару минут после того как историк закрыл глаза и заставил себя сконцентрироваться просто на звуке часов. Всё-таки, каждого из них новая реальность в каком-то смысле перемолола и выплюнула, захлопнув дверь в спокойные будни, приговаривая: «Вот тут вам всем и место, и даже не ломитесь обратно». В особенности Фогель, которая проснулась посреди ночи от ощущения, что её вот-вот стошнит, но это была просто очень высокая температура, что доказывали слабость в ногах, озноб и нечеловеческая головная боль. Девочка едва не упала, когда попыталась встать, но вовремя ухватилась за прикроватную тумбочку и с её помощью поползла в сторону коридора. На подозрительный шум из аппаратной прибежал Принц, который с помощью своего роста спокойно умел открывать двери в комнаты, и начал идти медленно и аккуратно рядом с Катей, как будто чувствовал и понимал, что ей очень плохо. И это было так. Видя отношение хозяина к ней и её отношение к самому псу, Принц готов был её защищать и оберегать. Как только у школьницы получилось добраться до туалета, пёс верной статуей разлёгся вдоль двери, преграждая дорогу кому угодно. — Принц, отойди. Я тебя очень плохо вижу, иди рядом, иначе я сделаю тебе больно, — совсем бесцветным охрипшим голосом попросила Катя, когда вышла обратно, и услышала, как пёс встал и действительно отошёл куда-то в сторону. — Пойдём спать. Рухнув на кровать обратно, Фогель зажгла ночник — благо, тот светил совсем приглушённо — и увидела, что ей оставили кипячёную воду и таблетки от головной боли и жаропонижающее. Школьница стёрла с обеих щёк слёзы, которые лились из-за температуры, и выпила две таблетки обезболивающих и одну от жара, от души напившись воды, и только после этого смогла заснуть снова, как только ощутила, как лекарства начинают действовать. И перед тем как провалиться во мглу, ощутила, как доберман верным рыцарем укладывается вдоль её позвоночника, мордой утыкаясь ей куда-то в сгиб колен. Первый день реальности, обернувшейся кошмаром, остался позади.

***

Гриша проснулся от того, что рухнул с дивана на пол, как мешок цемента, и уже собирался от души выругаться на шикарное по его мнению пробуждение, но в последний момент вспомнил, что в соседней комнате спит заболевшая школьница. Прикусив язык, историк поднял свои кости с пола, посмотрел на время и увидел, что до его будильника всё равно оставалось меньше десяти минут. Сразу же закрыл дверь, поняв, что Принцу не сиделось в аппаратной ночью, включил свет и начал искать свои вещи, чтобы выйти с псом на утреннюю прогулку. Джинсы и рубашка отыскались практически сразу, а вот носки обнаружились только спустя пять минут — под диваном. Стало ясно, что Принц посчитал их своей игрушкой, но, благо, они нашлись, а это значило, что можно было искать пса и забирать гулять. Посмотрев в аппаратной, Лещинский отправился на кухню, по его мнению, мог быть член его немногочисленной семьи, но и там собака обнаружена не была, что вызвало немалое беспокойство, пока до не проснувшегося мозга не дошло, что Гриша не посмотрел в последнем возможном месте — спальня. Дверь туда была закрыта, что могло означать только то, что Катя просыпалась среди ночи, но раз не разбудила его, значит всё прошло достаточно спокойно. Тихо подойдя, Потёмкин приоткрыл дверь в комнату и наткнулся взглядом на картину, которая заставила его тихо вытащить телефон и сделать несколько кадров — Катя спала, повернувшись лицом к дверям, высунув руку из-под одеяла, а рядом с ней, закинув аристократичную чёрную лапу поверх одеяла и устроив голову где-то на шее школьницы, спал доберман, как будто был верным стражем её снов без кошмаров. И что оказалось самым забавным — пёс никак не отреагировал на появление своего хозяина в дверях спальни.

Хотя бы во время болезни ты смогла заснуть и не просыпаться от кошмаров, Воробушек. Как бы я хотел, чтобы эти ужасы совсем отступили и больше никогда тебя не доставали, Катерина. Но, к сожалению, я бессилен перед твоим страхом и болью. В особенности когда твой многолетний кошмар ожил. Поспи ещё хоть немного, время есть.

