Глава 20

Утро началось не с кофе, когда Катя вновь напугала всех жителей квартиры в шестом часу утра своими кошмарами, которые начали возвращаться вновь. Но это всё было цветочками по сравнению с тем, что у неё по-прежнему держалась высокая температура, которая вызывала приступы убивающей головной боли и желание биться головой, что Фогель и делала, слабо ударяясь об довольно плотную подушку. Ефремова, дёрнувшись, как от пожара, нашарила рукой по комоду небольшой ночник, позволяя свету мягко озарить пространство вокруг себя. — Катёнок, прекрати, стой. — Увидев, что делает Катя, Аня опустила руку ей на спину, пытаясь хоть как-то отвлечь от боли. — Потерпи, малышка, только не бейся, прошу тебя, сейчас я принесу градусник и попытаюсь хоть как-то помочь. Но знай, что если температура будет высокая — хочешь ты или нет, но я вызываю скорую. — Больно, как мне больно… — прохрипела Фогель, смахивая рукой слёзы с глаз. — Умереть хочется. Ефремова не ответила, просто не до конца понимая, что она и где вообще, спрыгнула с кровати и убежала в сторону кухни, автоматически озаряя маленькое пространство раздражающим глаза светом, сразу же открывая шкафчик, чтобы вытащить аптечку. Порывшись в уже знакомой сумочке, Аня нашла болеутоляющее, прихватила с собой жаропонижающее, воду и едва не забыла про градусник, но быстро нащупала кейс для ртутного термометра в другом отсеке сумочки. Вернувшись в спальню, Фрикашина застала там Гришу, который уже полусонный сидел практически у самого изголовья кровати, опуская на голову школьницы явно ледяное, насколько это возможно, полотенце. И ведь успел сходить за ним в ванную и даже намочить, а Аня даже не заметила, не обратила внимания на инородный шум в коридоре, хотя всегда была чутка на подобные вещи. Но сейчас обоим было не до этого, а потому Ефремова, оставив на комоде блистеры с таблетками и воду, залезла на своё место около Кати, сразу же попросив её приподнять руку, чтобы сунуть туда градусник, аккуратно помогла девочке прижать термометр рукой и замерла. Но взгляды Лещинского и Фрикашины, наконец, встретились. В её глазах — забота и переживание, в его — боль и отчаяние от того, что Фогель снова было ужасно плохо, а он ничего не мог сделать, кроме как проверять полотенце, которое оказалось практически горячим уже с обеих сторон раньше, чем даже закончилось время измерения температуры, что вынудило его покинуть спальню, чтобы вновь охладить тряпку. Но историк не был готов к тому, что едва он вернётся в спальню, полотенце будет передано Ане в руки, а он рванёт в аппаратную за телефоном. — Скорая? Вызов… Девушка, семнадцать лет, высокая температура. Со вчерашнего вечера уже не получается сбить с тридцати девяти, сейчас — тридцать девять и семь. — Выслушав диспетчера, Гриша что-то ещё пробормотал, после чего вернулся к девушкам и обнаружил, что Катя устроила голову на коленях Ефремовой, а Аня поглаживала её по волосам. Видимо, какое-то прикосновение всё же причинило боль, потому что Фогель дёрнулась и поморщилась. — Воробушек, потерпи ещё немного, скорая уже в пути, сказали, что в течении пятнадцати минут уже должны быть. — Будем надеяться, что действительно пятнадцати, иначе, клянусь богом, я сама повезу её в чёртову больницу, — совершенно серьёзно сообщила Аня, продолжая аккуратно перебирать мягкие волосы. — Катёнок, мы будем рядом, что бы ни было, поэтому попробуй пока что подремать. Знаю, что больно, малышка, но тебе очень плохо, а сон может сделать полегче. А ещё мы сильные, так что справимся и с этим. Ты веришь мне? Чёрная макушка едва ощутимо качнулась, что Гриша с Аней приняли за согласие, но после этого кивка Фогель вообще перестала шевелиться и подавать признаки жизни. Она так и застыла в этом положении, и Гриша с болью в глазах наблюдал за тем, как маленький птенец был вынужден страдать от невыносимой головной боли, а они ничем не могли эту боль облегчить. Когда раздался звонок в дверь, Лещинский вздрогнул и ушёл открывать медикам. Такие знакомые голубые костюмы отвлекают, но от запаха медикаментов Ефремовой стало дурно — остаточные реакции травмирующего опыта прошлого — поэтому в комнате остался только Гриша, тактично отвернувшись, когда врачи поставили Кате укол, разговаривая при этом с одним из работников скорой помощи, чтобы отвлечь свою голову от волнения из-за температуры, которая никак не желала спадать. Узнав от врача, что укол должен подействовать в течении определённого времени, Лещинский поблагодарил их за оперативность, после чего сообщил Ане новости, что девочке уже в скором времени должно стать полегче. Решив не беспокоить Катю, чтобы она смогла поспать хотя бы ещё немного, Гриша и Ефремова остались на кухне: он варил кофе, Аня — делала завтрак. Но оба не могли перестать думать и волноваться из-за того, что у Фогель неожиданно поднялась температура, да ещё и так сильно. Гриша был уверен, что это был стресс, пережитый после встречи с главным кошмаром жизни. Анна же не делилась особо своими мыслями, в принципе со стороны выглядя очень загруженной. Часто зависала в пространстве, отвлекалась от