Глава 21

«Не хочу тебя видеть» — набатом стучало в голове, пока слёзы катились по щекам, а ноги бешено несли вниз по лестнице. В голове не получалось уложить эту фразу, принять, что Катя так её ненавидит, к тому же непонятно за что, что вот так жестоко и без какой-либо подготовки её выгнала. Задыхаясь от боли и слёз, Ада оступается, ощущая, как из-под левой ноги уходит ряд ступенек, и зажмуривается, готовая пролететь десяток ступеней, с особой тщательностью их пересчитав. Казалось бы — всего секунда, чтобы упасть, но в момент осознания время как будто замедляется, ты успеваешь подумать обо всём, начиная с рождения и заканчивая настоящим временем. Только все мысли выдувает практически у любого человека, который готов был неприятно протереть лестницу, но не просто не упал, а был удачно удержан, пусть и усажен на ступеньку. — Прости меня. Я прошу тебя, Одуванчик, прости меня! — сбивчивый, дорогой шёпот около самого уха, пока тонкие худые руки заключают в кольцо объятий, как будто она боится, что Двоеглазова всё-таки рухнет с лестницы. — Я не отпускаю тебя, не могу отпустить. Прошу тебя, прости меня, пожалуйста. Я больше не могу быть трусихой, не хочу ей быть. — Спасибо, Ласточка. Если уж честно, то я готовилась протереть тут всё собой, — заметила Адель, аккуратно оборачиваясь к Кате, мягко разводя её руки. — Ты спятила?! У тебя температура, а ты в одной футболке и носках за мной понеслась! Немедленно вернись в постель, глупая. — Только если ты пойдёшь со мной есть наше любимое печенье, — выдохнула между всхлипами Фогель, так и застыв посреди лестничного пролёта в одной длиной футболке и носках, как и сказала подруга. — И согласишься меня выслушать. — Конечно я пойду есть с тобой наше любимое печенье, Ласточка, — Засмеялась Ада, ухватывая Катю за ледяную руку и устремляясь с ней обратно. Правда, дойдя до выхода на этаж, она хмыкнула и подошла к лифту. Двоеглазова успела спуститься на пять этажей, не разбирая дороги. — Я всегда готова тебя выслушать, если ты захочешь поговорить, Катя. Ты же знаешь это. Фогель ничего не ответила. Не могла, потому что слёзы по-прежнему рвались наружу. Если бы не Аня, если бы не чёткое осознание, что, если Двоеглазова сейчас покинет этот дом, это будет настоящий конец их дружбе, Катя не поняла бы, возможно, что вот-вот совершит одну из действительно непоправимых ошибок. Они были знакомы всего шесть лет, из которых пять — бок о бок через воду и медные трубы — но Ласточка уже чётко осознавала, что лучшая подруга не просто друг, она для неё часть семьи, часть души, как и Вильям. У них была такая же веская причина окрепшей, наверное, на очень долгие годы, дружбы, и в силу уз, которые связали их после того промежутка жизни Адель, Катерина абсолютно точно верила. Поэтому обезумевшим раненным зверем бросилась следом за подругой в подъезд, сперва думая вызвать лифт, но тот оказался на первом этаже — было бы поздно. «Было бы». Кажется, школьница до последнего не хотела верить и даже допускать мысль, что могло уже быть поздно. Но увидев, что Ада оступилась на лестнице, Катя в одно мгновение преодолела несколько ступеней, разделяющих их, и схватила подругу за шиворот куртки — благо, в ней не было капюшона, иначе Фогель просто задушила бы несчастную или оторвала — а свободной рукой ухватилась за перегородку в перилах, ногой упираясь в ступеньку между падающей Адой и собой. Руку на перекладине больно дёрнуло, когда сработала банальная физика, и Катю потянуло следом за Двоеглазовой. Откуда в ней, несчастном дистрофике с недобором веса, проскочила такая недюжинная физическая сила, она не знала, в чём мгновенно призналась самой себе в мыслях. Но сердце, безумно стучавшее в висках и горле, не желало успокаиваться даже тогда, когда Катя смогла усадить подругу на ступеньку. Оно не желало затихать, прекращая выбивать смертельный ритм по ощущениям, даже тогда, когда обе зашли в лифт, и Ада с привычной улыбкой раскрыла руки, как бы приглашая туда Катю. Они шесть лет вместе, но только месяц назад у них появилась прекрасная возможность — тактильное общение друг с другом, которое давало новый уровень умения общаться без слов. И обе с огромной охотой навёрстывали то, чего Пташка была лишена практически половину своей жизни из-за козла, который спустя семь лет вновь решил свести Катю с ума. Так и стояли в обнимку, пока лифт с тихим шуршанием канатов поднимал их обратно, молчали и думали каждая о своём. Но почему-то Адель была уверена, что в одной мысли они точно совпали — облегчение. Её облегчение было вызвано тем, что подруга не ненавидит её, а Кати – что успела остановить Двоеглазову и теперь абсолютно точно была готова объяснить, что происходит. В голове продолжали крутиться слова Лещинского о том, что подруга имеет право знать правду, какая бы она ни была, и самостоятельно принимать решение о том, быть рядом или же сдаться. Благодаря ему Фогель повзрослела ещё в одном вопросе — никогда не решать за другого человека. Как Аня и говорила, как и Гриша сказал ей буквально недавно — все взрослые люди, каждый сам может и, так-то, имеет право принимать решения самостоятельно, как и нести ответственность за них. Хорошо ли закончились эти решения, плохо ли, но взрослые люди несут ответственность самостоятельно, потому как, по мнению общества, уже способны думать и оценивать риски своих действий. Но, как бы то ни было, большинство людей, причём не только из категории взрослых ущемлённых несчастных, но и глупых детей и подростков, любят перекладывать ответственность за свои решения, за свой выбор, за своё нежелание что-либо делать или не делать, на других, считают, что за их эмоции ответственность несёт и вообще должен нести кто угодно, но не они сами и те, кто эти эмоции вызвал. И сейчас, обнимая подругу, пока