Тихонько похлопав по бедру, чтобы привлечь внимание животного, Гриша улыбнулся и пропустил ожившего Принца вперёд себя, решив не прикрывать дверь назад, чтобы в случае чего Катя могла услышать их возвращение, если проснётся. Окончательные сборы заняли ещё около пяти минут, после чего тихонько закрылась входная дверь. С хлопком которой школьница открыла глаза, пытаясь осознать, где она и что вообще происходит. Первым осознанным чувством Кати стало понимание, что вся её импровизированная пижама практически насквозь мокрая, а потому неприятно прилипает к телу, вызывая дискомфорт и ощущение, что девочке холодно, а следом, прислушавшись к своим ощущениям, Фогель осознала, что голову больше не разрывает с такой силой, как вечером, и догадалась, что такой эффект произвели лекарства, оставленные специально для неё. С трудом подняв тело в вертикальное положение, Катя осмотрелась, отмечая, что забыла погасить ночник, что дверь в спальню была открыта, и что в квартире стояла мертвецкая тишина. — Гриша, ты тут? — спросила Катя в тишину, когда с трудом донесла себя до выхода из спальни. И только после озвученного вопроса она обратила внимание, что нет обуви, в которой историк постоянно ходит на занятия. — Видимо, пошёл гулять с Принцем. Тогда пойду в душ, надеюсь, не умру там, но терпеть это ощущение собственной липкости ещё хуже. Да и Гриша мне уже даже отдельное полотенце предоставил. Вздохнув, Фогель вернулась в спальню, чтобы отыскать там сумку с вещами, и поняла, что у неё осталась из чистых вещей только школьная форма. Сменная форма, если быть точнее, и больше ничего. Одна майка пошла в стирку ещё утром вчерашнего дня, а вторую она благополучно хотела сменить всеми фибрами души в эту самую минуту. Обречённо вздохнув, школьница поднялась на ноги, потерев виски, и двинулась в сторону ванной, понимая, что просто придётся сменить насквозь мокрую вещь на вещь с небольшим пятном где-то на животе. Только вот и два шага к нужной двери сделать не успела, как входная дверь открылась, а к ней подошёл счастливый, правда, ещё и влажный пёс. На лице Кати сама собой растянулась улыбка от его вида, поэтому Фогель погладила его по влажной шее, замечая наконец и Гришу, который, видимо, полз наверх по лестнице, а не на лифте. — Воробушек, ты уже не спишь. Как ты себя чувствуешь? Судя по тому, что уже встала и не такая красная, как вчера, немного полегче? — спросил Лещинский, возвращая пальто на крючок, а обувь в обувницу. — А куда ты вообще идёшь? — Всё нормально. Голова немного болит, но мне правда в разы легче, чем было вечером, спасибо. — Катя улыбнулась ему, зевая в кулак, после чего ответила уже и на второй вопрос: — В душ. Срочно нужно сходить и смыть с себя вот это ощущение липкости. Кажется, ночью меня основательно организм прожаривал, поэтому я теперь мокрая вся. Мне холодно из-за этого. — Но ты же вчера причитала, что это единственная оставшаяся футболка, — нахмурился историк, после чего пошёл в аппаратную. — Иди в ванную и подожди пару минут, я сейчас. Принц, проследи. Фогель хотела ему возразить, остановить и вообще сказать, чтобы он не беспокоился за неё, но не успела. Даже его спина, с которой можно было пообщаться, уже скрылась в дверях дальней комнаты. Вздохнув, школьница добрела до ванной комнаты и сразу же включила свет, вспоминая, что у Гриши свет здесь был интересный, и решила проверить, правда ли можно сделать звёздное небо. Когда не получилось даже с четвёртого раза, и она уже успела расстроиться, свет неожиданно взаправду сменился на приглушённый тёмный мотив, а на потолке вспыхнули картинки созвездий, отразившись в тёмных глазах. — Держи, Воробушек, — с мягкой улыбкой произнёс Лещинский, отдавая ей в руки свою футболку, которую носил несколько лет назад, но из которой вырос, как только вернулся в зал. — Мне она маленькая, но Аня часто брала мои вещи, решил оставить. Думаю, на тебя тоже сядет, как платье, а по поводу вещей — позвони малой, она с радостью сходит по магазинам и поможет выбрать. Уверен, домой в ближайшее время возвращаться ты не захочешь, а вещи тебе нужны, как ни крути. В кофте спать тебе точно будет жарко. Даже супер жарко, я бы сказал. — Спасибо, Гриша. Да уж, если я в футболке так вспотела, страшно представить, каково бы мне было в кофте. Тогда я вечером позвоню Анне и приглашу её на шоппинг со мной, надеюсь, она найдёт на меня время в заботах кофейни. — Не благодари, а малая время найдёт, поверь ты мне. На тех, кто ей не безразличен — точно найдёт. А как мы оба понимаем, ты как никто другой входит в понятие «не безразличен», — с улыбкой сказал Лещинский и направился к выходу из комнаты. — Плескайся, Воробушек. Буду ждать тебя на кухне. Ты будешь что-нибудь есть или тоже не завтракаешь по утрам? — Нет, не хочу. Спасибо, что спросил. А вот чай или какао с радостью бы выпила. Я приду через пятнадцать минут. Историк закрыл дверь с обратной стороны, направляясь на кухню, а школьница быстро настроила кран и стремительно разделась, становясь под тёплые струи воды. Закрыв глаза, Катя хотела просто ощутить, как вода уносит тяжесть из головы и как пропадает ощущение липкости, но голову начали прорезать вспышки воспоминаний тех лет, когда она только-только начала жить с осознанием, что её осквернили. Тело свело болезненным спазмом, дышать стало нечем, и Фогель стремительно опустилась на дно ванной, зажмуриваясь и обхватывая свои плечи руками. Озноб не давал сосредоточиться на мысли, что она в тепле душа, который начинал собирать в своём замкнутом пространстве духоту от испарений горячей воды, а невозможность вдохнуть полной грудью, когда перед глазами мелькают картинки из прошлого, пугали и без того ватный мозг. Ногти до желания завыть впились в плечи, оставляя там бордовые полумесяцы, но облегчение не приходило. В очередной раз за последние сутки оживший кошмар самыми жестокими способами напоминал о себе и не давал забыть, и хоть на секунду поверить, что это всё бред. Этого нет.

«Есть».

«Тебе конец».

«Он не пожалеет тебя».

«Умри здесь и сейчас».

«Не мучайся».

«Доверься нам, Катя».

