Глава 22

Аня хотела узнать, что Мигель за перец такой, вот теперь у неё есть шанс. Потому что вот он — прямо перед ними. Идущий с одноклассницей Кати под руку. Для Адель не новость, что эта дама спит с учителями, поэтому она спокойно окидывает безразличным взглядом Нину, по-прежнему пряча подругу за спину. Почему-то, после их разговора на кухне, Двоеглазова действительно ощущает угрозу, исходящую от человека, что возвышался над ними. — О, meine größte Errungenschaft, lange nicht gesehen, Opfer, — от его этого 'моё главное достижение' и 'давно не виделись, жертва', Катю дёрнуло. — Да, мир действительно тесен, Катрина. — Екатерина. — Злобно поправила Катя, подходя к Адель, чтобы схватить её за руку. — Пойдём, Адель. Ты хотела в парикмахерскую зайти. Вот и пойдём туда. Пошёл нахер, Шульц. Глаза мои б тебя не видели. То, что она могла послать его нахер на родном языке и не быть понятой никем, кроме самого Мигеля, было на руку. Эта шалава, которая с ним под ручку стояла, не могла пойти нажаловаться в лицее, что Фогель уже в который раз ему от души грубит. И Катя потянула подругу в сторону парикмахерской, посмотрев на Ефремову, оттягивая их в другую сторону, чтобы Мигель не зацепился за историка и не попытался хоть что-то заподозрить. Синеволосая же вылетела вслед за школьницей, как пуля из Макарова. — Катя, стоять! — орать про чулки на половину этажа благоразумно не стали, а вот мило улыбнуться Мигелю, вставая вровень с Адель — пожалуйста. Она в принципе ничего не боится. — Столкнулась? Отлично, а теперь прощайся с этим любителем детишек, дешëвой шалавой, и пошли. У нас есть дела важнее, да и компания приличнее. А да, точно… Я кое-что забыла… Идите в парикмахерскую, я вас догоню. Она, вроде как, направилась в ту же сторону, стараясь обойти немца, но вышло как-то слишком близко. Благо Лещинскому хватило ума не подходить и тихо наблюдать украдкой за всем из ближайшего парфюмерного. Он даже успел посочувствовать наивному Шульцу, так как последний явно не знал о приколах малой. На смену состраданию пришло злорадство, когда стрекоза, одним точным и, на первый взгляд, случайным махом руки, схватила Мигеля за самое дорогое. Не постеснялась даже, пусть и короткими, но нарощенными ноготками впиться в чувствительную часть мужского тела. Аня усмехнулась, прекрасно понимая, что парню больно, но рыпнуться он не рискнёт. — Wie ich sehe, hat man Ihnen als Kind keine guten Manieren beigebracht. Ich kann einen guten Etikette-Lehrer empfehlen. — Девушка подарила Шульцу ещё одну вежливую улыбку, которая очень быстро стала пугающей. — Weißt du, mein Dad hat immer gesagt, wenn du ein lebendes Problem nicht lösen kannst, mach es unbelebt. Glaubst du, es würde mehr Spaß machen, dem Problem die Zunge und die Finger abzuschneiden, bevor es stirbt? Ладонь, всего на секунду, сжалась крепче, а потом разжалась. — И мой тебе совет, лапушка, поделись со своей спутницей тем, как ты избивал и насиловал девочек младше четырнадцати лет, — она состроила участливую гримасу. — Говорят, раскаяние очищает. Тебе вряд ли уже поможет, педофил крашеный, но вдруг. Кто его знает? Ты же учителем в лицее работаешь. Говорила она это достаточно громко, так, что ближайшие прохожие начали коситься, а потом шептаться. Даже если руководство лицея не сможет найти доказательств, то его всё равно попросят уволиться или, если повезёт, просто будут шептаться за спиной и коситься. Да, любовь злорадствовать сыграла с ним злую синеволосую шутку, которая как ни в чём не бывало продолжала удерживать его. Мигель же точно не ожидал, что эта борзая коротышка ухватит его за то самое, учитывая, что прямо под рукой стоит ещё одна шлюшка, которой то самое ещё явно нужно, чтобы использовать, если того будет требовать ситуация. Сама Нина даже не заметила покушения на него, потому что стояла, уткнувшись в телефон и быстро кому-то печатая. А вот Шульц в оба уха слушал, боясь даже дышать, потому что от боли вот-вот грозились искры посыпаться. И рыпаться тут точно желания не появится. Чёрные густые брови поползли вверх, пока он выслушивал про этику от сопли, которая впилась в такое место, которое точно не соответствует этике. — Es scheint mir, oder nicht, dass du über Etikette redest, wenn du mich zum Teufel hältst, Fremde. Wer zum Teufel bist du im Rock? — Он бессмертный, заявить, что не ей говорить про этику, держа за то самое, будучи незнакомой ему девушкой, зато додумался спросить, что это за чёрт в юбке. — Ich weiß nicht, wer du bist, Teufel, aber verpiss dich. Du darfst mich nicht bedrohen. Geh dahin, wo du herkommst. Teufelin. «Я