лифт бесшумно приехал на нужный этаж, Катя с ужасом понимала, что уже столько лет она перекладывала ответственность за свои эмоции на других, обвиняла всех и каждого, ненавидела Вселенную, но ни разу не попыталась что-то действительно изменить, и ей стало по-настоящему мерзко от себя. Ежесекундно в мире кого-то насиловали, кого-то убивали, кто-то умирал своей смертью, а кто-то рождался, где-то каждую чёртову секунду падал самолёт и приземлялся, а Фогель как будто застыла на месте, не в силах сделать шага ни назад, ни, тем более, вперёд. Но та ярость, тот гнев и ненависть, что волной негодования поднялись из груди, когда Мигель в очередной раз стал мнить себя Богом, открыли ей глаза на одну самую простую истину — он не властен над ней, страх можно заткнуть, наступая тому на шею, а врага победить, или хотя бы максимально обескуражить, пока есть такая возможность. И она взяла себя в руки, что есть мочи бросилась через проклятый хвойник, прикладывая ко всем дыхательным путям руку, чтобы заглушить едкий и такой ненавистный запах хвои, и была уверена, что впереди теперь абсолютно точно виднеется спасение, виднеется дорога, которая унесёт её в будущее. В светлое будущее, где Кате есть место под солнцем. Нужно только приложить чуть больше усилий, перестать жалеть себя и из-за туч выглянет солнце. Старушка из квартиры напротив странно уставилась на девочек, когда они вышли из лифта и подошли к дверям её «Гришеньки», как будто впервые увидела каких-то людей, входящих в его квартиру, да ещё и в таком виде. Адель агрессивно посмотрела в её сторону, всем своим видом показывая, что вот так на неё и Катю лучше не смотреть, и захлопнула входную дверь. На шум вышел Принц, который уже не лаял на Двоеглазову, а следом показалась Аня. Улыбнувшись, она снова скрылась на кухне, чтобы снять чайник с огня. — Девчонки, идите сюда, чего вы там застыли? — громко спросила Ефремова, начиная лазить по шкафам. — Адель, ты что будешь? Чай — зелёный, чёрный, красный — или какао? — Уже идём. — Какао! — Отозвалась Адель, скидывая пальто и кроссовки. — Пошли кушать наше любимое печенье. Заодно расскажешь, что вообще происходит. Иначе я с ума сойду, честное слово. Катя согласилась с ней, поэтому через минуту на кухне расселись уже три девушки, которые задумались каждая о своём. Фогель было тяжело, очень тяжело начать рассказ, потому что от одной мысли и воспоминания, в каком тоне Мигель говорил о Двоеглазовой, внутри поднимались гнев и ярость. Он не имел права появляться, не имел никакого права в очередной раз возносить себя до уровня Бога и тем более не имел права угрожать её подруге серьёзной физической расправой. — Прости меня, Ада. Но это была попытка обезопасить тебя, пока Мигель в нашем лицее. Потому что в тот день, когда мне попали мячом в голову, когда я шла от медсестры, он меня зажал. Узнал, что у меня истерика от прикосновений и, видимо, решил увидеть то, что я старательно скрывала от других и что видела только ты и Гриша. Схватил за лицо и держал, пока выплёвывал угрозы, и одна из них касалась тебя. — Катя непроизвольно сжала в руках кружку с какао, ощущая, как изнутри снова поднимается ярость. — Он сказал, что если ты не прекратишь строить из себя всемогущую мать Терезу, то он сделает с тобой ровно то же самое, что и со мной семь лет назад. С поправкой лишь на то, что ты не переживёшь это. Тебя он натурально уберёт с дороги. Пойми, он посягнул на святое, я бы никогда и ни при каких обстоятельствах не подставила дружбу под пули. Никогда. А ты моя лучшая подруга, я тебя люблю до Луны и обратно. Как могла я рисковать твоей безопасностью, прекрасно зная, какое Мигель чудовище? Просто как? — Ласточка, он прикасался к тебе? Ты в порядке? Он не сделал тебе больно? — То, что подруга из всего этого первым делом обработала информацию, что этот монстр зажал Катю, заставляло Фогель чувствовать себя последней тварью за то, как она хотела поступить с подругой, наказывая её незнанием происходящего. — Угрозы, да? Я знала, что так и будет. Да, не смотри так на меня, Катя. Ты правильно отзываешься о нём. Было бы странно, если бы манипулятор вроде Мигеля не стал бы давить и угрожать тебе близкими людьми. Просто он, наверное, очень хорошо понимает, что такой человек для тебя — я. Ведь про Аню и, тем более, Григория Александровича он понятия не имеет. Не хватало нам ещё, чтобы он просёк, что вы живёте вместе. Так он легко и просто уберёт с дороги историка. Сама посуди: когда он поймёт, что Лещинский слишком зациклен на твоей персоне, постоянно трётся где-то рядом — явно начнёт сомневаться, что это простая забота классного. А что ему стоит сделать какую-нибудь херню, чтобы разузнать, что живёте вы не просто в одном доме, в одном подъезде, но и — вот так совпадение! — в одной квартире. Но запомни хорошенько — я никому не позволю угрожать тебе, чтобы запугать. И никогда не смей пытаться защищать меня попыткой прекратить общение или игнорированием. Замалчивание правды — первый шаг к руинам не только дружеских отношений, Ласточка. — Я прошу у тебя прощения, правда. И очень искренне. Просто подумай, каково мне… Я столько лет никого не видела рядом, потому что купленные папой «друзья» появлялись неожиданно, и потом могли настолько же резко исчезнуть, если хоть чем-то не понравились отцу. Ты первый человек, который задержался после всего, что нам довелось пережить… — Мысль закончить не дал хлопок входной двери, означавший возвращение хозяина квартиры. — Гриша вернулся. Пойду оденусь поприличнее. Аня засмеялась в кулак, Ада невозмутимо приподняла бровь, но медленно кивнула, зная, что Катя продолжит после, точно не забудет, где остановилась. Школьница же, по иронии судьбы, влетела в Гришу, который только-только собирался зарулить в спальню. Непечатно