Внутренний мерзкий голос наперебой вопил ей, что спасения нет, что единственный выход избавиться, наконец, от боли, кошмаров и страданий — умереть, но сердце в ответ напоминало лишь об одном аргументе — она доверилась. Вверила свою жизнь не только себе, но и ещё нескольким людям, которым было не всё равно, и которые оказались готовы взять на себя ответственность за её шанс обрести место под солнцем. Борись. Ты должна, Катя. Ты обещала себе, когда видела Гришу в том состоянии. Когда он просил тебя довериться им — обещала. Не слушай себя, не слушай. Все эти навязчивые мысли не выход. Не делай. Мы справимся. Мы протянули целых семь лет под топкой гладью болота, откуда не было видно даже проблеска света, и уже начали находить выход из затягивающей дыры. Просто нужно время, просто нам необходимо дать последний бой. Нам необходимо удержать себя над поверхностью. Начиная дышать под ритмичный мысленный счёт, Фогель пыталась убедить себя, что никогда и ни при каких обстоятельствах подобные навязчивые мысли нельзя заменять навязчивым действием, что даже из её безвыходной ситуации обязательно найдётся выход. Ведь такова жизнь — она даёт нам боль, испытания, иногда со всей дури кидает ножи в спину, лишь бы мы стали сильнее. И в такие моменты главное помнить основное золотое правило жизни — судьба не даёт нам трудности, которые нам не под силу пройти. К этому осознанию Кате безумно сложно было придти, ведь жизнь слишком часто кидала её об землю со смертельным разгоном в секунду, но сейчас школьница заставляла себя помнить о технике правильного дыхания и уже через пару минут подняла организм в вертикальное положение, стремительно подставляя тело под струи воды, чтобы как можно скорее покинуть пространство, которое давило на неё, стоило остаться в нём в одиночестве. Фогель распахнула дверь ванной, и через секунду к ней пришло осознание, что она только что чуть не убила Гришу дверью, хотя даже не слышала, чтобы он подходил или стучал. — Прошу прощения. — Да ничего, сам виноват, что не постучал сразу. Просто тебя не было около получаса, и я немного заволновался. Ты точно в порядке? Ничего не болит, голова не кружится? — Я в порядке. Прошу, не надо так за меня беспокоиться. Я не стою того, — со смущённой улыбкой и опущенными глазами отозвалась Катерина, переступив с ноги на ногу. — Как же ты мне надоела со своим «не стою», Катерина. Оставь мне право выбора, прошу тебя. Я сам в состоянии понять — стоишь ты моего времени и переживаний или же нет. И я, дорогуша, считаю, что стоишь. Мне не все равно, пойми ты наконец. Как и Вильяму, как малой. И тем более, как Адель. Нет теперь вокруг тебя людей, которые будут закрывать глаза на то, что тебе плохо, и делать вид, что ничего серьёзного не случилось. Мы все понимаем, причём прекрасно, что случился грандиозный пиздец, и жить с этим как-то нужно будет, пока мы не знаем, чего хочет добиться Шульц в отношении тебя, — взмолился Гриша, закатывая глаза с такой силой, как будто очень уж хотел разглядеть там собственный мозг в черепной коробке. — Неужели Аня ещё ни разу не говорила тебе, чтобы ты даже не думала решать за других их мысли, чувства или желания? В жизни не поверю, что подобные глупости ты ни разу не озвучивала в её присутствии. Почему ты так боишься и не хочешь принимать, что о тебе нужно и можно беспокоиться? — Прости, пожалуйста. Я не хотела… — потерянно пробормотала Фогель, неуютно опуская глаза в пол. — Просто я годами была одна, все мои страхи и переживания обесценивались, и я привыкла молчать и делать вид, что у меня всё хорошо. Вильям со мной всего шесть лет, из которых наши отношения пошли совсем уж в гору, когда мы стали не разлей вода, только четыре года назад. Два года я не доверяла ему и боялась, что если доверюсь, то он исчезнет ровно так же, как и все мои «друзья», купленные отцом. Но горе делает ближе, особенно когда ты единственный человек, которого подпускают к себе в самый кризисный момент жизни. — Даже у Вильяма что-то в жизни случилось? Попахивает новой байкой «встретились как-то четыре сломанных-переломанных человека, да подружились их тараканы между собой». — У него когда-то тоже была семья, Гриша. Это всё, что я могу тебе сказать. Большего говорить я не имею права, он сам должен рассказать. Попробуй как-нибудь спросить, думаю, он ответит. Лещинский, который пытался свести всё в шутку, озадаченно замолчал, не найдя нужных слов для ответа. По виду Кати, в глазах которой мелькнула глубокая тоска и боль, он понял — дело там уж точно не до таких глупых шуточек. Вздохнув, Гриша опустил ладонь на чёрную макушку и пригладил непослушные влажные волосы, как будто неосознанно пытался отвлечь ученицу от того, что привело её в состояние такой глубокой тоски о чём-то или ком-то, и ощутил, как она напряглась, но ничего ему не сказала. В душе полыхнул тёплый огонёк надежды, что так Катя стремилась учиться доверять ему, как он и просил. Просто зажмурилась, вжав голову в плечи и прижав руки к груди, и ждала, что он хочет сделать. А Потёмкин, склонив голову к плечу, просто убрал мокрые пряди со лба, откидывая их обратно на макушку, и убрал руку, посылая маленькой напуганной птичке подбадривающую улыбку. Пока критический взгляд неконтролируемо шёл от макушки до самых пят, оценивая, что футболка человеку на полторы головы ниже действительно садится, как влитая, да ещё и по длине до середины бедра, что даёт школьнице возможность не чувствовать себя некомфортно. Катя же аккуратно открыла глаза, поднимая взгляд, и снова улыбка отобразилась на её лице следом за Гришей, который уже повернулся и направился обратно в кухню. Фогель последовала за ним, занимая в этом небольшом пространстве уже давно облюбованное место, и закинула ногу на ногу, откидываясь на высокую спинку стула, пока историк колдовал над чем-то, что уже стояло на плите. И только спустя пару секунд школьница осознала, что он варит какао с молоком, потому что какое-то время назад Катя говорила ему, что терпеть не может натуральное какао, просто залитое горячей водой, а такой напиток в принципе пьёт только с добавлением молока. — Держи. Мне ко второму уроку, а ты никуда не пойдёшь, потому что у тебя температура, так что можешь не спешить. — Поставив на стол чашку с горячим напитком, Гриша уселся на своё законное место. — Не смотри так на меня, я согласен с Аней, у тебя организм и так переживает сейчас безумный стресс, не хватало ещё, чтобы ты с температурой туда ходила, чтобы тебе хуже стало. — Дай мне градусник, Гриша. Я уверена, что температуры нет. Если я права — я уезжаю в школу. Если не права — остаюсь дома. Так тебя устроит? — Получив от него градусник, Катя засунула его под мышку, но вообще не стала сжимать, боясь, что ртутная полоска оповестит, что у неё действительно есть температура. После Эммы Катя научилась ходить на уроки до последнего, пока натурально не начнёт падать от боли или усталости, и отвыкнуть от этого было не так-то просто. — Тридцать