процесса приготовления, уставясь в одну точку, да и по глазам видно было, что её словно чем-то приложило. И историк почему-то точно знал — чем. — Поделись со мной, почему тебе тяжело, малая. И не отрицай, потому что я прекрасно понимаю, что дело в том, что в прошлом пережил Вильям. Ефремова вздрогнула от такой неожиданной просьбы, но поначалу ничего не говорила, просто продолжала наливать тесто на сковородку, распределяя его ровно, чтобы блинчики не рвались. Но в какой-то момент, проделав ту же самую процедуру в сотый раз, помотала головой и, придвинув стул к плите, уселась, тяжело вздыхая. Ей было сложно, ведь чтобы переварить, какое горе пришлось пережить человеку, на которого ей уже было не всё равно, нужно было время. И одному Богу известно — сколько именно. — Пойми, Гришань, я узнала об этом позавчера. Всего лишь поздно вечером, позавчера, когда совершенно случайно в темноте врезалась в бычка на кухне и скинула с барной стойки фотографию. Сразу же дала понять, что не буду его расспрашивать, как будто чувствовала, что там будет что-то… такое. И он начал рассказывать, а я не смела перебивать, и, чёрт бы всех побрал, ты не видел его в тот момент, — тихо начала Аня, начиная теребить край футболки, которую вчера получила от Гриши для сна, но её состояние выдал дрожащий голос и опущенный взгляд. — Разбитый, полностью сломленный. Его душа погибает, Гриша, под чувством вины погибает. Ведь он верит всем этим ужасным «а если бы», не может принять, что случилось то, что должно было случиться, и в крайнем случае он смог бы только отсрочить это. Можешь ты представить, каково ему, бывшему отцу, постоянно убивать себя мыслью «а если бы я выбрал не работу, а девочку»? Я в ужасе! В ужасе, Гришаня! Он был такой уничтоженный. И рядом с ним могла быть все эти три года — со вчерашнего дня — только Катя, которая не могла даже его обнять, чтобы ему стало легче, и поддерживала только словами. Мать не смогла на долго остаться, потому что она ведущий кардиохирург в клинике в Германии, пациенты тоже не могут слишком долго ждать. Я так ему и сказала — я не имею детей — и похер, что не смогу их иметь — поэтому не знаю, насколько это больно, но что ему нужно жить дальше, но не забыв, а наоборот, решиться жить за двоих — себя и маленького ангела, который стал точкой безумной игры ебанутой мамаши. А вчера не отпустила на работу и вытянула в «мир», как говорится, но в парке, где он согласился станцевать со мной, играла немецкая песня. С таким переводом, что я снова увидела, как у него внутри что-то со страшным скрежетом ломается и обваливается. Там была строчка «я увидел в жизни смысл с тех пор, как тебя не стало, ведь ты показала мне, насколько драгоценна моя жизнь». Когда Вильям сказал об этом — я ощутила, как земля начинает крениться и уходить из-под ног. Я не могу. Это настолько ужасно, что у меня до сих пор мурашки периодически пробегают. Как с таким можно жить спокойно? Как люди умудряются переварить подобное за несколько часов… Как?! На дрожащую руку, пытавшуюся управиться с блином, который не желал переворачиваться, легла большая и надёжная, и Аня ощутила, что её обнимают одной рукой, с горем пополам сумевши перевернуть подгорающий завтрак, после чего Гриша аккуратно забрал у неё лопатку и притянул к груди, прекрасно зная, что и его малую всегда успокаивали объятия. В его голове созревала уверенность в том, что Аня неравнодушна к быку Кати, но боялся это озвучивать, ведь если это всё — начальная стадия, то Аня взъерошится и может даже морально обкусать, а сейчас ему эти моральные силы нужны были, как никогда раньше. Ощутив, как Ефремова расслабляется в его руках и обнимает в ответ, улыбнулся, ведь это означало, что ей действительно стало немного легче. А ещё он сделал вид, что не видел слёзы на её щеках, и дал понять, что сделает всё, чтобы весь мир не смог их увидеть, чтобы не посчитал слабостью. — Мне так больно за него, — тихо прошелестела Аня, прислушиваясь к едва ощутимому мерному биению чужого сердца, — и так жаль, что жизнь настолько несправедливо отнеслась к нему. Хочется кричать, требуя у неба ответа, за что они отняли у него ребёнка, за какие такие грехи он был вынужден похоронить дочь. Но ведь не даст ответы никто. Потому что нет там никого. — Я тебя понимаю. Когда он вчера сказал мне, что у него была дочка, и что теперь её нет, мне тоже стало безумно жаль. Я не жалею его, но мне действительно жаль, и к сожалению, ни ты, ни я, ни кто-либо ещё не сможет этого изменить. Но в наших силах, как и в случае с Катей, просто быть рядом, когда это нужно, и ему будет этого достаточно, поверь мне. А Бога действительно нет. Я убедился в этом, когда сперва случилась беда с братом, а потом и с тобой. И я готов за такие речи даже отправиться в Ад, но я думаю, если бы он был — не страдали бы дети, и не было бы такого количества войн. А что касается работы, как там твой этот Тимур, или как его там? Перестал донимать? — Спасибо, Гриша. За поддержку. Мне правда стало намного легче, когда я хотя бы смогла всё это рассказать, — с улыбкой сказала Аня, высвобождаясь