не знаю, кто ты, дьявол, но иди ты к чёрту. Не смей угрожать мне, иди уже туда, откуда явилась. Чертовка». — выплюнул он, борясь с желанием ударить её, чтобы сбавить давление. Однако, она сама разжала руку, чем и воспользовался немец, чтобы отойти на нормальное расстояние. — Заткнись, мелкая. Ты несёшь бред, я и близко не понимаю, чего ты добиваешься, — прошипел Мигель, покосившись на Нину, приподнявшую брови в изумлении от поступающей информации. — Если бы не больной папаша, я бы не попёрся в лицей, чтобы месяц работать с отродьем, ниже меня по социальной лестнице на пять, а то и десять, ступеней. А ты откуда знаешь, где я работаю? Ты защитница, что ли, униженных и оскорблённых в лице этой Schweine Двоеглазовой? Или же ты так трясёшься над Фогель, чей папаша может купить всё и всех? Жалкие. Пошли, Нина, мы уже закончили ведь, больше ничего не нужно? Окей, пошли. И дёрнул девчонку в сторону лестницы, чтобы уйти. На косые взгляды и шепотки ему было абсолютно всё равно. Шульцы уважаемые люди в Германии, их знают в странах Европы как производителей прекрасной компьютерной техники, так что 'оклеветать' его будет сложно, чтобы в это поверили. А в частном лицее никто не станет увольнять, не получив доказательств. Большинству родителей похер на детей, как Эмме на Катю, детям — подавно. Проще говоря, он реально верит в свою неприкосновенность и безнаказанность. Действительно павлин, только общипанный. У Кати есть защитница, которая в открытую пообещала не только убить его, но и пытать. Судя по взгляду — девочка ни разу не шутит, а судя по абсолютному спокойствию и дерзости — имеет такую возможность. Теперь, если Фогель каким-то образом пострадает, то его ждут последствия. От неизвестного противника. — Всё ты понимаешь, знаешь и помнишь. А чего ты так нервничаешь? Правда глаза колет? Ну так сам виноват, что отец тебя сослал в другую страну и заблокировал карты. Стыдно, наконец, идиоту стало, что сынок — педофил, и постоянно нужно родителям пострадавших нехилые бабки отстëгивать, чтобы заявление на тебя не написали. Только такую скотину как ты проще пристрелить, чтобы зазря кислород не потреблял. — Это она говорила уже гораздо громче, чтобы уж точно половина этого коридора услышала. — Да и зачем мне её папаша? Загугли Ефремовых, если тебя гугл, в отличии от собственного папаши, не заблокировал. Может быть, поймёшь, насколько букашка. Смотри лужу не наделай от осознания, кто на какой ступеньке стоит, букашка. А ты, Нина, лучше подумай — стоит ли с мелочным яйценосцем спать. Он же педофил. А ты у него спроси, из-за чего его сюда отправили, может хоть тебе расскажет? Раскаянье очищает, не забывай, червячок. Кажется, к ним сейчас шла охрана, и валить действительно нужно было. Зато он теперь знал, с кем имеет дело. А если погуглит, то найдёт инфу, что Аня — главная наследница винной империи и её лучший друг — сын главы мафии, будущий Дон, посвящённый в крови в тринадцать лет. Она реально может и язык отрезать, и пальцы отрубить, и не замараться при этом. Реальный противник для младшего Шульца, а он сейчас не в Германии, отправлен отцом в ссылку. А тут эта, рядом с Фогель. Уважаемая семья Германии рискует навернуться с небес, так как в высшем свете, если Катя хотя бы рот раскроет по этому поводу, а Ефремова её поддержит — хана его семье. Его жертва наверняка обзавелась ещё какими-нибудь связями благодаря этой же шелудивой. А конкуренция в электротехнике и компьютерной индустрии ой, какая многочисленная. Конкуренты раздуют такую бучу в прессе, если узнают, что этому павлину и не снилось. Гриша же вышел из парфюмерного только после того, как его коллега с подружкой ушли. Наверняка они ушли совсем из ТЦ, чтобы не натыкаться на эту борзую полторашку. Лично он бы так и поступил, зная, на что она способна. Компанию девушек пришлось вызванивать — оказалось, что Фрикашина потащила всех на фуд-корт поесть пиццу, этажом выше. Как, вашу мать, они туда так быстро добрались? Телепортировались, что ли? Но делать нечего — пошёл туда. Надо ли говорить, что искал он их там ещё минут двадцать? Не надо. Думать — тоже. В итоге Лещинский устало плюхнулся на свободное место и как-то слишком обречённо оглядел занятые столики. Как они отхватили свободный? Ладно, что за глупый вопрос — Аня владеет магией, это давно известно. Ей всегда удаётся проворачивать невыполнимое. Заодно и отмазка есть, если Мигель сюда придёт — нет свободных столиков, вот и пришлось сесть к своим подопечным, любезно пригласившим своего классного руководителя. — Скажи, малая, а что ты там сказала этому