шесть и восемь. Я иду в школу. — Ты остаёшься дома, — одновременно с ней произнёс историк, приподнимая брови. — Воробушек, твоя температура в любой момент может вырасти, тебе же будет плохо. — У нас был уговор, Гриша. Я оказалась права, температуры нет. Я могу идти на учёбу. Пожалуйста, не надо, я очень не люблю, когда эти уговоры не выполняются. — Ладно, но как только станет плохо — идёшь к Вике и просишь отпустить тебя домой. Ключи я оставлю у тебя в пальто в раздевалке, на всякий случай. Не забывай — это мой выбор волноваться за тебя и я имею на него право. Катя кивнула и, бросив взгляд на часы, горящие на плите, ускорилась с поглощением какао, после чего ушла собираться и досушивать волосы. Без двадцати восемь она уже садилась в машину Бахтияра, которого попросила завезти её на учёбу, чтобы не дёргать Вильяма в такой день. Устроившись на заднем сиденье, Фогель раскисла и ткнулась виском в стекло, задумываясь о том, какая бы сейчас была Беатрис, как бы сильно любила играть с Катей, возможно, Вильям всё-таки отдал бы её в фигурное катание, которое девчонка так полюбила из-за неё, Кати, и часто пыталась что-нибудь повторить. Свежи были воспоминания Фогель о том, каким стал её первый лучший друг, когда стал отцом, и как он погибал на её глазах три года назад и продолжает погибать сейчас, каждый день раз в год. Помнила она, как безумно ждала Вагнера из Праги вместе с малышкой, но как увидела в аэропорту только безликий призрак, красные, полностью опухшие глаза и холод Антарктиды. Вильям вернулся в чёрном, хотя туда ехал в непривычном для себя светлом костюме — память стёрла точную информацию о цвете — и школьница сразу же почувствовала, что её шофёр и личный охранник несёт за собой ауру скорби и смерти. Вильям летел в Прагу за частью души, а привёз лишь траур и известие, которое раскололо его жизнь, но дало толчок к тем отношениям, которые сложились у обоих друг с другом теперь. Вздохнув, чтобы попытаться отогнать от себя такие тяжёлые мысли, Катя обратила внимание, что они уже подъезжают, поэтому отстегнула ремень безопасности и выскочила, бросив Бахтияру огромное спасибо, что так быстро довёз и она не опоздает на первый урок. Забежав в фойе, Фогель обнаружила, что забыла где-то в спальне свой пропуск, и теперь не может пройти через турникет, а до начала первого урока осталось не больше пяти минут. Открыв сумку, она начала внимательнее перебирать вещи в ней, но спасительной белой карточки там так и не нашлось, а охранник, который сейчас сидел за стойкой, сразу же обозначил, что впускать тех, кто без пропуска, не станет. — Проклятье. — Что такое, маленькая потрёпанная пташка грозит прогулять первый урок из-за собственной тупости? — раздалось над головой на привычном, дёргающем все струны души немецком акценте. — Проходи, Фогель. Я же примерный человек, спасаю маленьких глупых учениц. Катя, до которой едва доходил смысл его слов из-за того, насколько близко Мигель позволил себе подойти к ней, стремглав бросилась в сторону раздевалок, когда турникет пискнул, оповещая о том, что теперь некто может пройти, даже для вида не сказав спасибо. Просто её сердце рвалось из груди, как обезумевшее, а в ноздри снова ударил этот пугающий запах хвои, который плотным кольцом из терновника сжался на горле, не давая дышать. Как можно быстрее Фогель сбросила пальто и ринулась в кабинет, надеясь, что Шульца уже нет даже в поле зрения. Благо, первый урок был на втором этаже, и в нужную дверь школьница влетела аккурат со звонком. — Ты чего так поздно? Мы с тобой поменялись местами? — спросила Адель, когда урок начался, и им позволили сесть. — Не похоже на тебя. — Гриша не хотел отпускать, потому что у меня вечером была высокая температура, а перед тем, как я пошла собираться — 36.8. Мол, она в любой момент может вырасти. Но мы договаривались, что если её нет — я приезжаю. Но, сама понимаешь, Вильяма дёргать в годовщину не очень хочется, поэтому пришлось ждать Бахтияра с другого конца Питера, — практически неслышно сообщила Катя, максимально приблизившись к подруге. — А когда зашла, поняла, что забыла пропуск, а тут прямо за спиной вырос Мигель. Безумно боялась, что задохнусь прямо у него на глазах, и сразу же рванула, как только он открыл турникет. Но, я думаю, он уже привык, что я бегу от него, как от огня, ещё с момента на лестнице. — Что-то жизнь как-то чересчур садистски сталкивает вас. Теперь всегда буду ходить за тобой хвостом, и бить ему с левой, если будет наглеть в коридорах. — Кстати об этом. Прервавшись из-за замечания от учителя физики за разговоры, Катя продолжила свою мысль спустя несколько минут, пересказывая Двоеглазовой план, который с горем пополам разработали её верные защитники, и сказала, что не очень верит в его удачность, потому что зная, какой он псих, сомневается, что Шульца остановит от решительных действий то, что они находятся в кабинете, где сидят свидетели. А ещё поделилась мыслью, что, помня как Нина смотрела на Мигеля, она вообще стала бы рассказывать про угрозы и «не такие» действия с его стороны по отношению к главной её ненависти. Возможно, она наоборот замалчивала, если бы почувствовала, что с помощью Шульца может избавиться от такого раздражителя, как Катя. Ада, прослушав все мысли и сомнения подруги, призадумалась над ответом. В какой-то степени план был хорош, не поспоришь, но и сомнения Кати она понимала и даже соглашалась с доводами про их одноклассницу. Почему-то у Адель было плохое предчувствие в отношении Нины и её фигуры в том, как может в итоге развернуться история с насильником в стенах лицея. Но между тем в ней крепла уверенность, что после такого её лучшая подруга станет намного сильнее и будет на шаг ближе к исцелению от своего страха. Поделившись своими мыслями по поводу идеи всегда находиться рядом с Фогель во время занятий, Ада добавила, что хотела бы прогуляться с ней по магазинам, чтобы выбрать подарок матери на грядущий день рождения, да и изменений требует её бунтарская душа. — Мне тоже нужно по магазинам. Заодно, я познакомлю тебя с одним прекрасным человеком, который оказался таким прекрасным, что я до сих пор не верю, что заслужила такую, как она, — улыбнувшись, ответила Катя, когда они вышли из кабинета. — Заодно и я присмотрю подарок тёте Наташе. Твоя мама — святая женщина, безумно люблю учиться у неё кухонным премудростям. Вильям безумно любит мою еду, а это приятно, знаешь ли. — Интересно, что за человек. Тогда, может, в субботу? Это наш самый короткий день, будет больше времени, — предложила Ада, вышагивая с подругой в сторону спортзала. — Мама будет безумно рада, правда. Она уже несколько раз спрашивала, почему ты совсем перестала заглядывать. Скучает. — Договорились, я спрошу у Ани, будет ли у неё на нас время, чтобы сходить с нами в торговый центр, и тогда скажу, во сколько и где собираемся. Просто у неё проблемы в кофейне, и это может вылиться в то, что пойти она не сможет. Хотя наш общий знакомый