из объятий, чтобы дожарить блины. — Артур, псина. Нет. Этот малолетний папенькин сынок до сих пор считает, что если он так захотел, значит так и будет, а ещё то, что угрожать человеку, который имеет связи даже с мафией — хорошая идея. Но завтра я спущу его с небес на землю, переговоры назначены. Кстати, ты сегодня на работу уйдёшь или… — Или. У меня выходной сегодня, уроков нет, а всю бумажную работу я делаю сразу, а не накапливаю такое количество, что потом полжизни нужно сидеть и разбираться, так что, если тебе нужно в кофейню, то едь, конечно. Думаю, если Воробушку действительно станет полегче, я уж управлюсь с заботой о ней. Только нужно попросить Вила, если у них действительно есть семейный врач, чтобы Кате открыли больничный, в таком состоянии в лицей она не пойдёт. Разве что только через мой труп. В десятом часу утра Ефремова зашла к Фогель, тихо прикрыв её одеялом и отмечая, что девочка правда уже не такая горячая, и уехала по делам кофейни, оставляя Гришу с Катей одних. По пути на работу Аня написала Вагнеру, что пришлось вызывать скорую, но всё уже хорошо, школьница спит, и не помешал бы ей больничный лист, посоветовав ему не волноваться за неё, чтобы не тормозить работу. В ответ ей пришло СМС, что он не будет срываться с работы, если с Фогель кто-то есть, и успокоился, узнав, что у Лещинского выходной. Сам же историк, заварив себе двойную порцию кофе в огромную кружку, ушёл в аппаратную, засев в ноутбуке, не забыв про наушники. Раз уж они с Катей должны были уехать на историческую конференцию, не мешало бы начинать работу, как ни крути, а времени было не так уж и много — два месяца для того, чтобы систематизировать все те наработки, которые уже имелись у девочки, а их ещё нужно было сложить в целостную программу, которую Фогель предстояло представлять перед огромным количеством людей, которые могли засмеять, полностью оскорбить и обесценить их труд. Ко всему этому только предстояло готовиться, и Гриша, в какой-то степени, боялся, что не сможет дать Кате чёткое осознание, что они сделали прекрасную работу, что она проделала поразительную работу, если уж кто-то действительно решит, что сделанного ими недостаточно, чтобы выйти на публику и рассказать про кошмар, который творился там — в настоящем Аду на земле. Забив в поисковике слово «Освенцим», историк решил первым делом обратиться к документальным фильмам и сведениям, которые даются именно там, да и к тому же, так было проще простого скоротать время, пока не проснётся болеющая школьница. Начав просмотр, Гриша прервался через пару минут, чтобы найти себе тетрадные листы и ручку, привыкнув расписывать всё, что ему нужно, от руки на бумаге, и вернулся к просмотру, уже отмечая многие необходимые вещи, такие как начало действия концлагеря, кто был первыми узниками, расписывая некоторые известные эксперименты, которые проводились в одной из частей такого огромного лагеря смерти, кто был комендантом и как это место стало самым большим центром человеческого душегубства. — Мать моя соска, а папа королева штор, Воробушек! Ты какого бабая меня так пугаешь? — изрёк Гриша, едва не снеся ноутбук со своих колен, когда подпрыгнул от испуга — естественно, ему было не слышно в наушниках, что Фогель проснулась и вошла в комнату. — Как ты себя чувствуешь? — Извини, я тебя звала несколько минут, думала, ты не настолько погружён в работу, но не дозвалась и решила подойти, чтобы физически привлечь внимание, — сразу же оправдала себя Катя, которая, судя по ещё блестящей коже, недавно умывшись, только глаза протёрла. — Намного лучше, но градусник оповестил, что до сих пор держится температура, почти тридцать восемь. — Ничего страшного, сам виноват, что так громко сделал. Как ты поняла, что я занят работой? — спросил историк, отодвигаясь, чтобы и у Кати было место на диване, куда школьница аккуратно села, зевнув в ладонь. — Ты бы пошла ещё полежала. Я уже очень давно не сталкивался с температурой, мне тяжело не волноваться за тебя из-за такой несущественной мелочи, просто потому, что мы даже не знаем, чем вызван этот скачок. Ты помнишь, что приезжала скорая? — И что Анне было плохо от одного этого ужасного запаха, и что после их ухода ты и Аня не пришли, а я через какое-то время заснула. Да. У меня же не с крышей проблема сейчас, а с температурой, — пробормотала Катя, поднимая на диван и ноги, крепко обхватывая их руками. — Не хочу… Можно я поработаю вместе с тобой? Ты ведь уже начал разбираться и что-то самостоятельно нарабатывать по теме, с которой мы поедем с тобой на конференцию? — Да, Воробушек. Не буду спрашивать, откуда ты знаешь — думаю, все эти фильмы ты уже тысячу и один раз видела. — Ты прав, я ведь тебе говорила — я даже была там, видела многие оставшиеся там вещи. Склад из вещей и ботинков до сих пор вызывает слёзы. Кошмарное место с такой же энергетикой. — Вздрогнув от воспоминаний о поездке в Освенцим, Катя постаралась сосредоточиться на теме их разговора. — Я позвоню водителю, попрошу, чтобы мне привезли мой ноутбук, он остался дома. И тогда мы сможем, наконец, вместе заняться работой