выругавшись, Лещинский с сомнением оборачивается, пытаясь понять, кто решил боднуть его «радикулитную спину», как он выразился. Смерив Фогель странным взглядом, историк заплыл в комнату и распахнул свой законный шкаф с вещами, выуживая оттуда домашние шорты и майку, которая как будто специально подчёркивала, что времени на зал Потёмкин никогда не жалел, ну или занимался спортом и никогда об этом не рассказывал. Катя с ненормальным для себя интересом начала рассматривать руки классного руководителя, проходясь цепким, довольно колючим, по мнению Гриши, взглядом от кончиков пальцев до самых плеч. И взгляд этот заставил Лещинского заметно так вздрогнуть, сдвинуть брови к переносице и подойти к Фогель, чтобы уже в следующую секунду опустить ладони на плечи и резко так развернуть на сто восемьдесят, подталкивая нафиг из пространства спальни. — Тебе туда, Воробушек. Мне очень не по себе от твоего взгляда. У папаши, что ли, на генном уровне урвала? Такой же грозный видок нагоняет, когда ты смотришь так пронзительно. Душу рассмотреть не пытайся, нет её там. — Гриша, ты дебил? — поинтересовалась Катя, не поворачиваясь обратно к нему лицом, раз ему так не по себе. — Чтобы душу разглядеть — в глаза смотрят, а не на плечи. А смотреть на твоё лицо долго не получается, ты слишком наглый и самоуверенный тип. — А ты, наконец, начала чувствовать себя в своей тарелке, Кать. А то говорила мне, что сноб, когда мы только познакомились, — засмеялся Потёмкин, выходя из спальни, точно понимая, зачем туда же неслась Катя. — Одевайся. Если не во что — открой шкаф и подбери. В какие-нибудь спортивные в нижнем ящике должна влезть. — Спасибо, — удивлённо произнесла Фогель и действительно полезла в шкаф, отыскав там три пары спортивных штанов, в которые теперь Лещинский явно не влез бы при всём желании — стал шире в бёдрах, судя по тому, что в этих штанах комфортно себя ощущали, даже немного свободно, её собственные спички. — Отнюдь не верю, что Гриша был такой худой. Может, это штаны Ани, раз уж они знакомы настолько долго? Хотя, какая разница, если мне подошли и теперь я буду выглядеть целомудренно хотя бы в глазах подруги, которая ещё даже не догадывается, что ещё утром я ходила просто в футболке. Улыбнувшись своим мыслям, школьница вернулась на кухню и попросила у Ефремовой добавить ей горячей воды в кружку, чтобы греть ненормально холодные пальцы дальше, периодически закидывая в рот печенье, продолжая говорить с подругой. Как Катя и думала, Ада отказалась делать безучастный вид, бояться какого-то психа и оставлять её один на один с ним только потому, что он начал угрожать. Аня и Гриша тактично не лезли, сидели каждый рядом с одной из них и просто слушали, периодически переглядываясь, а вот Фогель пыталась вразумить лучшую подругу до последнего. Пока она не приложила чёткое «нет», сопроводив это напоминаем о своей «прошлой» жизни: — Нет. И точка. Тебе и твоей семье тоже приходили угрозы, когда ты умоляла отца спасти меня, помочь. И я тоже никогда не отвернусь, не брошу и не сделаю вид, как будто мне всё равно, даже если это грозит мне пулемётной очередью. Никогда. Заруби это на носу, Ласточка. — Адель, ты прости меня за, возможно, нескромный вопрос, но мне очень интересно, что же случилось с тобой? Не в первый раз я слышу о том, что вы пережили, но хотелось бы узнать об этом из первых уст, — вклинилась в диалог Аня, понимая, что интерес сильнее молчания. — Это произошло три года назад. Мне было пятнадцать, — начала Двоеглазова, погружаясь в болезненные воспоминания того периода своей жизни.

***

Зима была в тот год тоскливая, не приносящая ни радости, ни ощущений грядущего Нового года. Частые дожди вместо снега, слякоть, промозглые ветра с самого утра и ближе к вечеру, когда они, школьники, шли и на учёбу, и домой. Адель, у которой начался переходный возраст, постоянно ругалась с родителями, кричала им в сердцах, что они её не понимают, не любят, что лучше бы не рожали, если не хотят слышать, а потому, в силу своего максимализма, была уверена, что в её жизни настали тёмные времена, которые «никогда не закончатся», и часто шутила, что её ничего не может согреть. Кроме любви. Спустя столько лет Двоеглазова не понимала, откуда вообще он взялся, почему выбрал её, но под конец второй четверти, когда оставалось не больше двух учебных недель, в гору пошло общение со старшеклассником. Они совершенно случайно познакомились в коридоре перед уроком физкультуры, разговорились, и уже через несколько дней общение перешло в разряд «двадцать четыре часа в сутки было для нас мало». Дома, на уроках, во время прогулки или пробежки она всегда была в телефоне, как безумная ожидая сообщения именно от Игоря. Он без устали осыпал её комплиментами, рассказывал, какая она эффектная, как он рад общению с ней. А Адель была глупая, наивная, не умела распознавать, где была обычная привязанность, а где любовь, о которой рассказывали в сопливых сериалах на Первом или о которой девочка читала в любимых подростковых книжках. И в те дни, когда переходных возраст был на самом пике «всё плохо, меня никто не понимает», убедила себя, что Игорь — её первая любовь, настоящая, как у взрослых, а ещё была уверена, что он чувствует к ней такие же тёплые и нежные чувства. И её совсем не смущало, что он был бандитской наружности, из совсем неблагополучной семьи, с хамоватыми замашками и частыми вспышками агрессии, которые ей ещё не довелось видеть. Святая наивность и детская, ещё не до конца разбившаяся вера в мир и людей сделали Двоеглазову слепой. В самый канун Нового года, уже сидя с родителями за столом, она отправила Игорю сообщение, где с трепетом рассказывала, как влюблена в него, и в бой курантов загадывая, чтобы он ответил ей взаимностью и они стали встречаться, до самого первого