сказал, что на меня время она всегда найдёт. А зайти я могу и завтра, почему нет? У тебя есть тренировка? — Нет, Ласточка. Завтра как раз и нет, так что можем зайти ко мне, если ты правда хочешь, заодно маму попрошу, чтобы она твои любимые вафли приготовила. — Договорились. Зайдя в раздевалку, школьницы переоделись на урок, и Катя попросила у Адель заплести ей колоски, чтобы убрать чистые волосы с лица, в которое те упорно лезли. Двоеглазова улыбнулась и, вытащив из бокового кармашка сумки расчёску, стала предельно осторожно расчёсывать Фогель, с огромной радостью запуская пальцы в тёмные мягкие волосы, начиная перекрещивать пряди. Сколько она помнила их отношения, Фогель всегда просила её заплести, и это было единственное условие, когда она не боялась того, что к ней кто-то прикоснётся. Именно с таких просьб началось то, что в определённый момент Катерина поймала себя на мысли, что ей в принципе не страшно, если к ней хочет прикоснуться лучшая подруга. Правда, со звонком пришлось заканчивать косу прямо там, где остановилась, потому как Олег Иванович терпеть не мог, если кто-то сильно задерживался после звонка без уважительной причины. Как только построение и перекличка закончились, Катя ушла на скамейку — сила освобождения после растяжения, которое до сих пор давало о себе знать — а Двоеглазова с особым усердием принялась заниматься, за чем Фогель с улыбкой наблюдала. Она видела и впитывала от лучшей подруги, как могло быть, впитывала жизненную силу для борьбы и верила, что однажды ей правда станет лучше и ей удастся жить точно так же — с кайфом, полностью отдавая себя делу, которое любишь, даже если в профессиональный спорт вернуться уже не получится. Хотя, ты ведь любишь не только фигурное катание. Танцы тоже моя безумная страсть, а вот в них совсем не обязательно заниматься с самого детства, чтобы попадать на профессиональные чемпионаты, получать награды и понимать, что ты действительно профессионал в этом. Задумавшись о том, как может сложиться жизнь, если ей удастся избавиться от этого истерического страха, Катя не заметила, что ей прямо в голову летит волейбольный мяч, и как назло повернула голову в ту сторону, как только услышала громкое «Фогель, осторожно!». Момент столкновения мяча с лицом не отложился, девочка запомнила только оглушающий крик физрука, а затем — как по губам и подбородку стремительно потекла липкая жидкость, и как быстро рядом с ней оказалась подруга. Она не помнила, как Адель вела её к Виктории Олеговне, находясь вне себя от ужаса, ведь её лучшую подругу оглушило так, что до Кати едва ли доходил смысл слов, на вопросы девочка вообще не отвечала, потому что не могла их разобрать и обработать, а в кабинете медсестры едва не потеряла сознание от головной боли. Но она помнит, как Двоеглазову отправили обратно на урок, как дверь закрылась, и как уже через пару секунд к носу приложили что-то настолько холодное, что непроизвольно стало ужасно больно, на что медсестра сказала привычное «терпи, Катя». Некоторое время спустя, когда получилось остановить кровь, Вика протянула ей салфетку, смоченную перекисью водорода, чтобы школьница смогла без особых проблем оттереть свои губы, подбородок и крылья носа. И сунула градусник со словами, что она очень горячая. — Тридцать восемь и два. Ох, Катерина. Неси справку Григорию Александровичу и едь домой. Помни, что голова у тебя может болеть, это не страшно. Последствие травмы. Главное не переусердствуй с таблетками для снятия боли, — покачала головой Виктория Олеговна, проставляя печать на тонком клочке бумаги. — Держи. Сама сможешь дойти? Всё-таки, целый час уже прошёл, а ты по-прежнему сильно бледная. — Спасибо, Виктория Олеговна, я дойду. Справку обязательно отдам, домой уеду, не волнуйтесь. Себя и свои силы переоценивать не буду. — Да просто Гриша меня съест с потрохами, если я принесу справку и не уеду домой. — До свидания. Спасибо Вам за помощь. — Выздоравливай, девочка. Закрыв дверь в кабинет, Катя написала подруге сообщение, на которое получила ответ, что её личные вещи — рюкзак, пакет с формой и зонтик — у Лещинского в кабинете, и что он уже в курсе, но не смог выйти, потому что какой-то из девятых классов пишет контрольную, но очень просил зайти, как только будут какие-то новости. Тяжело вздохнув, Фогель направилась в сторону лестницы, ощущая, наконец, наличие температуры. То жарко, то холодно, да ещё и голова гудит и пульсирует, как будто сердце прямо в черепную коробку поместили. Состояние отвратительное. И вот угораздило же получить в лицо мячом. Давно мечтала, да, Кать? Григорий Александрович от души с тебя посмеётся прежде чем домой отпустит. Пронеслось в мыслях, пока она не вышла к пустой части коридора между раздевалками, спортзалом и выходом в основную часть фойе. Привалившись к холодной стене от головной боли, Фогель постояла так пару минут, после чего двинулась дальше, но не сделала и десятка шагов, как за спиной раздался смех. Скрипучий, пугающий, слишком хорошо запомнившийся. Мир вокруг померк, являя вместо себя проклятый хвойник, вокруг горла вновь начал сворачиваться терновник, перерезающий горло своими шипами, а в ноздри начал проникать едкий запах, от которого хотелось кашлять до посинения, а ноздри промывать солевым раствором, пока в кровь слизистые не сотрёшь. Ноги приросли к полу, тело начала бить крупная дрожь, ведь это безумно напомнило нечто семилетней давности, когда она… — Попалась, маленькая, больная на всю голову одиннадцатиклассница. Ну же, прекрати строить из себя идиотку, das Opfer, — прозвучало практически у самого уха. Мигель был непозволительно близко, наступал на неё, а она даже не видела и не слышала этих шагов, и теперь не могла сдвинуться с места. — Я же знаю, вижу по твоим оленьим глазам, что ты прекрасно помнишь, как мы играли в прятки семь лет назад, когда ты, убогая правильная девчонка, пошла туда, куда не должна была соваться. — Прекратите, Мигель. Я Вас не знаю, вижу впервые. То, что мы оказались земляками, да ещё и с одной малой Родины — совпадение. — Продолжать играть дурочку. — И много лет уже, как моя семья не проживает в Германии. — Продолжаешь строить из себя дуру, глупый оленёнок. — Резкий шаг назад, прямо в чужую грудь, когда на щёки с обеих сторон ложится рука, пальцы которой сжимают лицо с двух сторон, резко поднимая голову вверх, чтобы они столкнулись взглядами. — Но я прекрасно знаю, кто ты, Екатиерина Фогель, и какого чёрта ты так сильно боишься и бежишь от прикосновений — тоже… И ты сама знаешь это, иначе у тебя не было бы этого патологического неконтролируемого страха. И поверь ты мне — я смогу тебя уничтожить. Вечно правильная, вечная проблема моей семьи, вечная заноза. Никому ненужная, ущербная, выкинутая родной матерью, непонятая отцом. Ты такая убогая, что видеть тебя тошно. Но ты и твоя семейка продолжаете приносить проблемы моей, Фогель по-прежнему затычка в заднице, хотя я уже почти десятилетие как свалил из