над материалами. Всё-таки, времени всё меньше. Конференция начинается пятнадцатого декабря, а сейчас уже середина октября. И не отговаривай меня, пожалуйста… Мне правда стало немного полегче, голова уже не болит совсем, да и к тому же, я очень не люблю ничего не делать, когда болею. А поработать над тем, что действительно нужно, лучше ведь, чем если я сейчас засяду за домашку на неделю вперёд по всем предметам. Ты так не думаешь? — Я только рад буду взяться за работу. Учитывая, что ты всё это четыре года изучала, то страшно представить, какой объём информации нам с тобой предстоит пересмотреть, прослушать, перепроверить, а потом собрать в единый проект, с которым нам предстоит представлять лицей. Время ограничено, вот это самое главное, о чём стоит помнить при работе над текстовым сопровождением презентаций, видео и документов, которые мы сможем найти. — Ты прав. Наработок у меня очень много, текста много, но всё это нужно сто раз проверить, а потом ещё и в единый пласт склеить. А ведь ещё необходимо написать хотя бы основной сценарий, по которому мы будем представлять эту исследовательскую работу, иначе не сможем выдать ничего логичного, так ещё и в тайминг мероприятия не впишемся. — Покивав ему, Фогель сходила в спальню и вернулась уже с телефоном, вновь забираясь на диван с ногами. — Бахтияр, привет! Прости, что беспокою, но мне нужна твоя помощь, как того, кто присматривает за домом во время нашего с папой отсутствия… Нет-нет, ничего серьёзного, просто мне очень нужен мой ноутбук. Он в комнате, в ящике от стола, ключ от ящика у меня под матрасом слева, где лежит рыжая мягкая подушка. Спасибо, я буду ждать. Сбросив вызов, Фогель предложила дальше смотреть документальные фильмы вместе, раз уж случилось так, что ей для помощи в работе нужно подождать личную технику. Работа пошла, за те полтора часа, что они ждали ноутбук, Катя успела рассказать, что у неё из всех записей Лещинского уже есть, а что она проморгала, когда была менее взрослым и внимательным подростком, пояснила, что из рассказанного в видео могло быть неправдой, расходясь с тем, что она видела лично или слышала от экскурсовода, делилась своими впечатлениями о многих местах, про которые не могли промолчать ни в одном из материалов — одиннадцатый барак, крематории, расстрельная стена для «развлечений» между десятым и одиннадцатым бараком, лазарет, место работы команды «Канада», газовые камеры, оборудованные в итоге в одном из бараков в подвале, где якобы находились душевые. Катя так интересно делилась с ним подробностями своей поездки в Польшу, что Гриша даже видео на фоне остановил, развернулся к школьнице всем корпусом, усаживаясь на диван в турецкой позе, и смотрел на неё, рассматривал бледное лицо, радовался, что девочка смогла, наконец, отвлечься от того ужаса, что испытывала последние два дня из-за встречи с многолетним кошмаром. А потом пришлось прерваться, потому как ей привезли технику для работы и Лещинский предложил Фогель переместиться на кухню, чтобы они могли сразу перекусить или что-нибудь выпить, когда будет появляться такое желание. Девочка с охотой согласилась, поэтому Гриша забрал сперва сумку с её ноутбуком, а потом уже принёс из аппаратной свой, правда, пришлось искать удлинитель, потому что оказалось, что на кухне свободна только одна розетка. Как только оба устроились друг против друга, работа начала кипеть. Фогель первым делом отослала историку текстовые файлы, в которых структурированно расписывала всю поступающую к ней информацию — как было принято решение построить лагерь, когда Освенцим принял в себя своих первых заключенных, кем являлись эти заключённые, что и кто привёл к тому, что этот — самый большой территориально лагерь смерти за всю Вторую мировую войну — превратился в настоящий Ад на земле, хотя не планировался таковым, как и что происходило внутри, хотя в этих местах в доке было очень много правок, новой информации, внесённой в скобочки, как будто та Катя спешила и боялась не успеть уложить информацию. А в конце всех этих файлов, в которых была информация про какие-то конкретные события или места, всегда выделялись ключевые фигуры. Кто был комендантом, когда и как пришёл к власти, кто им руководил, кому коменданты подчинялись и что вообще строили на месте бывших полуразвалившихся польских бараков. Гриша, открывая файл один за одним, слушая попутно рассказы Фогель о каждом по порядку, осознавал, какой же титанический труд был проделан, чтобы он сейчас видел эти файлы, просматривал огромное количество текста, и в душе огромным вихрем эмоций поднималась гордость и восхищение этой девочкой, которая сейчас внимательно смотрела в свой ноутбук и начинала высылать ему видеофайлы и документы, которые подтверждали многие факты в тексте. А потом ему на почту начали приходить фотографии — живые, не из интернета, явно из личного архива — с датами, с подписями, как действительное напоминание того, какое преступление было совершенно против человечества и человечности. И, рассматривая многие из них, Лещинский ощущал, как мерзкие холодные мурашки несутся