января ни разу больше не взявшись за телефон. Правда пожалела об этом, когда увидела в мессенджере простой, достаточно сухой ответ «я тоже люблю тебя, маленькая». Но ведь в конце был смайлик с поцелуем и сердечком, а значит, точно не врёт, значит, правда она ему не безразлична. Игорь показывал себя, как действительно влюблённый мальчишка, постоянно ухаживал, цветы дарил, продолжал осыпать комплиментами — ведь было кого осыпать. Адель, которая носила вещи размера S, спортивная, с огромной любовью относящаяся к лёгкой атлетике, победительница многих школьных, межшкольных и районных соревнований. И которая краснела от малейшего приятного слова о том, что ей идут её тёмные волосы или что она в прекрасной форме, домашний цветок, которому легко вешать лапшу на уши и который будет слушать с раскрытым ртом. — Маленькая, держи. Давай со мной курс витаминов пропьём. Говорят, они повышают выработку гормонов счастья, ты редко будешь в плохом настроении, перестанешь грустить и переживать из-за глупых родителей, которые тебя не понимают, — предложил парень, держа на ладони красивую треугольную таблетку розового цвета, от которой довольно приятно пахло. — Я так не хочу, чтобы ты расстраивалась из-за мирских проблем, особенно, пока у тебя нет возможности съехать от родителей… — А разве бывают витамины такой формы, да ещё и цветные? — спросила с подозрением Двоеглазова, забирая эту яркую витаминку. — Ты очень заботливый. Теперь я убедилась в том, что внешность бывает обманчива, и что родители в очередной раз не хотят, чтобы я была по-настоящему счастлива. — Бывают конечно, вот упаковка, — кивнул Игорь, действительно протягивая баночку из-под каких то витаминов. — Спасибо, Ада. Я правда уже устал от того, что меня считают непонятно кем только за то, что я из неблагополучной семьи. Но ведь я уже сам зарабатываю, у меня всегда есть еда, новая одежда, я всегда полностью собран в школу. А родители однажды поймут, они у тебя, вроде как, заботливые, не то, что мои. — Ну ладно, давай тогда пить вместе. И да, Игорь, ты помни, пожалуйста, что я люблю тебя не за то, что у тебя деньги есть, — с опаской напомнила школьница, дёрнув плечом, после чего запила таблетку. — Ты действительно не плохой. — Я знаю. — Простой ответ, выпитая таблетка, и первый украденный у неё поцелуй. Тогда она ощущала себя окрылённой счастливой дурочкой, ещё не догадываясь, что добровольно сделала первый шаг в беспроглядную глубокую яму. Месяц сменялся месяцем, таблетки действовали, ей постоянно было хорошо, её веселило даже то, что не должно было веселить, смешило даже если человеку больно, но страдала концентрация на уроках, из хорошистки девочка стремительно съехала в троечницы, и дальше было только хуже. На попытки Кати вразумить её она лишь отмахивалась, вместо тренировок начала отдавать предпочтение Игорю и его компаниям, где всегда было весело, не было даже места грусти и проблемам. Там никто не ныл, не полоскал мозг, не давил. Там Адель, к сожалению, ощущала себя свободной. Свобода, которая сводит в могилу. Почти год безоблачного веселья, не понимая, откуда такое счастье и лёгкость, откуда безумное желание с каждой выпитой таблеткой в следующий раз просить ещё больше и больше, и почему, когда у Игоря не получалось встретиться, было плохо, не было вот этого чувства счастья и полёта. Пока не пришло время новой медицинской комиссии для справки к школе. В канун своего шестнадцатого дня рождения родителей и саму Адель вызвали в наркодиспансер, где врач сообщил огорошенным родителям, что в крови их драгоценной дочери обнаружены запрещённые вещества в больших количествах. Сама школьница, которой было весело и которая совсем не понимала, почему мать буквально за секунду рухнула, а отец осел вместе с бессознательной родительницей на пол, почему доктор с таким презрением смотрел на неё, покачивала головой в такт какой-то пришедшей на ум мелодии. Когда Евгений Двоеглазов начал отрицать результаты медицинского обследования, этот дядька в халате больно схватил почти шестнадцатилетнюю девицу, демонстративно тыкая родителям в то, что у неё расширены зрачки, что уже обязано было вызывать у них подозрения, если не вызывало повышенное возбуждение дочери. — Не может быть. Моя девочка — спортсменка, золотая медалистка федеративных соревнований по лёгкой атлетике, — продолжал гнуть свою линию отец, чей шок не позволял принять и понять очевидное. — Не могла… — Продолжайте отрицать очевидное, но Аделию Евгеньевну необходимо лечить, если не хотите однажды получить передозированный труп. Если для вас зрачков мало — то внимательно посмотрите на её состояние. Еле стоит, шатается, что выдает то самое повышенное возбуждение, и явно не распознает, где она и почему мы вообще тут собрались. — Какие условия содержания? — Когда врач озвучил, сколько будет стоить вернуть Аду из мира экстази в реальный, где она сможет жить, как обычный здоровый человек, мать снова едва не рухнула, а Евгений осознал, что ему предстоит устроиться на третью работу. — Мы обязательно вернёмся, когда будет такая возможность. Мы обязательно оставим её в клинике, чтобы ей помогли. — Не затягивайте, и теперь её лучше посадить под домашний арест. Я уверен, что эту дрянь девочка употребляла не по доброй воле. Ещё больше я уверен, что она вообще не понимала, что ей дают. Один поход в больницу превратил жизнь Ады в Ад. Родители не кричали, не стали избивать, едва оказались дома, просто с болью и тяжестью на сердце запретили ей выходить на улицу. Заперли не просто в квартире, а в её собственной комнате, и совершили самую большую ошибку в жизни, когда поверили в безумные крики дочери, в шум за закрытой дверью и ворвались туда. Когда же сама Двоеглазова, у которой случился приступ агрессии, с силой оттолкнула их от дверей