страны. Я вас всех ненавижу, и уничтожить то, чем я уже пользовался, будет проще простого. Знай, что тебя никто не защитит. Даже строптивая глупая подружка-толстуха. Перейдёт мне дорогу — и с ней будет ровно то же самое, что я сделал с тобой. Но она не сможет ожить, никогда не заговорит и больше никогда не сможет делать из себя всемогущую мать Терезу. Ты погубишь её. Это будет твоя вина, если эта девчонка пострадает, хорошенько запомни это. А тебе жизни не будет, как и доказательств против меня, чтобы меня отправили обратно домой. Готовься отправиться в Ад, ничтожество. Потому что я не отступлю от мести. Ах да, и ещё. Мне прекрасно известно, что Фогель покинул страну и сейчас находится во Франции, чтобы расшириться. — Ты чудовище, Мигель, — единственное, что получилось выдохнуть, пока мозг стремительно отказывал, а следом за ним и лёгкие, которые отказывались качать кислород, насыщать организм таким необходимым компонентом, а Катя понимала, что погибает, тонет в серых глазах напротив себя, разбивается об эти скалы и рифы, налетает на острые камни. — Настоящее, беспроглядное чудовище. Ты будешь наказан. За всё. Ненавижу тебя всем своим детским сердцем. Ненавижу. И я смогу найти способ, чтобы ты сел, наконец, за всё, что сделал. — Сейчас и до самого твоего конца — да будет так, жертва. — Катя очень хорошо запомнила, как он тогда оскалился ей в лицо, ощущая своё превосходство. — Посмотрим, кто кого. Маленькая больная девочка на учёте у психиатра, или же взрослый обеспеченный дядя, который находится под защитой Германии. — Будь ты проклят в каждом своём воплощении, чудовище. — Мигель ждал, когда же случится пресловутый приступ, который эта девчонка всегда прятала от чужих глаз, но Катя не только не поддалась страху, не позволила ему себя обдурить, но смогла скинуть чужую руку со своего лица, делая несколько шагов назад, поднимая на Шульца взгляд, в котором всё полыхало синим, праведным гневом. — Я уничтожу тебя. Сотру в пыль, если понадобится. Но ты больше не будешь безнаказанно калечить чужие души. Не дожидаясь, пока её ночной кошмар опомнится, пока попробует исполнить свои угрозы прямо здесь и сейчас, Катя стремглав бросилась прочь, скорее достигая основной части фойе, где была лестница наверх. Переводя дыхание и пытаясь справиться с бурей, Фогель сжимала в кулаке справку об освобождении от занятий и шла на третий этаж, стараясь не зарыдать прямо там. Не сесть прямо посреди лестницы, мгновенно заливаясь слезами. Он посягнул на святое. На дружбу. Этот монстр чётко дал понять, что если Катя не отдалит от себя лучшую подругу — Адель пострадает. И он был прав в том, что такой исход будет её виной. Если хоть кто-то из близких для неё людей пострадает — это всё будет её вина. Тяжесть которой Катерине будет не под силу вынести, не под силу ей будет простить себя. Я не готова и никогда не стала бы рисковать дружбой или, тем более, семьёй. Любая их попытка помочь приведёт к гибели. Моей. Их. Нужно сказать ей, что я больше не могу быть рядом и не хочу, чтобы Ада была рядом. Я найду способ уничтожить Мигеля и тогда, быть может, Адель меня поймёт и сможет простить. Безумные мысли, заполонившие голову, мешали трезво рассуждать, мешали увидеть исход, в котором Катерина просто расскажет подруге о том, что ей угрожает опасность, и поэтому им нужно делать вид, что Двоеглазова — слепая идиотка, которая ничего не видит и не слышит. Страх. Отчаяние. Ненависть. Целый коктейль эмоций на разрывающуюся от боли голову, но перед глазами возникает, наконец, нужная дверь. Аккуратно постучав и получив разрешение войти, Фогель заглянула в кабинет, после чего скользнула внутрь, ускользая вслед за Лещинским в лаборантскую, начиная истерично расхаживать взад-вперёд, пока горячие ладони мягко не остановили, опускаясь на плечи. Катя подняла на него взгляд, в котором было всё: боль, страх, усталость, и, что самое главное, мольба о помощи. — Давай справку, Воробушек, — попросил Гриша, забирая из её руки скомканный листок, понимая, что придётся в конце дня переться к медсестре, чтобы попросить дубликат. — А теперь рассказывай, что случилось. Ты вся трясёшься, и вид у тебя слишком бледный. — Он угрожал мне. Адой, — выдохнула Фогель, ощущая, как мир начинает расплываться из-за слёзной пелены в глазах. — Сказал, что меня никто не защитит, и если Ада не перестанет считать себя всемогущей — он сделает с ней ровно то же самое, что и со мной. — Мразь… — Ярость вспыхнула в груди ощутимым огнём между рёбер, пока Лещинский протягивал руки, прижимая перепуганную ученицу к себе.– Успокойся, Катерина. Я не позволю ему даже посмотреть на твою подругу не так. Пусть только попробует сделать хоть что-то, что выходит за рамки дозволенного. И на него полетят жалобы, а я попрошу Аню помочь мне устроить проверку, очень неожиданную, где узнают, что в лицее есть нелегальный «учитель», педофил, правда, но это же так, ерунда. Пока у нас нет доказательств — это слишком громкие слова. — Он сказал то же самое, Григорий Александрович, — прошелестела Катя, прикрывая глаза и ощущая влагу на щеках. — Ему ничего не стоит сказать, что я состою на учёте у психиатра — и все мои обвинения посыпятся. А вот его просто депортируют, и в Германии отмажут родители. Он знает, что папы нет в стране. Я без защиты, он правильно сказал: «Преданная родной матерью, непонятая отцом». Я в ужасе… — Мы справимся с этим, Катерина, — уверенно, медленно отпуская из своих рук, посылая подбадривающую улыбку. — Обязательно справимся. — Спасибо, Григорий Александрович. Можно я у Вас тут переоденусь в форму обратно? А потом вызову такси и поеду домой, всё будет нормально, я доберусь. — Да, конечно. Как только переоденешься, можешь выйти через эту дверь, чтобы не смущаться из-за класса, который там сидит, и чтобы эти идиоты малолетние не подумали чего-то не такого. Напиши мне, пожалуйста, как только доберёшься домой, — сказал Лещинский, покидая каморку, чтобы дать Фогель возможность переодеться. Это занимает пять минут, плюс ещё две минуты на то, чтобы выскользнуть из лаборантской незамеченной, после чего Катя за минуту добирается до раздевалки, чтобы забрать пальто, в котором действительно характерно звякают ключи. Такси приезжает в течении нескольких минут, что позволяет заболевшей школьнице как можно быстрее оказаться в квартире историка, чтобы улечься в кровать и, если получится, задремать. Она не думала, что, как только окажется дома, решит сперва, игнорируя плохое самочувствие, помыть посуду, которая осталась с вечера, потом протереть столы и подоконник в кухне, а потом и вовсе начнёт уборку в квартире, которая уже через полтора часа будет блестеть, как будто её только-только купили, и что только после этого Фогель разрешит себе доползти до кровати в спальне и рухнуть на неё. Перед тем, как провалиться в болезненную дрёму, Катя отчётливо ощущает, как сильно болит голова, и как по щекам вновь стекают несколько предательских слёз слабости.