бедолаге? — Историк откинулся на спинку стула. — А, этому павлину щипаному? — Дождавшись ответного кивка, Ефремова перестала жевать. — Сказала, что перед тем как пристрелить — отрежу ему язык и пальцы, по одному. Ничего необычного. Для мафиози — обычное дело, да и недорого берут. По расценкам киллерного заказа на определённую личность, особенно, если эта личность богатая и хоть где-то засветилась. Гриша рассмеялся, махнув рукой. Нельзя травмировать Катю таким решением проблемы. Она будет против. — А на самом деле сказала, что оторву ему яйца, если увижу ещё раз. Вот и всё. Думаю он понял, что стоит уйти, и не мешать нам отдыхать, — отмахнулась Аня, — Нет, ну, а что мне надо было ему ещё сказать? Спасибо-пожалуйста и будьте так любезны? Пусть знает своё место. Я — не маленькая, мне есть восемнадцать, и я прекрасно поняла, что он сказал Кате. Мимика и движения тела. Даже знания языка не нужно. Пиццу будешь? — Буду. — Лещинский взял себе кусок. Катя же подавилась, когда Аня сказала про такие изощрённые пытки. Запив свою пиццу водой, чтобы можно было хотя бы дышать, она уставилась на Ефремову таким взглядом, словно перед ней и есть капо или консильери, по меньшей мере, или того хуже, Дон какой-нибудь Коса Ностры или Каморры. — Нет! Аня, ты маньячка, что ли? Ты сама, кажись, во главе этих мафиозников. Они же на голову отбитые люди, — буркнула Катя, хватая ещё пиццу, потому что была голодная. Очень. Чертовски. — Он уже второй раз это делает, в этом не было необходимости. На уроке он тоже использовал наш диалект, чтобы зубрилы в классе не могли понять, о чём мы говорим. Услышать, что я жертва, для меня не в новинку. А вот это «главное достижение» меня покоробило. Какой же он… Просто слов нет. — Нет, Катёнок. Просто мой лучший друг — будущий Капо французской мафии, с которой моя семья тридцать лет уже держит нейтралитет. Они помогают и защищают нас, мы помогаем и оберегаем их. Это безумно удобно, и мы никогда не скрывались. Это только в книжках так, что кто-то должен скрываться, поверь мне, власти любой страны, где орудует мафия, прекрасно знают, что и как у них происходит, что у таких Семей или Синдиката есть море нелегального бизнеса и заведений. Просто ничего не предпринимают. Боятся. Особенно в Сербии. Балканы признаны действительно самыми отбитыми мафиози, они славятся своей безумной жестокостью. Однако же, настолько отбитые не все и не везде. Поверь мне, снова же, в мафии есть такое понятие, как долг и честь. У них все клятвы — на крови. Они рождены в крови, они связаны кровью. Это нам повезло. А они от рождения уже запятнаны, с самого их рождения на них клеймо, которое никак не смыть и не оттереть. Так что, если мне нужна будет помощь, Лео будет тут, как тут. — Заметив странный взгляд Кати и её подруги, Аня закатила глаза. — Мой прадедушка, вроде бы, имел какое-то отношение к мафии, он и смог начать путь нейтралитета. В нашей мафии три главных правила кодекса чести: во-первых, семья всегда на первом месте. Во-вторых, предательство карается смертью. Ну и в- третьих, семья членов Семьи или Синдиката неприкосновенна. Проще говоря, убийство членов семьи, особенно якобы в назидание, приравнивается в жизни Леонардо к предательству, что обращает нас ко второму пункту. Я с разрешения отца пообщалась с некоторыми солдатами и очень много узнала, кроме, само собой, секретов, иначе уже лежала бы где-нибудь, остывшая. — Ты так просто говоришь об этом, — заметила Фогель, даже как-то и жевать перехотев. — Они издеваются, они пытают, убивают ради власти. Они все монстры, которых невозможно оправдать тем, что они привыкли к такой жизни. Это не нормально. Для нас. И я боюсь, что так доверять им — глупо. Кто знает, что они выкинут. — Думаешь, за тридцать лет, только подумай, Ласточка, тридцать лет, у них не было ни единого шанса попробовать что-нибудь сделать? — вмешалась в диалог Ада, потягивая колу через трубочку. — Не думай об этом. Сейчас есть проблема более насущная. Твои самые главные подозрения подтвердились. Мигель использует Нину против тебя, это очевидно. — Почему вы так уверены, что эта малолетняя идиотка с разыгравшимися гормонами будет вредить тебе, Катя? — настала очередь Гриши встревать в диалог, хмуро разглядывая ученицу. — Ты говорила… Она зачинщик тех событий, после которых ты прогуляла два месяца? — Да. Она ненавидит меня с самого первого дня, когда я только пришла в лицей. Потому что, как ты понимаешь, к новеньким часто повышенное внимание. Она была центром вселенной в классе, ей почти все в рот заглядывали, а потом появилась я — шарахающаяся при