и бросилась вон. В тот день их дочь убежала, как была — в школьной форме, босиком, без ключей, денег и с практически разрядившимся телефоном. И никто из них не мог даже предположить, что уже через несколько дней жизнь разделится на очередное «до» и «после». Многоэтажка в одном из довольно спокойных районов встретила своей чистотой и поразительной тишиной, которая перебивалась лишь тяжёлым дыханием ломающейся школьницы, которая с остервенением колотила в одну-единственную квартиру, которую считала своим спасением. Десять минут проваливающихся попыток достучаться до хозяина квартиры, ещё десять и испаряющаяся вера, что он дома. Но дверь всё же распахивается, и Игорь предстаёт на пороге. В одних лишь домашних штанах, взлохмаченный, но Ада не видит этого, не обращает внимания, что на пороге женские вещи, обувь, которая явно принадлежит не ему, просто делает шаг вперёд, но продолжает не замечать, что Игорь делает такой же шаг, только назад. — Что ты здесь забыла? Я сказал тебе не появляться на пороге моей квартиры, а ждать, когда я сам свяжусь с тобой, малолетняя идиотка. — Игорь! Любимый, я не могу так больше! Они меня ненавидят! Ненавидят! Потащили к врачу, а потом заперли в комнате! Они меня заперли! — Продолжить тогда она не смогла — от удара по лицу рухнула почти под самые двери, благо, головой не приложилась. — Чт… Игорь, у тебя всё хорошо? Почему ты сделал это со мной? Мне больно. — Они знают, что ты жрала наркотики. Дьявол, они знают! Я убью тебя, сука, убью! — рявкнул уже совершеннолетний, свободный парень, бросившись к влюблённой школьнице, которая даже не пыталась бежать, не показывала страха — только чёртова щенячья верность, даже когда её голова впечаталась в стену до разноцветных мушек перед глазами. — Своими руками удушу! Я же просил тебя не сдавать кровь без моего позволения! — Прости, любимый, — покорно опустив голову, прохрипела Адель, ощущая, как голову начинают сдавливать титановые пластины, по меньшей мере. — Но мне сказали, справка в школу нужна. Прости меня, в следующий раз я скажу тебе, чтобы ты сходил со мной. Рыкнув, Игорь с силой дёрнул её за рубашку на себя, заставляя подняться на ноги, и распахнул дверь, вырывая из хрупких девичьих рук телефон, выкидывая Двоеглазову на лестничную клетку, окатив ненавидящим презрительным взглядом. Безразличные голубые глаза навсегда, кажется, врезались в память влюблённой школьницы, выкинутой, как ненужная игрушка. — Я… Не понимаю, твой взгляд. Почему он такой безразличный? — сдавленно прохрипела Адель, впервые осознавая ответ по взгляду. И убеждаясь в этом, когда он сделал шаг назад, за порог собственной квартиры. — Нет! Нет! Не уходи! Не оставляй меня! Никогда меня не оставляй! Игорь!!! Не бросай меня, умоляю, всегда оставайся со мной, не бросай меня! Я сделаю всё, что угодно, только не бросай меня! Что угодно, что угодно, только не оставляй меня, Игорь! В тот день Адель впервые ощутила, что такое, когда всё твоё существо разрывается, сердце с жутким звуком бьющегося стекла разлетается на части, а ты сама сидишь под дверью человека, который просто игрался, и кричишь. Надрывно, до сорванного голоса, до мушек перед глазами, не обращая внимания на своё состояние, на слёзы, на гудящую голову, с невиданной силой отбиваясь от неравнодушных соседей, которые не могут смотреть, как такая юная девочка унижается перед недостойным. В тот день она впервые столкнулась с неравнодушием мира, теряя сознание прямо под его дверью. Он видел, когда выходил с новой девушкой из квартиры, но сделал вид, будто не знает её. Соседка из квартиры напротив привела Аду в чувства и предложила подвезти. По дороге к нужному дому женщина расспросила, что случилось, но Адель на подсознательном уровне не стала рассказывать про таблетки, которые возносили её до состояния эйфории. Сказала, что он ей изменил, выкинул, как потрёпанную ненужную вещь, и получила поддержку. Слова той неравнодушной, чьё имя Двоеглазова за три года так и не смогла узнать, навсегда врезались в память: «Знаешь, девочка, много таких по земле ходит. Бессердечных убогих людей, которые играют на чувствах других, дёргают струны души и потом безжалостно ломают. Но только от тебя самой зависит — сломаешься ли ты на самом деле, или у тебя рванут крылья из спины, сотканные из боли, отторжения, ненависти к самой себе, полыхающие ярчайшим красным огнём, как у феникса. Только ты решаешь — зависеть от боли и жить ею, или отдать всю себя желанию жить счастливой жизнью, занимаясь, быть может, делом, которое тебе нравится. Вот тебе что-нибудь нравится? Лёгкая атлетика? Это ведь так здорово, Адель! Я когда-то занималась. Но не смогла продолжать, получила серьёзную травму стопы, а ты ведь здоровая, красивая девчонка. Если ты действительно любишь это — продолжай, как бы жизнь тебя не ломала. Потому что кроме тебя самой у тебя, возможно, никого не окажется в кризисный момент. Ты правда сильная… И я уверена, что много лет спустя ты будешь идти под венец в красивенном белом платье и думать, какой же ты дурой была, когда рыдала под дверью этого паренька из квартиры напротив — мутный тип — и унижалась, умоляла его остаться… Назло ему, назло всему миру — будь счастлива несмотря ни на что». После этого её высадили у знакомой многоэтажки, и машина в считанные секунды скрылась за поворотом. — Ада? Святая Дева Мария, что с тобой? Заходи скорее, — воскликнула Катя, когда увидела босоногую, бледную подругу, у которой глаза были красные и опухшие, да ещё и на мокром месте. — Не стой на пороге. — Он не мог так со мной поступить, Ласточка. Он не мог. Не мог! — сходу зарыдала Ада, оседая прямо у входной двери. — Почему? Почему он меня бросил?! — Адель, господи, не плачь, прошу тебя… Пойдём на кухню, я попрошу тётю Эмине заварить чай. — обескураженно