вниз по позвоночнику, вызывая желание лишь крепко выругаться и закрыть эти жуткие кадры к чёртовой матери. — Ты не поверишь, Воробушек, но я… Охренеть просто. Я горжусь и восхищаюсь тобой, твоей выдержкой и усидчивостью. Кать, ты понимаешь, что у нас в разы меньше работы, чем я предполагал, ведь ты изначально всё структурировала, выписывала файлы прямо и линейно, как будто это чистовик, в котором нет места спутанным мыслям, догадкам и доводам этих гипотез. Нам осталось лишь создать правильную презентацию, по которой мы и будем представлять весь этот объём текста. Только… Ты, надеюсь, понимаешь, что это всё не получится читать? — Конечно, Гриша. Не волнуйся об этом. Практически всё, что находится в этих файлах, я уже знаю наизусть. А даты, которые не являются прямо совсем важными для этого места, мы сможем подсматривать на презентации, в которую войдут многие не засекреченные документы. Кстати, я предлагаю в презентацию вставить все «действующие» лица Освенцима. Хочу, чтобы молодёжь, которая будет смотреть трансляцию, знала, кто был в первую очередь причастен к появлению такого жуткого плана, как «Холокост». Ведь он изначально не планировался, вопрос о евреях встал, когда немцам оказалось мало места для переселения. Никто не отрицает, что уже в самой основе нацизма лежит антисемитизм, который в принципе подразумевает нетерпимость и ненависть к еврейской расе, но тем не менее, о том, что Холокоста не предвиделось с самого начала, говорит то, что изначально Адольф приказал создавать гетто и просто оттеснять евреев с их территории в специальные места, а первые приказы о расстрелах для айнзацгрупп гласили, что расстрелу подлежат только мужчины из всех еврейских гетто, которые на тот момент уже действовали. Хочу, чтобы молодёжь знала в «лицо» тех, из-за кого убили более двух с половиной миллионов евреев. Когда школьница начала говорить, Гриша читал один из первых текстовых документов, который она отправила, но, чем дольше заходили её мысли и рассуждения, тем хуже воспринимался текст, и тем сильнее навострялись уши. Он с интересом откинулся на спинку стула и стал слушать её мысли уже в открытую, с многими доводами даже наполовину соглашаясь. В особенности про первые расстрелы евреев специальными айнзацгруппами. Дав согласие на то, чтобы в презентации действительно появились главные лица этого Ада на земле, Лещинский вернулся к изучению материала, пока в это же время Катя уже лезла в гугл и начинала искать дополнительные фотографии Эрика Эйхмана, Гитлера и — куда уж без него, — коменданта лагеря — Рудольфа Хёсса. Именно их девочка считала главными монстрами в «окончательном решении еврейского вопроса». Спустя несколько часов плодотворной работы, изучения многих файлов, предложенных Катей, Гриша предложил начать презентацию. Он считал, что самое сложное им только предстоит — на первый, а точнее, нулевой слайд он планировал внести содержание их выступления, склепать тот самый приблизительный сценарий, и уже только после этого начинать собирать в кучу всё, что по его мнению должно было сопровождать их рассказ. Однако, даже после согласия Фогель, историк хмыкнул и потащил её в спальню, на кровать. Как ни крути, а они практически целый день безостановочно сидели в ноутах, спина и ноги явно затекли у обоих, а у Кати температура, да и вид она уже имела намного более бледный, чем несколькими часами ранее. Сперва она хотела начать отпираться, строить из себя сильную, видимо, побоялась, что таким образом Гриша хочет избавиться от её помощи, но успокоилась, когда он сказал, что презентацию делать нужно будет всё равно на одном компьютере, и делать будут на его, но ему нужна будет Катя и её техника, чтобы вносить в их последнюю и самую трудоёмкую задачу правки, сверяясь с тем, что у девочки имелось. Через какое-то время снова раздался звонок телефона, и Лещинский, который находился уже совсем рядом с Фогель, заметил, что игнорирует или сбрасывает звонки она от лучшей подруги. Сердце сжималось от осознания, что, преследуя цель защитить дорогого ей человека, Катя делала Адель больно. Ведь блондинка, которая уже несколько десятков раз за этот день пыталась дозвониться до Кати, стирала в эту же секунду слёзы, когда в сотый раз слышала продолжительные гудки и «время ожидания истекло». Для Гриши это было дикостью, ведь он считал, что школьнице необходимо рассказать подруге правду, иначе в какой-то момент Фогель обнаружит, что подруги у неё больше нет. Вздохнув, он решился озвучить свои мысли: — Воробушек… — Нет, Гриша. Не надо, пожалуйста. Ада не должна пострадать по моей вине. — Голос Фогель в эту секунду он не узнавал. Холодный. Стальной… Такой, как будто девочка не потерпит возражений. Она стала взрослее за какую-то одну встречу с Мигелем. — Сперва нужно устранить не человека, который угрожает её безопасности. Я не хочу однажды услышать, что моя лучшая подруга погибла. — Видимо, ты больше хочешь однажды услышать, что подруги у тебя образно, а не физически, больше нет, — прокомментировал Гриша, возвращаясь глазами к экрану ноутбука. — Чёрт… — Адель моя лучшая