***

— Воробушек, у тебя очень высокая температура! Или я вызываю скорую, или ты сгоришь! — пытается донести до неё Гриша, когда ближе к вечеру обнаруживает, что температура у Кати выше отметки «39». — Прошу тебя, прекрати упрямиться. — Дай мне таблетки, Гриша, ну пожалуйста. Этого хватит. Если ты не перестанешь грозиться вызвать мне скорую — уйду от тебя. — Чёрт тебя побери, Катя, ну честное слово, почему ты ведёшь себя, как маленькая? — стонет историк, закатывая глаза… Как же сложно было ему спорить шёпотом, чтобы не тревожить и без того гудящую голову Фогель. — Скорая. И точка. — Ухожу от тебя. И точка, — продолжает гнуть свою линию Катя, отворачиваясь от Гриши в другую сторону и демонстрируя свой позвоночник. — Уйди от меня, пожалуйста. Я хочу сгореть в одиночестве, в обнимку с одеялом или, в крайнем случае, Принцем. А ты даже на герцога какого-нибудь не похож, что уж тут говорить про принцев. — Вот уж спасибо, Воробушек. — Кажется, Гриша от подобного заявления даже шок испытал. «Это как это — не похож на принца?» — в глазах читалось. — Мне срочно нужна подмога, — озвучил свои мысли вслух историк, после чего вышел из спальни, действительно оставляя Фогель одну, решив написать малой. Кто-кто, а вот Аня превосходно умела заставлять людей обратиться к врачу, если того требовала ситуация. А сейчас это правда было необходимо. Он переживал за Катю, и его раздражало, что девушка рогом упёрлась и ни в какую, как будто ей не семнадцать лет, а всего пять. Гриша: «Малая, это очень срочно. Мне нужна твоя медицинская помощь — у Воробушка высокая температура, таблетки не помогли. При попытке вызвать скорую заявляет, что соберёт вещи и уйдёт».

Малая: «Мы едем. Какая температура?»

Гриша: «39,4»

Малая: «Дай ей Ибуклин, сразу целую. Попробуй так сбить, пока мы доедем, а мы через магазин, нужна водка».