любой попытке меня потрогать, обнять, случайно коснуться и далее по списку. Я забрала у неё зевак, которые бесконечно потакали ей. А потом мы перешли в старшую школу и у неё взыграли гормоны, Боги. Она ведёт себя, как дешёвая баба низкой социальной ответственности. И мы, кажется, никогда не устанем ругаться с ней из-за этого. Возможно, она глубоко несчастный человек, но иногда мне до безумия хочется её придушить. Именно из-за неё началась моя травля. Но я не желаю сейчас об этом вспоминать. Главное сейчас то, что Адель права, Нина не упустит возможности меня убрать. И я понятия не имею, на каких условиях она начала спать с Мигелем. Что он ей пообещал, или на что она согласилась, чтобы этот псевдо «союз» состоялся. — Я не думаю, что эта девчонка действительно представляет какую-то угрозу. Ты видела её? Хлипкая, тонкая, как тростинка на ветру. Вряд ли она в курсе, чем столько лет промышляет этот ублюдок, — выплюнул Гриша, нервно постукивая пальцем по столу, уставившись куда-то сквозь пространство, ни разу за эти несколько минут не моргнув. — Чёрт побери, меня злит, что он делает, что вздумается, и чувствует себя прекрасно, и он прав в том, что ты для него не угроза. А как гражданина другой страны его действительно депортируют для суда, а там — отмажут предки. Мы должны сделать хоть что-то, чтобы начать процесс против него, но не вызвать подозрений. И для этого тебе необходимо попросить помощи у Вильяма. — Нет. Я не буду рисковать им, Гриша. Тем более, что через неделю он улетает следом за папой во Францию, и оба они, насколько мне известно, вернутся уже только на мой день рождения, а потом папа снова улетает, а вот полетит ли снова Вил — понятия не имею. Ему не нужно забивать голову бессмысленными переживаниями обо мне, я должна учиться стоять за себя самостоятельно. Я, как ни крути, дочь Алексея Фогеля. Я абсолютно уверена, что во мне есть этот чёртов стержень, просто я годами прятала его за синдромом жертвы и болью. Если я сама не смогу бороться с Мигелем — никогда не смогу жить дальше. Это моя битва. Как мне сказала бы Аннабель — битва со страхом с глазу на глаз. Я боюсь, что проиграю, но ещё больше я ненавижу себя от мысли, что могу даже не попытаться. — Катя подняла уверенный взгляд на Гришу, тем не менее прикусив щёку с внутренней стороны, совсем не ощущая уверенности в собственных силах. — И для начала мне нужно просто вернуться к занятиям. Если в ближайшие два дня температура упадёт, тогда можно возвращаться на учёбу. Аня ощутила в грудной клетке тёплый толчок, и уже через секунду смогла классифицировать его в гордость. Несколько месяцев назад Фогель была потерянной, утратившей тягу к жизни девочкой, которая не могла и уже не хотела бороться, а теперь перед Ефремовой сидела девушка, в чьих глазах начинала возгорание искра жизни, начинал трепетать огонёк синего пламени, в котором эта десятилетняя девочка будет сжигать весь тот кошмар, в который её безжалостно окунули. Фрикашина смотрела на неё и видела себя, и поэтому понимала, сколько сомнений и страха по-прежнему живёт в Кате, поэтому ободряюще улыбнулась, потрепав её по тёмной макушке чистой рукой. — Я горжусь твоим рвением, Катёнок. Ты не одна, за твоей спиной всегда будем мы. Твои друзья — твои крылья, помни это. Ты начнёшь падать, а мы — научим летать. Просто, умоляю, если будешь понимать, что тебе грустно, плохо или что ты не справляешься, приди и попроси помощи. — К их компании подошёл официант, преподнеся счёт, и Гриша сунул купюру, вдвое превышающую сумму чека, добавив, что сдача им не нужна, пока три девицы под окном, причём буквально, о чём-то загадочно перешёптывались. — Так что да, я предлагаю не тратить время на парикмахерскую, потому что я могу вызвать своего любимого мастера. Он с радостью возьмётся. Что думаешь об этом, Ада? — Я с радостью! Но когда ты сможешь это всё организовать? И скажи мне сразу, сколько я буду должна за работу. — Тёмные брови историка дёрнулись вверх, но он удержал их на месте, со всей своей силой воли прислушиваясь к женскому разговору, — И куда мне нужно будет ехать. — Если Вильям будет не против, я могу попросить его впустить нас в его квартиру. Как он может мне отказать? И за оплату не волнуйся, ты оплачиваешь ему только время работы, так что всё будет хорошо. А я когда смогу договориться… Возможно, на этих выходных уже смогу устроить, но обещать не буду, Ян очень занятой мастер. — Договорить Ане не дал телефонный звонок, в ходе которого выражение её лица не сулило ничего хорошего кроме того, что она явно подумывала о том чтобы обратиться за помощью