подруга, она обязательно меня выслушает и поймёт, Гриша! — немного истерично и явно засомневавшись, взвизгнула Катя, опуская взгляд на телефон в своей руке. — Я уверена в ней. — Я не в праве спорить с тобой, Воробушек. Но если произойдёт так, как сказал я — не обижайся, но ты обязательно услышишь фразу: «Ну я же говорил», — преспокойно отозвался Лещинский, продолжая методично выстукивать пальцами по клавиатуре, больше не поднимая тему решения Кати просто оборвать все связи с лучшей подругой. Если для неё дружба — это вот так, то пусть будет так. Он ведь плохо знает Двоеглазову, возможно, она действительно просто сдастся и будет ждать хоть каких-то объяснений от Фогель, а это Гриша весь из себя такой, судит уже все их действия по-взрослому. Но почему-то он был уверен, что в какой-то момент Адель просто поверит, что Катя не считает её подругой, что школьница забыла про неё, потому что начала тусоваться с другой компанией, в которой ей нет места, и однажды тоже просто найдёт «другую компанию», ведь никто не знает, смогут ли они избавиться от Шульца раньше, чем тот навредит Кате и преспокойненько себе уедет обратно на родину через месяц. Но он, Гриша, свято верил, что не имеет права вмешиваться в отношения подруг, иначе мог всё только усложнить. А потому лишь тяжело вздохнул и отогнал прочь ненужные мысли, которые мешали раздумывать над внешним видом презентации, какой за каким нужно делать слайды, чтобы не началась путаница. Однако… Отогнав прочь мысли о том, что Фогель может потерять подругу, Лещинский не ожидал, что спустя буквально час-полтора на его ногу, которая не была подогнута в районе колена, уляжется чёрная макушка. Гриша вздрогнул от неожиданности и уставился на Катю, которая легла ему на бедро и не шевелилась, и пытался то ли осознать уровень её наглости и бесстрашия, то ли прислушивался к собственным реакциям на неё и это действие, но из всего этого он понял только то, что школьница спит. Методично и с неплохим линейным постоянством поднимались и опускались хрупкие плечи, а сопение практически под ухом подтверждало его догадку. Пришлось смириться с тем, что Фогель выбрала в качестве подушки его ноги, и продолжать работать над проектом. Закончив ближе к двум часам ночи, Лещинский отметил, что за это время школьница не просто перестала оккупировать его конечности, но и прижималась к нему спиной, демонстрируя из-под его футболки позвоночник, по которому взгляд зелёных глаз непроизвольно скользнул. И сердце дрогнуло. Больно смотреть было. Кожа да кости — точное описание, когда смотришь и видишь каждый позвонок. Как будто только дотронешься — и все их сможешь ощутить так, будто и нет там кожи и мяса. Резко втянув носом воздух, Гриша отвёл взгляд, дёрнул майку вниз, мысленно застонал и потом уже додумался просто накрыть её одеялом, с которого только что убрал пятую точку. Практически бесшумно историк вынес свой ноутбук обратно в аппаратную, устанавливая его на комод около кровати, и вернулся в спальню, где горел ночник, чтобы убрать с кровати ноутбук Кати, который она имела все шансы раздавить, ведь девчонка явно игнорировала ухудшающееся самочувствие, а потому и заснула так резко, успев только компьютер с ног убрать. Когда техника оказалась в безопасности, Лещинский хотел выйти, но остановился и пригнулся к школьнице, прикладывая свою ладонь ко лбу, практически сразу убирая.

Горячая. Нужно снова оставить ей таблетки и воду, чтобы она не ползала по квартире, если ночью станет хуже. Вряд ли она решится разбудить меня, дурочка.

Пронеслось в мыслях, когда он выходил из спальни, направляясь в кухню. Кажется, в ближайшее время у него будет только такой маршрут: работа-дом-кухня-аптечка-спальня. В магазин ему вряд ли будет когда заезжать, но Лещинский не переживал, ведь знал, что у него есть буквально лучшая и незаменимая подруга, которая в любое время дня и ночи готова помочь, особенно болеющей Кате. Но тревожить Аню сейчас ему хотелось меньше всего — ей нужно было время побыть одной, чтобы до конца осознать историю, которую ей в красках поведал Вильям. Да и знал он прекрасно, что у малой, наконец, назрели переговоры с юнцом, который не понимает слово «нет». Такие люди бесили Ефремову до натурального зубного скрежета, а в Грише вызывали только жалость. Им ведь ещё в мире жить. Большом, жёстком и нихера несправедливом. В очередной раз, уже даже не глядя на блистеры, он схватил болеутоляющие, жаропонижающие и принёс целый графин с заранее охлаждённой кипячёной водой. Стакан и так там стоял, поэтому пришлось положить ещё только градусник рядом. Дело оставалось за малым — надеяться, что всё это не понадобится, и девочка проспит до самого утра. Только он не успел ей сказать, что завтра у него с самого утра и практически до пяти часов вечера стоят уроки. Улёгшись в аппаратной, Гриша гневно подвинул пса, который развалился почти во весь сложенный обратно диван, и вновь с трудом провалился в сон, выругиваясь каждый раз, когда перед глазами вставала картинка выпирающего позвоночника. Третий день реальности, обернувшейся кошмаром, остался позади.