произнесла Фогель, присаживаясь рядом с подругой. — Кто? Как бросил? Я не понимаю, Аделя. Пожалуйста, расскажи мне с самого начала. Но она не слышала её, не понимала, что Катерина пытается хоть как-то помочь, узнать, что происходит. Поэтому пришлось прибегнуть к помощи Вильяма, который очень удачно оказался дома. Вагнер помог поднять Двоеглазову в вертикальное положение и довёл до стула в просторной комнате, усаживая на него и отходя в угол, складывая руки на груди. Он уже давно догадывался о состоянии девушки перед ним, оставалось лишь получить доказательства и тогда он сможет действовать. Не ради какой-то там подруги Кати, а ради само́й маленькой подопечной. Поэтому он просто стоял, пытаясь прикинуться предметом интерьера из Икеи, и слушал истерический рассказ о том, как какой-то уёбок поигрался с маленькой наивной девочкой, а потом бросил, и внимательно изучал состояние. Плохое предчувствие у него всегда работало очень хорошо. — Он тебя не достоин, Ада. Если бы любил — не поступил бы так. Не представляю, как можно вот так относиться к тому, кого ты любишь, — резюмировала Катя, дослушав рассказ до конца. — Как ты себя чувствуешь? — Он любит меня! Любит! Не смей так отзываться о нём! Он хороший. Игорь единственный меня понимал! — Неожиданно агрессивно произнесла Двоеглазова и схватила нож, бросившись на Катю. Но там находился человек, молниеносная реакция и быстрый анализ которого не позволили случиться беде. С ней. — Чёрт… Чёрт. Вильям сжал зубы так сильно, что на скулах заходили желваки, но не проронил ни одного ругательства, которые крутились на языке. Эта идиотка попала ножом в плечо, да так резко и больно, что искры из глаз сыпанулись. Вагнер сразу понял, что кость цела и совсем не задета, но кровь, которая мгновенно расползалась по белоснежной рубашке, оповещала о том, что лезвие явно там что-то удачно покромсало и отделаться малой кровью ему не удастся. Прижав руку к месту, откуда торчал нож, немец придержал орудие нападения, чтобы оно не выскользнуло, войдя не настолько глубоко, как казалось. Хуже ему стало бы, выпади нож из раны, и он это прекрасно знал, будучи сыном первоклассного врача. Катя в ужасе уставилась на кровь, которая алым океаном распространялась по рубашке, а её лучшая подруга в каком-то безумном коматозе повторяла, что она не специально, глядя на свою окровавленную ладонь. Кровь успела попасть ей на руки, и теперь вызывала в ней дикий ужас. Школьница бросилась прочь из дома, не разбирая дороги, содрогаясь от страха и медленно приходящего осознания, что она не просто человека ранила, но что сделать это она хотела с подругой. Но пройти, едва не падая через каждый шаг, Двоеглазова не успела, через несколько домов от Катиного, кто-то прижал к лицу тряпку с какой-то химией, которая за считанные секунды окунала любого в пугающую ледяную темноту.

***

Аня в ужасе застыла, опустив голову в ладони, Гриша резко втянул носом воздух и поднялся, отходя к окну. Слишком яркими были в его голове образы. Он тоже не увидел, не понял, почему брат так резко изменился… Не смог спасти Мурада до того, как тот уже летел в яму, глубиной с Марианскую впадину. И всегда считал себя виноватым перед ним за это, поэтому очень хорошо понимал родителей Адель. Наступила тревожная тишина, так как старшеклассница прервалась, закрывая глаза и начиная дышать глубже, быстро смахивая с лица мокрую дорожку, боясь казаться слабой. Она уже показала себя достаточной идиоткой и слабачкой, не хотелось падать ещё ниже. Но в этот раз, когда Двоеглазова решила окунуться в то время вновь, Катя смогла подойти к ней и обнять со спины, смыкая руки у неё на ключицах и прижимаясь щекой к макушке. Она была рядом до того ужасного года, стояла рядом сейчас и обещала себе, что будет как можно дольше стоять в будущем. Она, как никто, понимала, насколько нужна поддержка, когда жизнь накидывает удавку на шею и выбивает почву из-под ног. — Я не помню, что было дальше. Только боль, только брызги крови… Моей крови, которая летела в разные стороны, стоило, кажется, впечатать в меня нож или кулак… Я не знаю, ногами или руками меня били, помню только собственный крик, от которого заложило уши, когда куда-то в спину несколько раз вонзилось лезвие. Потом провал. Потом боль. Потом провал. Боль. Провал. Боль. Провал… Провал. Холод. Смерть, дышащая в спину. Последняя попытка удержаться за сознание. И неожиданно нагрянувшее спасение. Провал, — глухо продолжала Ада, глаза которой остановились на какой-то ей одной ведомой точке. Тело явственно напомнило, как ей было больно, туманные воспоминания вернули её в те минуты, если не часы. Она точно знала, что её оставили там умирать. — Цитирую: «Ты никчёмное создание, которое не заслужило жить. Уйдёшь из жизни с одним пониманием — свидетели долго не живут». Ада ощутила как губы задрожали от воспоминаний. Снова она была шестнадцатилетней девятиклассницей, которая доверилась, и которая лежала в луже собственной крови, из последних сил цепляясь за жизнь, когда двери этого места распахнулись, и в помещение начали врываться милиционеры, и среди них она точно смогла рассмотреть Вильяма Вагнера, которого ранила ножом, и который отдал приказ искать девчонку и достать даже из-под земли. Она помнила, что видела перед тем, как вновь закрыла глаза, надеясь, что уже навсегда — лужа крови у собственной руки и хорошо знакомая фигура в дверях. Плечи её затряслись, из груди вырвался болезненный стон, и Двоеглазова позволила себе стать слабой. — Правильно, плачь, моя сильная девочка. Ведь слёзы — не признак слабости… Это признак того, что у тебя есть душа, — шептала ей Катя, усаживаясь к ней на табуретку, чтобы уже Адель могла юркнуть к ней в раскрытые руки. — Теперь моя очередь накрывать тебя своими крыльями. Как и тогда.