к своему другу из мафии, — bordel de merde. Я сяду за убийство, честное слово. — Не ругайся при детях, малая. Что тебя так сильно вывело из себя? — Изрёк Лещинский на душевный порыв Ани озвучить «полный пиздец» на её родном языке. — И я не дам тебе сесть за убийство, потому что как настоящий рыцарь возьму всю вину на себя! — Заткнись, гений. Артур, сукин сын, решил натравить на меня каких-то бандитов, которые разгромили прилавок кофейни, угрожали Луи, что его ждёт физическая расправа, если я не отдам этому куску убожества моё помещение, и для вида погромили «всего-то пару чашек с тарелками», — мрачно сообщила Ефремова, из последних сил удерживаясь от того, чтобы действительно не попросить помощи у таких же бандитов, только у которых в код Создания входит бесчеловечность и способность убивать. — Это он зря. Ох и пожалеет этот малолетний ублюдок, что связался со мной. Простите, девчонки, я побежала, сами понимаете — дел неимоверно много мне подкинул один одноклеточный. Гришань, присмотри за ними, пожалуйста, пока вы не попадёте домой. — Без проблем. Три пары глаз наблюдали за тем, как Мальвина бросилась к выходу с фуд-корта, после чего и они сами двинулись на выход из торгового центра. Гриша, как настоящий порядочный джентльмен, забрал у Кати её пакеты с покупками и без особого напряжения нёс их, не пытаясь поймать нить диалога подруг рядом с ним. Голова была забита совсем другим. Снова в нём играло то самое плохое предчувствие, которое отнюдь не подвело в последний раз, и почему-то историк был уверен, что дело было в Шульце, ведь места стало как-то маловато после встречи с ним, пусть и косвенной. Катя заметила перемену в состоянии Лещинского, но не могла спросить, потому что каждый раз, стоило только подумать об этом, Адель вновь уводила мысли в какое-то другое русло, и вопрос забывался, но после первого ощущения, что с Гришей что-то не так, Фогель стала намного чаще кидать на него встревоженные, быстрые взгляды, надеясь заметить, что он, наконец, расслабился, и перенять у него эту расслабленность, но, к сожалению, с каждым таким робким взглядом напряжение на лице всегда беспечного Потёмкина проступало уже слишком явно. В какой-то момент школьница просто прекратила смотреть в его сторону, чтобы не ощущать, как начинает сходить с ума от поднимающегося в груди волнения. Правда, немного расслабляется, когда Двоеглазова обращает внимание на резко холодеющую атмосферу, и разбавляет её несколькими нелепыми шутками, за которыми следует предложение от Гриши, провести её хотя бы до нужной станции метро, чтобы отправить Аду домой без происшествий. — Да, я помню, что ты уже совершеннолетняя, Адель, но я всё равно отвечаю за тебя, — сразу же обозначил историк, со смешком наблюдая за тем, как она закатывает глаза. — И за Катерину, иначе малая мне не то, чтобы башку оторвёт, но натуральную плешь проест, а волосы свои я, как ни крути, люблю. Обе школьницы засмеялись, но тем не менее согласились с его доводами, а потому свернули на соседнюю улицу, где находился выход к нужной станции метро, чтобы отправить Адель домой, к тому же, с другой стороны перрона уходил поезд, который подходил и им двоим, чтобы добраться до квартиры быстрее, чем пешком, о чём Катя тактично сообщила, бросив в Гришу странный напряжённый взгляд. Он странный.

Она странная.

Такие мысли пронеслись у каждого в голове после кратковременного зрительного контакта, который оба так же молча прервали, отворачиваясь кто куда. Напряжение, которое ещё несколько минут витало только около Лещинского, теперь ощущалось в воздухе в принципе, и это уже было невозможно отрицать, да никто и не пытался, особенно, когда дверь поезда закрылась, как будто отделяя Адель и Катю, которая с улыбкой помахала лучшей подруге, одними губами сообщая, что любит её. Как только состав скрылся в туннеле, Фогель развернулась в другую сторону и подошла к другой стороне метро, сразу же проверяя, через сколько прибудет поезд до нужной им станции. — Слишком долго, — одновременно произнесли они, уставившись друг на друга с едва сдерживаемым смешком. — Я предлагаю возвращаться тоже пешком, пройдёмся по набережной, почему бы и нет? — Пойдём, — заторможенно отозвалась Катя, двинувшись на выход. — Гриша, можно вопрос? — Да, конечно, Воробушек. У тебя лицо странное, не пугай меня. — Засмеявшись, Лещинский подал ей руку, когда заметил, что она оступилась на лестнице. — Осторожнее. — Почему ты так напряжён? — Фогель не стала ходить вокруг да около, поэтому просто подняла взгляд и поняла, чему она научилась у них троих — диалогу глазами.