***

Адель прибежала в лицей за три минуты до звонка, без проблем преодолела турникеты и залетела в раздевалку. Только вот удача последние несколько дней была явно не на её стороне, потому как проклятый звонок зазвенел как раз тогда, когда блондинка ещё даже пальто не сняла. Выругавшись, Двоеглазова сдёрнула с плеч верхнюю одежду и бросилась из раздевалки, взлетая вверх по лестнице за считанные секунды. Распахнув дверь в 8:01, Ада даже не переводила дыхание, просто опустила взгляд и зашла, прикрывая за своей спиной дверь. — Прошу прощения за небольшое опоздание, Григорий Александрович, — потерянным голосом произнесла старшеклассница, вынуждая его тёмную бровь приподняться. — Проходи, Адель, — отозвался историк, покачав головой и опуская взгляд в журнал, но оставляя графу с её фамилией пустой — вовремя она зашла. Только вот от него не ускользнуло, что девочка выглядит намного более уставшей, чем обычно. Не трудно было догадаться, в чём причина такого её состояния. В очередной раз за последние сутки Гриша тяжко вздохнул и продолжил урок: — Записываем тему урока — образование РСФСР. Рассказывая материал, ни разу не взглянув в учебник или в собственный план, Лещинский, сложив руки на груди, наблюдал за Двоеглазовой. И понимал — не выдержит. Она не сможет четыре недели ждать от Кати объяснений, что происходит. Уже глаза её были красные и опухшие, а сам взгляд был затравленный и рассеянный. Ей явно было не интересно слушать про Октябрьскую революцию и то, как большевики и левые эсеры создали новый исполнительный комитет Российской Социалистической Федеративной Советской Республики, который был призван заменить временное правительство. И Гриша даже не стал цепляться к ней, спрашивая, как они к этому пришли, кто выиграл революцию, просто дал ей возможность размышлять о своём, ведь сам был такой же рассеянный, когда Мурад плотно насел на колёса. Только вот его рассеянность не хотели понимать, бесконечно дёргали и получали в лицо лишь порцию грубости и нахального сарказма и яда. Защитная реакция. Ведь никто не понял бы, даже если бы историк поделился, что его старший брат — едва ли не наркоман. В конце урока, когда все школьники уже высыпали из кабинета, Гриша планировал смотаться в учительскую, однако его остановил голос Двоеглазовой. Тихий, совсем неслышный, как будто Лещинский укусит или изобьёт девочку за простое желание обратиться к нему, чтобы задержать в кабинете. Историк остановился около двери и развернулся к ней вполоборота, уже наперёд зная, что от него хочет Адель. Та переминалась с ноги на ногу, пытаясь, кажется, подобрать слова, чтобы аккуратно выведать у него, что происходит с Катей, и он не мешал ей эти слова искать, иначе мог просто напугать. — Григорий Александрович… Катя в порядке? — Гриша удивлённо приподнял бровь, ведь ожидал услышать не этот вопрос. — Я не беспокою её, знаю, что такое болеть, но всё равно переживаю. — Даже не знаю, как тебе это объяснить, Ада. Тяжело она — температура не желает окончательно спадать до нормальной отметки, Катерина уже несколько раз просыпалась посреди ночи, вчерашнее раннее утро началось со скорой, потому что мы уже были абсолютно бессильны, но укол, кажется, помог, температура уже не повышается до отметки тридцать девять, — честно ответил Гриша. Всё-таки он считал, что правда — лучше сладкой лжи, тем более друзьям. Но всё же заметил, посылая своей ученице поддерживающий взгляд. — Нам обоим известно, что спросить ты хотела не это, Адель. — Мне нужно идти, Григорий… — Ада! — До свидания, Григорий Александрович. — Лещинский даже опешить не успел — дверь захлопнулась с той стороны. Кажется, если сейчас же не вмешаться в святую веру Кати в то, что подруга сможет её понять и простить, то он, очевидно, окажется прав. У Воробушка может не остаться лучшей подруги. Громко ругаясь себе под нос, Гриша вылетел из кабинета и, злобно вышагивая в учительскую с таким лицом, что от него все отходили от греха подальше, начал набирать Ефремовой. В очередной раз ему нужна была помощь подруги, чтобы поступить правильно и не позволить рухнуть отношениям, которые, возможно, одни из немногих, которые помогали Фогель держаться на поверхности все эти годы. Аня, ответив, сразу же спросила, что от неё требуется — точно знала, что в такую рань псина бы не позвонила. Гриша отчеканивал каждое слово, только сухие факты, только по делу — ей нужно будет подъехать к определённому времени в лицей, забрать лучшую подругу Кати и отвезти её к нему домой, заставляя их поговорить, иначе дружбе может прийти конец из-за недопонимания. — Как она выглядит? — Я скину тебе фотографию. Продиктуй, пожалуйста, номер машины, — попросил историк уже в учительской, записав нужные буквы-цифры на первой попавшейся бумажке. — Спасибо. Я не должен лезть в это, кажется, но не могу допустить, чтобы Кате было больно из-за потери подруги. — Ты делаешь всё правильно, Псина. Давай, уточняй, когда мне точно нужно быть около лицея, отправишь сообщением с фотографией, — отозвалась малая и крепко выругалась на французском. — Я пошла, у меня проблемы, не сходится налоговая документация. — Спасибо, что всегда рядом, малая. Не представляю уже жизнь без тебя, — поблагодарил Гриша, сбрасывая звонок, чтобы не отвлекать её от работы. До большой перемены у него не оказалось возможности подойти к стенду с расписанием, но всё-таки он добрался до него и сразу же написал, что около ворот уже нужно быть в три часа дня, отправляя сообщение сразу с фотографией Ады, как и обещал. Оставалось только отыскать её и сообщить нужную