***

Фогель впервые был в таком бешенстве, что не по себе было даже самому Вагнеру, который частенько видел начальство в отвратительном расположении духа. Он застал скорую у дома и мгновенно переполошился, бросившись к машине с единственной надеждой, чтобы там вновь не оказалась его дочь, которая часто приходила в кошмарах. Но в руках медиков был Вильям, из плеча которого что-то торчало, а большая часть рубашки уже расцвела алым пламенем. — Что здесь происходит? — Стальной, грубый мужской голос заставил девушку-медика вздрогнуть, а вот парней настороженно обернуться. — Вы оглохли? — Нападение. Вы слепой? У пациента нож из плеча торчит, — раздражённо выпалил молодой работник, умоляюще глянув на главного в бригаде, чтобы дал водителю добро отъезжать. — Не поможем в самое ближайшее время и он имеет все шансы умереть от кровопотери. — Один раз не умер и теперь не собираюсь, — резко выплюнул Вагнер, ощущая себя так, словно в голове церковный колокол звенел. — Алексей, на меня напала одноклассница Кати. Ласточка в полном порядке, просто в шоке. Девчонка эта — обдолбыш. — Я тебя понял. Езжай. Как только помогут — отдохни как следует, — сказал напоследок отец Катерины, давая врачам закрыть дверь машины. — Это приказ, Вагнер. Вильям хотел возразить, но совсем неаккуратно двинулся и мгновенно зажмурился, сжав зубы. Пока в себя приходил, скорая уже и отъехать успела. А вот Фогель разъярённой фурией влетел в дом и мгновенно потребовал свою дочь «на ковёр». Уселся в кабинете за столом, пытаясь совладать с эмоциями, и поднял взгляд, когда пришла Катя. Бледная, круги под глазами, опухшие нижние веки, сухие губы, которые она то и дело облизывала. Подозвав к себе, он поднялся из кресла и начал расхаживать по кабинету, совсем не отдавая себе отчёта в том, что пугает этим дочь намного сильнее, чем молчанием. — Ты в порядке, Катерина? — спросил Лёша, ощущая звенящую ярость в груди, ведь понимал, что его ребёнок тоже мог оказаться под угрозой. — Скажи, ты знала, что эта девочка употребляет наркотики? — Я… Испугалась. Это всё так стремительно случилось. Секунда — и по рубашке Вильяма растекается кровь, а Ада бросается прочь из дома. Ему было так больно, папа… — поделилась истинными чувствами Фогель, опуская взгляд, чтобы отец не разочаровался в ней из-за слабости. — Не знала. Она менялась как-то медленно, долгое время вела себя, как обычно… Ну или я просто ужасная подруга, которая ничего не видела… — Не прячь свой взгляд, когда находишься дома, Катерина. Слёзы — признак не слабости, а того, что у тебя есть душа… Так мне всегда говорила мама, поэтому я говорю это тебе. Ты имеешь право на эмоции в стенах, где не воспользуются ими против тебя, — неожиданно произнёс мужчина, и Катя ощутила, что плачет. — Она тебе не подруга… Забудь про эту девчонку. Из-за неё теперь в опасности можешь быть ты. Узнаю, что вы общаетесь — переведу тебя в закрытый пансионат. Ты никогда не умела выбирать людей в своё окружение. Услышав такие важные для себя слова, Катя хотела поверить, что отец правда смягчается, возможно, он что-то осознал и переосмыслил, но следующие его слова заставили застыть, слыша лишь звон бьющегося стекла. Хрусталя. В щепки, в мелкую крошку. Он снова делал это — забирал дорогое, забирал то, что она любила и чем так безумно дорожила… Фогель в очередной раз думал, что дружбу можно купить, выкинуть, склонить куда-то или к чему-то. Как будто… У него никогда не было настоящего друга. — Нет… Нет-нет-нет… Что ты такое говоришь, папа?! Ты хоть раз у меня спросил, выкидывая людей из моей жизни, как ненужный мусор? — Ярость волной поднялась из самых глубин души, заставляя руки дрожать от гнева, голос обрастать сталью, а взгляд полыхать праведным гневом. Впервые Катерина готова была до последнего вздоха стоять за человека в своей жизни. — Ты хоть раз обратил внимание, как Я переживала предательство? Но не их, не этих людей. А твоё! Так смотри же! Смотри! Крики, отражаясь от стен и потолка, рикошетом летели в Алексея, который действительно уставился на дочь, даже не зная, что сказать — настолько обескуражен был её выпадом. И смотрел, как она заливается слезами, как кричит, проклинает его за то, что ни разу не спросил её мнения, забирая близких людей, как запускает пальцы в волосы и начинает их продирать… А потом поднимает на него взгляд и бросается вперёд, буквально рухнув ему в ноги, опускаясь на колени практически до самого пола, начиная кричать сквозь рыдания. — Папа, умоляю! Я умоляю тебя! Помоги ей, папа! Хоть раз в жизни сделай то, что я прошу, спаси её! Она мой единственный друг! Она научилась помогать мне переживать приступы, я дорожу ею! Умоляю, папа… — И она вцепилась в его штанину, продолжая сорвавшимся голосом умолять, чтобы он посодействовал выздоровлению девки, которая бросалась с оружием на его правую руку, за которую он взял ответственность, которая так напугала Катерину, и не мог поверить, что перед ним его дочь. Он понял, что никогда не смог бы встать на колени, чтобы кого-то спасти. — Умоляю… — Иди к себе, Катерина… Я запрещаю тебе выходить из дома без сопровождения Бахтияра или Вильяма после того, как он пойдёт на поправку, — сказал тогда Алексей, попросив дочь подняться. — Имя. — Двоеглазова Аделина Евгеньевна, — прошептала школьница и скрылась за дверью. Тогда отец впервые наступил на свои принципы, перешагнул через убеждённость, что ему лучше знать, кто должен окружать Катю. Уже на следующий день в дело была подключена милиция, Адель искали группами, благодаря соцсетям, в которых с помощью некоторых махинаций можно восстановить удалённые переписки, и отсутствию пароля на телефоне, смогли выйти на Игоря, с его помощью вскрылась целая сеть, делу была придана огромная важность… Аккуратность и оперативность, а также страх Игорька оказаться в тюрьме на всю жизнь, уже через неделю Двоеглазова Аделина Евгеньевна была найдена… В критическом состоянии, с безобразным месивом вместо лица, с многочисленными переломами рёбер и кисти руки, с повреждением внутренних органов и ножевыми ранами на спине. «Родилась буквально в рубашке. Как можно было выжить и вообще цепляться за жизнь с такими травмами в шестнадцать лет — не представляю», — вот, что услышали родители школьницы, когда её перевели в палату интенсивной терапии, а оттуда увезли в частную наркологическую клинику с решётками на окнах, куда родителей ни разу за целый год реабилитации не пустили.