Я в порядке.

Я вижу, что нет. Не ври мне.

Ты стала слишком хорошо видеть мои изменения.

Пожалуйста, скажи мне правду, мне страшно. — У меня простая паранойя, не беспокойся. — Сдаётся, наконец, Гриша, вновь глянув через своё плечо, как будто хотел убедиться, что там действительно никого нет. — Ощущение, как будто за нами кто-то следит. С самой стычки с Мигелем не покидает зудящее чувство на спине и затылке. — Вот оно что… Но я, если честно, не думаю, что Шульцу действительно нечем заняться, кроме как следить за нами. — Катя свернула в сквер, ведущий к набережной, желая поскорее увидеть Неву во всей её красе. Почему-то вода всегда её успокаивала. — Но я уже правда устала бояться, думать, что ещё он может выкинуть, хочу хоть на минуту забыть, что он существует. Что он уничтожил во мне всё то светлое и счастливое, что может быть в детях. Пусть сегодня его не существует, хоть сегодня пусть у меня будет время подумать только о себе, как бы ни было это эгоистично. — Это совсем не эгоизм, Воробушек, а абсолютно нормальное желание, и ты имеешь право сделать вид, будто его просто не существует. Главное понимать, что это не избавит тебя от проблемы в целом. А ты девочка умная, так что предлагай варианты, чем хочешь заняться, раз уж ты до сих пор на больничном. Только без домашки, дорогуша, это слишком скучно. — Гриша видел, как Катя расцветает от осознания, что её понимают и поддерживают, и ловил себя на мысли, что ему приятно видеть, как она радуется таким мелочам, правда, совсем не нравилось осознавать, что вот-вот мог пойти ужасный промораживающий дождь. — А нам не мешает ускориться, если ты не хочешь ещё на пару дней слечь с высокой температурой, если мы от души искупаемся в дождевой воде. — Гриша, я редко болею просто от того, что попаду под дождь. С чего ты вообще взял, что я собираюсь снова падать с температурой? — хмыкнула школьница, ощущая, что первой её мыслью-ответом было танцевать, потому как тело отчаянно просилось в пляс, чтобы сбросить накапливаемое напряжение, но она боялась, что Лещинский её не поймёт. — А что касается занятия на день… Я даже и не знаю, может посмотреть какую-нибудь глупую комедию, поедая что-нибудь основательно вредное, раз уж всё равно на боках не откладывается. — Потому что, насколько я знаю, мы до сих пор не выяснили, что это было, когда у тебя поднялась температура, а это значит, что холодный дождь вполне себе может стать катализатором очередного приступа этой температуры. Я просто не хочу, чтобы тебе снова было больно, и уж тем более, чтобы поднялась температура, когда нам только удалось хоть немного её сбить. — Гриша хотел добавить, что он «за» снова посмотреть что-нибудь вместе, но пришлось вновь очень резко обернуться, ощущая злость за чувство паранойи, так как сзади них в очередной раз не было никого хоть сколько-нибудь знакомого. — Сука… — Ты слишком утрируешь эту ситуацию с моей температурой, Гриша. Самое простое объяснение — организм не справился со стрессом. Такое ведь тоже может быть. Да и не настолько я слабая, честное слово, чтобы слечь просто от того, что под дождём пройдусь. — Фогель вздохнула, понимая, что в какой-то степени Лещинский прав, особенно в том, что снова лежать с температурой совсем не хотелось. Она не любила чувствовать себя обузой для других. — Ты чего? По-прежнему кажется, что кто-то следит за нами? Расслабься, может, как только попробуешь отвлечься — поможет. — Охотно верю, Катерина, только я тебя прошу — давай не будем проверять, кто из нас прав. Останемся каждый при своём, спокойно дойдём домой и засядем за ничегонеделание. — Диалог явно развеселил его, потому как уголки губ дёрнулись вверх и остановились в подобии усмешки. — Ты думаешь, я не пытаюсь отвлечь себя от этой паранойи? Очень даже пытаюсь, но у меня действительно непреходящее ощущение зуда между лопаток, как будто кто-то следует тенью по пятам и смотрит в спину. Каждый раз смотрю немного вбок или оборачиваюсь, как бы невзначай, и там никого, чёрт побери, нет. Так ведь совершенно реально с ума сойти к тридцати годам. Просто представь, Воробушек, слететь с катушек в тридцать. Да… Не о такой жизни я конечно мечтал. — Тебе до тридцати, как до Москвы вприсядку, Гриша, а с ума ты уже давно сошёл. Еще когда по доброй воле на учителя учиться пошёл, так что тебя так расстраивает? Просто выйдешь на новый уровень. — Набережную прорезал громкий смех историка, который даже остановился около забора, отгораживающего людей от воды, сотрясаясь