информацию, чтобы разговор подруг состоялся. В классе ему сказали, что на большой перемене Двоеглазова всегда прогуливается около крыльца школы, чтобы развеять туман в голове от поступающей на уроках информации. И она действительно оказалась недалеко от главного входа в лицей, сидела на скамейке и снова кому-то звонила. Катя в очередной раз, кажется, решила за двоих, так как плечи Ады совсем сникли, а голова ещё больше опустилась. Как и рука Гриши на её лопатки. — Уже холодает на улице, не сиди здесь без верхней одежды, заболеешь, Адель, — сказал Лещинский, когда Двоеглазова посмотрела на него. — Не названивай. Сегодня после уроков выйди через главные ворота, а не те, что ближе к твоему дому. Тебя будет ждать белое Пежо, вот номер, если ты никогда не видела эту модель машин, Аня отвезёт тебя к Кате, сможешь сама у неё спросить. Фогель писала мне, что ей стало лучше, поэтому она готова встретиться с тобой, не боясь заразить. Поедешь? — Да… Да! Конечно я поеду к ней! Она так резко перестала ходить в школу, что страшно за неё стало, учитывая, в какой кошмар мы все вляпались, — всё более уверенно кивала школьница, вставая со скамейки и принимая из рук историка бумажку с записанным номером нужной ей машины. — Спасибо, Григорий Александрович. А Вы не поедете? — У меня сегодня на три урока больше, чем у тебя. Я, конечно, поеду домой, просто намного позже. С вами будет Аня, она присмотрит за состоянием Катерины. — Усмехнувшись тому, как сразу ожила Ада, Гриша расслабился и действительно поверил, что делает всё правильно, даже если сейчас пришлось солгать, что Воробушек ждёт её. — Пойдём обратно в лицей, здесь и правда холодно. Когда прозвенел звонок и Гриша оказался на очередном своём уроке, только уже у средней школы, он дал им самостоятельную работу по средневековой истории России и написал Ане, что Двоеглазова согласилась, но пришлось слегка приврать, что Катя ждёт её. В ответ ему пришло сообщение, что ложь в таких ситуациях может подействовать во благо, потому как сказать правду — усугубить ситуацию своими же руками. А им было нужно, чтобы пташка рассказала подруге правду и позволила Адель самостоятельно решать — хочет она сама рисковать, оставаясь с подругой рядом, или не хочет. Лещинский, на удивление, с доводами малой согласился и пообещал приехать, как только закончатся занятия, после чего пришлось отвлечься от телефона и заставить встать и сдать работы всем, кто открыто списывал, наивно полагая, что он этого не видит.

***

Пройдя ворота лицея, Адель подняла голову, чтобы отыскать глазами нужную машину, но водитель привлёк её внимание, моргая фарами. Напряжённо вздохнув, Двоеглазова подошла к белому автомобилю и уселась на переднее сиденье, поворачиваясь к красивой девушке за рулём. Первые пару секунд она даже сказать ничего не могла, потому как, в отличие от Кати, она смотрела новости и никак не могла даже представить, что её личным шофёром за ответами на все вопросы будет сама Анна Ефремова. Сама же Фрикашина, ощущая пристальный взгляд, отвлеклась от дороги, чтобы улыбнуться Адель. — Ты слышишь меня, девочка? — засмеялась Аня, протягивая ладонь. — Я Аня, а ты, я так полагаю, та самая Адель, про которую с таким восхищением говорит Катёнок. — А… Да. Я знаю — тебя не знают только неандертальцы из пещер, мне кажется, Аня. Да, это я, очень приятно. Ты в жизни ещё красивее, чем по телеку. — Спасибо, ты второй человек, который говорит мне нечто подобное. Мы поедем через магазин, если ты не против, потому что у меня от Катёнка спецзаказ, — бросила Фрикашина, вновь сосредотачивая внимание на дороге. — Да, конечно. Оставшуюся дорогу Ефремова расспрашивала подругу Кати про то, как они познакомились, что поспособствовало началу их крепкой дружбы, по ответам Ады понимая, что девочка от многого увиливает и многое скрыла, но спрашивать не стала. Негоже ребёнка пугать своим напором, не следователь же, ей-богу. В магазине пришлось взять тележку, в которую без особого разбора летели фрукты, йогурты, минералка, сок, а потом даже ведёрко мороженого с орехами. Ещё Адель закинула их любимое печенье, и только тогда обе девушки отчалили к кассе, посмеявшись, что вдвоём нести будет не так тяжело. Аня верила, что Фогель будет рада, что они познакомились и даже нашли общий язык. Только никто из них не мог ожидать, что реакция её будет совсем не такой, как они ожидали. Когда дверь в квартиру открылась, а на пороге уже появился Принц, начавший лаять, Катя сразу же поняла, что с Аней кто-то «чужой», иначе доберман был бы спокоен. Она не ожидала, что на пороге будет Адель, которая улыбнётся ей и раскроет руки, приглашая в объятия. Но Фогель не сделала ни одного шага в её сторону, просто приросла к полу, пока её взгляд затягивали штормовые тучи, а в глазах начали дрожать и искриться молнии. — Зачем? — Холодный, словно не её голос. Сталь, которая режет уши от непривычки. Но Анна прекрасно понимает, что вопрос адресован именно ей. — Ада, пожалуйста… Уходи. Уйди. Не подходи ко мне, не заговаривай со мной. Не пытайся защищать от Мигеля, у тебя не хватит на это сил. Двоеглазова дёрнулась, в её глазах мгновенно поплыло от набежавших слёз, которые Катя прекрасно видела и ненавидела себя за то, что сейчас делает подруге больно. Как в замедленной съёмке она наблюдала, как руки Ады медленно опали вдоль тела, как та медленно, словно не веря в услышанное, натягивала только начавшее съезжать с плеч пальто, как поворачивалась к дверям. По щеке Ласточки побежала слеза. Четвёртый день реальности, обернувшейся кошмаром, разбил двоих.