***

— Не смотрите так, я не сделала ничего плохого, — улыбнулась Фогель, когда слёзы подруги иссякли и она вернулась в состояние бойкой матери Терезы, как выразился в своих угрозах Шульц, — просто защитила право дружить с тем, кого сама выбрала. — Она всего-то спасла мне жизнь, — поправила Ада. — Второй год я в завязке и уже не помню, как меня ломало, а работа с психологом помогла понять, что я была не виновата. Но та наивная глупая девочка умерла в том заброшенном здании, где меня нашли люди Фогеля. На спине осталось несколько шрамов, но самое ужасное, что меня… Пометили. — Тяжело вздохнув, Адель закатила правый рукав рубашки, под которым на запястье красовался мерзкий крест. — По этой херне, которую мне напортачили явно пока я была в отключке, проще простого опознать, что я из тех самых. Возможно, они не верили, что я действительно умру. Но не думаю, что они прямо проверяли. Полиция же всё-таки уже была проинформирована. Моя смерть не давала бы им ничего, кроме отсутствия одного лишнего свидетеля. Поэтому как-то вот… Так… Теперь я не только безумно благодарна Ласточке за всё, что она сделала для меня, но и сама готова ради неё на всё. Вот и вся цена нерушимой дружбы. Моя слабость. — У вашей крепкой дружбы довольно высокая цена, Ада. Не нужно умалять то, через что вы прошли, сколько каждая сделала ради того, чтобы сегодня сидеть на этой кухне и говорить об этом. Я восхищён и горжусь тем, что когда у тебя появился шанс себя спасти, ты воспользовалась им, что сейчас выглядишь как обычный красивый подросток, который всё ещё любит лёгкую атлетику. Совсем не каждый это может. — Кажется, Гриша скинул с себя остолбенение и мрачные картинки прошлого, а потому смог вернуться в диалог двух лучших подруг. — Но лично я — против, чтобы ты лезла вперёд батьки в пекло, особенно когда речь идёт про неуравновешенного психа вроде Мигеля. Воробушек не простит себя, если с тобой что-то случится. А ей безумно идёт улыбка, а не слёзы. Я не знаю, причём совершенно, как можно поступить, но точно не делать опрометчивые шаги, которые могут дать понять, что мы против него, но за Катю. И меня это неимоверно бесит… Я считал себя умным. Аня сперва неприлично подавилась в кулак, как истинная леди, но уже через секунду нескрываемо смеялась, тактично отвернувшись от Гриши в другую сторону. Фогель опустила взгляд, спрятав улыбку в чашке с какао, а Двоеглазова сказала, что это нормально — не быть всесильным и самым умным. Когда же разговор перестал иметь оттенки чёрного и мрачного, Аня предложила всем вместе именно сейчас съездить в торговый центр, чтобы помочь Кате закупиться новой одеждой, раз уж та не хотела в ближайшее время возвращаться домой из-за Эммы. Решение было принято сразу же, поэтому Фогель и Лещинский ушли, чтобы переодеться, и уже после этого небольшая компания двинулась в торговый центр. Ефремова с хитрым лицом уже продумывала, где и как протянет свою протеже, обновляя ей гардероб, Гриша планировал, что ему уже нужно было закупить домой, а Адель надеялась, что найдёт себе новые кроссовки для тренировок. Благо, машина Фрикашины оказалась под боком, и им не пришлось переживать толкучку в общественном транспорте, да и за обсуждением всякой ерунды доехали быстрее. Правда, едва они попали в здание ТЦ, Лещинский сразу же оторвался от женского коллектива. Адель же бегала по магазинам с удовольствием, рассматривая всякую ерунду, прилипая к витринам со всем блестящим, в одёжном убегая в свой привычный пацанский отдел. Вышла она из него с новыми толстовками, футболками и даже две пары джинс нашла. А вот, к сожалению, кроссовки никакие её не зацепили. На Катю же нашлось прекрасное платье небесно-голубого цвета — так как Двоеглазова помнила, что её подруга ходит именно в платьях вне лицея и в тёплую погоду, и очень их любит, взгляд и зацепился. Первая удачная попытка одеть Катю, до того, как в ход пошла Ефремова с тем, что считала нужным для Фогель, когда та сбежала из дома. Что касалось футболок домашних, то Катерина уже наперёд знала, что ни в одной из них не будет ходить, потому что у неё есть та, которую менять ей не хотелось уже сейчас. Но пришлось сдаться, всё-таки, иметь что-то на запас было необходимо. А вот в магазине белья Катя плакала, рыдала, очень хотела сбежать, потому что чувствовала себя странно, а ещё жутко смущалась. Да и показывать такое бельё, которое Фрикашина предлагала, было некому. Потому что, если Лещинский по тупому стечению обстоятельств увидит её в белье, то Катя перестанет раздеваться вовсе, или будет делать это под семью печатями в ванной. Однако, сдавшись и позволив подругам выбирать, она нашла для себя несколько самых красивых вариантов, купила и вылетела из павильона. И влетела в кого-то, отшатнувшись от силы столкновения. В ноздри ударил запах кедра и хвои, руки нервно и неконтролируемо дёрнулись, дыхание отклонилось от нормы, а рёбра сдавило от осознания, что жизнь продолжает настолько невыносимо «шутить». Катя мигом подняла взгляд, выдыхая, когда её бездны перехватили до боли знакомый колкий взгляд. Следом вышла Адель, увидев, что подруга врезалась в какого-то типа. Слов ей было не надо, она двумя широкими шагами оказалась возле Кати и, оттеснив её за спину, закрывая собой, нарочито дружелюбно улыбнулась. — Мигель! — достаточно громко, чтобы Аня и идущий в их сторону Гриша могли услышать, сказала Фогель, нервно улыбнувшись. — Какая встреча. Давно мечтала столкнуться с тобой и… с ней в торговом центре. Как тесен мир, да? Четвёртый день реальности, обернувшейся кошмаром, кажется, ведёт к огромной пропасти, откуда уже не получится выбраться.