от смеха. — Так-то лучше. Обычно наоборот: ты говоришь глупости, а я сдерживаюсь, чтобы не смеяться, как-то непривычно было местами поменяться. — Но мне очень нравится, как ты несёшь глупости и мне становится смешно, я готов навсегда поменяться местами, — сквозь смех пробухтел Лещинский, вытирая глаза, когда слёзы начали выступать за их пределы. — Нужно запомнить обязательно. Новая модель сошествия с ума. «Псина» будет называться, определённо. Но лучше не упоминать об этом в присутствии малой, иначе она не упустит возможность начать новую волну издёвок надо мной. А как ты понимаешь, мне это не надо, достаточно уже у неё поводов. Катя улыбнулась ему, кивая. Аня всегда вызывала в своей протеже тёплые чувства и желание смеяться каждую минуту, что было так чертовски удивительно, каждый раз поражая Фогель теплом, которое разливалось между рёбер. Забытое, стёртое, изношенное временем где-то внутри заколоченной души. Ведь она, Катя, верила, что забыла, каково это — иметь в своей жизни такое количество тепла, что все ужасы и кошмары, отнявшие право на нормальную жизнь, отходили на второй план. Она верила, что уже никогда не найдёт в себе тот стержень, который позволил бы прекратить жалеть себя вместо того, чтобы брать и рвать на корню всё, что болезненно сжималось в кандалы на ногах, не позволяя сделать даже шаг вперёд. Но ведь сколько уже я делала этих шагов? Сотни, если не тысячи, и не один из них не дал мне того, что было необходимо. Спасения. Я до сих пор увядаю в трясине, но теперь знаю, где выход, понимаю, куда нужно плыть. Теперь я готова плыть, даже если окажусь на поверхности через тысячи мгновений. Но с каждым появлением этого монстра во мне вспыхивают сомнения, что мне просто не хватит сил добраться до глади, что не смогу я подняться над болотом и хотя бы успеть вздохнуть перед очередным погружением. Я так боюсь, что их вера разобьётся о рифы, стоит Мигелю сделать первый шаг к моему уничтожению. Фогель погрязла в своих мыслях, и Гриша заметил, как изменился её взгляд, а потому не стал дёргать и пытаться увлечь в диалог. Он посчитал, что её мыслям нельзя мешать, не обесценил их, и потому дальше они шли уже в уютном спокойном молчании, однако дождь начал барабанить по асфальту, парапету набережной, подоконникам домов, крышам высоток уже спустя пару минут после того, как они говорили о дожде. Тогда Фогель, раскинув руки, улыбнулась, подставляя лицо мощным каплям дождя. Ветер разметал чёрные волосы в разные стороны, пока она бежала навстречу ветру, каплям дождя и свободе, которую всегда ощущала во время этого природного явления. Платье, которое школьница надела за покупками, намокло в считанные минуты, однако ветер развевал его подол, что позволяло не ощущать мокрой ткани. Дождь всегда выуживал из неё желание танцевать. Вот и сейчас, подбежав к парапету, огораживающему их двоих от вод Невы, которая темнела на глазах следом за затянутым небом, Катя начала двигаться, напевая песню Рыбака «Fairy Tail», и Гриша не сразу понял, что этот прекрасный инструментал играет у кого-то из колонки совсем рядом с ними. Волосы их были мокрые, оба чувствовали, как по лицу бегут капли дождя, застрявшего в копне их шевелюр, а платье, в конце концов, дало знать, что мокрое. Приятного было мало, но Катерине было как будто бы всё равно. Сейчас. В этот день. В эту минуту. В эту секунду — всё равно. Сейчас она была в моменте, танцуя и распевая одну из любимых песен на самой обыкновенной набережной Петербурга под дождём, в компании человека, который изменил своим появлением её жизнь на сто восемьдесят. Гриша подходит и ловит её под спину, когда она, запрыгнув на парапет, соскальзывает с него. Её звонкий смех отдаёт в висках, заставляет улыбаться, здравые мысли отходят на второй план. Хочется просто быть, остановить, нет, закольцевать во временную петлю и проживать этот момент вечность. А потом смотрит на неё, когда Катя, наконец, становится на ноги и отходит, бросив своё коронное «Спасибо, Гриша», и вновь бросается в пляс, когда на горизонте появляется та самая девушка, в колонке которой норвежец заставляет скрипку буквально кричать под смычком. И Лещинский смотрит, смотрит, как Катя освобождается, и как будто даже видит призрачный шлейф крыльев у неё за спиной, когда две девушки сталкиваются в безумном танце друг с другом, удивительно импровизионно войдя в вальс на безумных скоростях, потому как играет ремикс, который в несколько раз быстрее оригинала. Он не замечает, как