Гриша: «Спасибо. Иначе я её своими руками убью. Раздражает её упёртость в таких вопросах». Выдав школьнице озвученные Аней таблетки и приоткрыв окно на проветривание по просьбе Кати, которой было слишком жарко, он вышел. Сел в кухне и уронил голову в ладони, массируя голову. Столько всего свалилось на них всего за несколько дней, что та самая поездка уже начала казаться сном. Каким-то непередаваемо издевательским миражом. А тут ещё и серьёзная простуда у Фогель, которую было не с кем оставлять, когда он уезжает на работу. Всем было понятно, что ни на какую учёбу в ближайшее время её никто не отпустит. Попытавшись придумать хоть что-то, но не додумав, историк услышал, как дверь открылась. Поднялся из-за стола и вышел в прихожую, отмечая, что у Ефремовой действительно водка в руках. Без вопросов Гриша пожал руку Вильяму, после чего удалился на несколько минут в ванную и вернулся уже с чистым небольшим полотенцем. — Вот, Катерина в спальне, как всегда, — отрапортовал Лещинский, после чего увёл быка на кухню. — Мы там ни к чему, Вильям. Как ты? Что-то на тебе совсем лица нет. Всё нормально? — Да. Прости, просто личные проблемы, — отмахнулся Вагнер, сосредоточившись на мыслях о том, что Катя серьёзно заболела. — Я так перепугался, когда Аня сказала, что у Кати такая высокая температура. Лучше бы вообще не ходила никуда. Вот почему она мне уже не ответила, как у неё дела на учёбе. — Это я идиот, нужно было сказать, что она никуда не идёт, но температуры утром правда не было. Вот она и поехала в лицей. Я говорил ей, что температура в любой момент может вырасти. — Вдруг в мыслях всплыли слова о том, что у него тоже когда-то была семья, и Лещинский решил попробовать спросить, что имела в виду Катя, когда говорила это. — Слушай, Вил… Катя утром сказала, что у тебя… — О, не продолжай, пожалуйста. Я догадываюсь, что ты хочешь сказать дальше. Да, я в разводе, у меня были жена и дочка. Обеих больше нет. В буквальном смысле. Три года назад разбились в автокатастрофе, подробностей которой я до сих пор не знаю. Вот и всё… Сегодня годовщина, поэтому я такой странный, если ты об этом. Но сейчас я, скорее, просто безумно волнуюсь. За нашу упёртую ласточку. — Нихуя себе, — выдал Гриша раньше, чем мозг успел обработать информацию. — Мне очень жаль. Крепись, дружище. Я терял только отца во время своего студенчества, поэтому не могу как-то тебя поддержать по-человечески, просто знай, что ты безумно сильный человек, раз можешь продолжать существовать. Вильям с благодарностью улыбнулся Лещинскому, когда в кухню вошла Аня, убирая водку в шкафчик над плитой, а полотенце сразу же закидывая в раковину, предварительно помыв руки, после чего приложила палец к губам и села рядом с Вагнером, устало протирая глаза. Какое-то время все трое сидели молча, прислушиваясь, и лишь когда Гриша сходил до спальни и обратно и подтвердил, что школьница заснула, сел на стул обратно и, подняв серьёзный взгляд на всех троих, начал: — Мигель вновь угрожал Катерине сегодня, — и сразу же поднял руку, предотвращая вопросы. — Теперь он нацелен не только на неё, но и на Адель. Катя дословно процитировала, что, если она будет вмешиваться, он сделает с ней то же самое, что и с Катей семь лет назад. Девочка разбита, а я лично совершенно не знаю, как поступить теперь. Я один не смогу защитить обеих, если эта мразь действительно решит действовать решительно. — Нужно доказать его педофильские наклонности. — Любые доказательства, добытые незаконными путями, не будут котироваться в суде. Помните об этом. К тому же, любые попытки обвинений со стороны Кати не примут, как только Шульц заикнётся, что она стоит на учёте у психиатра. Там разбираться не будут, — вмешался в разговор Вильям, крепко задумываясь. — Только если он снова сделает эти грязные вещи, и мы будем иметь возможность доказать это здесь и сейчас. — Так. Я считаю, что Катёнку нужно для начала просто поговорить с подругой, и тогда вместе с ней мы будем решать, как действовать… — Аня хотела продолжить мысль, но тут Фогель жалобно позвала её. — Ты же говорил, что правда заснула, да и мы не кричали… — Но она действительно спала и не шевелилась даже, — шикнул Потёмкин, наблюдая, как Мальвина удаляется в сторону спальни. Вернулась она спустя минуту, попросив у Гриши переодеться, зная, что у него несколько футболок, которые он оставлял специально для неё, после чего попросила прощение у Вагнера и сказала, что остаётся у Лещинского на ночь сегодня. Вильям улыбнулся, по-настоящему, не пытаясь скрыть за улыбкой разрушение и боль, и поблагодарил Анну за то, что ей было не всё равно и она показала, что скорбить и помнить можно, не убиваясь по тем, кого нет и кого уже никогда не вернёшь. И что это абсолютно нормально — жить дальше, даже если это годовщина. После чего удалился, а Гриша и Аня зашли в аппаратную, чтобы Ефремовой выдали тряпку для сна. — Она попросила не уходить и поспать с ней сегодня. Как я могу отказать ей, когда она, наконец, признаёт, что ей страшно спать в одиночестве? — сразу же объяснила Аня, когда увидела вопросительный взгляд друга. — Спасибо. — Спокойной ночи, девочки. Я тоже буду ложиться. Фрикашина улыбнулась ему и через пару минут окончательно вернулась в спальню, где Катя уже заботливо откинула одеяло для Ани и задремала, подложив ладонь под щёку. Ефремова тихо прошла к кровати, по пути потушив свет, и предельно аккуратно устроилась рядом с Фогель, которая прижалась щекой к её плечу, потрепав её по чёрной макушке, тихо сообщая, что она тут, рядом, и смогла заснуть, как только убедилась, что Катя уже абсолютно точно спит. Второй день реальности, обернувшейся кошмаром, подошёл к концу.