промозглый ветер начинает гонять мурашки по его спине, не видит, как прохожие начинают снимать двух совершенно незнакомых людей, которых объединила свобода. Ничего не видит, кроме её счастливого раскрасневшегося лица, огня в волосах, когда девушки резко разворачивались, и ничего не слышит, кроме живописного инстурментала, который так любят и помнят спустя столько лет. А потом сказка заканчивается, феерия остаётся в последнем звонком аккорде скрипки, и обе девушки отступают друг от друга, задыхаясь и оглядываясь по сторонам, когда наступившую хрустальную тишину прорывают аплодисменты от мимопроходящих зевак. Гриша так же звонко аплодирует, ободряюще улыбаясь Катерине, которая ещё не до конца осознаёт, что только что без страха, без приступа взяла и станцевала с совершенно незнакомой девушкой прямо посреди набережной. — Я не знаю твоего имени, но эта встреча точно была предначертана нам судьбой! Надеюсь, нам когда-нибудь будет суждено встретиться вновь. — Буквально пропела незнакомка, и уже за считанные секунды она потерялась среди других прохожих, которые вновь торопились кто куда, укрываясь от агрессивных капель дождя. — Это было невероятно. Уверен, что уже к концу этого дня видео с тем, как вы обе танцевали будет вируситься в тик-токе. Я действительно восхищён, Воробушек. Теперь я понял, почему ты так сильно любишь танцевать… Смотрел на тебя, и ощущение было, как будто ты летишь над землёй. — От внимательного взгляда не ускользнуло, как Катя смущённо отвела взгляд, явно не привыкшая получать похвалу за что-либо, — Но теперь я точно предлагаю ускориться, иначе ты заболеешь просто из-за того, что дождь сопровождает действительно ледяной ветер. Если сильно холодно — скажи, вызовем такси, это не проблема. — Спасибо… Ты не представляешь, как сильно я люблю танцы, я мечтала выступать на мировых площадках, создать с другими людьми коллектив, который будут узнавать во всем мире, а теперь имею только себя — напуганная, сломленная девчонка, которая шарахалась от любого прикосновения. И нет, мне не холодно. — Я слышу тоску и печаль в твоём голосе, но уверяю, не надо. Эти крылья у тебя обязательно будут, Катерина! Только подумай, всего несколько минут назад ты позволила себе стать свободной и танцевала с девушкой, которую совершенно не знаешь. Она правильно сказала — возможно, это действительно знак от Вселенной для тебя, что и твоё место под Солнцем уже где-то на горизонте. Я стал твоим первым фанатом, Воробушек, и я уверен, что в будущем буду гордиться этим званием, когда ты сможешь добиться того, чего хочешь в данную секунду времени. Дело осталось за малым, но и самым гигантским шагом для тебя — посмотреть страху в глаза и сразиться с ним лицом к лицу. И в этой битве ты теперь уж точно не одна. Нас как минимум четверо, помимо тебя самой. — «У страха глаза велики» оказалось для меня не просто крылатой фразой, но теперь я, как никто, понимаю её значение. Я боюсь, что мне не хватит сил выбраться, но не самого Мигеля. Почему-то теперь я ощущаю только звенящую ярость за годы жизни, которые могла прожить хоть сколько-нибудь счастливо, если бы не он. — Катя делилась своими мыслями, обхватив плечи руками, и Лещинский не смел её перебивать, принимая доверие, оказанное ему, как нечто невероятное, — Но с другой стороны… Если бы не Шульц, мы бы не переехали из Германии, я бы не встретила Адель, тебя, Аню. Я так и не узнала бы, что такое настоящая дружба и как здорово выезжать куда-то с близкими людьми. А ещё, что самое главное, папа мог никогда так и не увидеть настоящую сторону Эммы. — Эта ярость может сыграть тебе на руку, потому как будет являться основной эмоцией, которая вытеснит из тебя страх перед ним. Сейчас я чуть более спокоен за тебя, так как ему уже непросто окажется воздействовать на тебя. Теперь не пройдут обычные слова и угрозы, потому что ты чувствуешь к нему ненависть и не вслушиваешься в эти скрытые угрозы. А возможно ты просто понимаешь, что действовать открыто он не сможет при любом раскладе — чревато нажить против себя доказательства. — Фогель посмотрела на историка, и он увидел в её взгляде все те сомнения, которые мучали её, и ободряюще улыбнулся, — А что касается нас всех… Возможно, и встретила бы. Может, тебе по жизни было предназначено встретить такую оторву, как Аня, и довесок в лице идиота под моим именем. А вот твоя мать рано или поздно точно показала бы себя, так что он увидел бы её настоящую, не волнуйся. Но наша жизнь не терпит сострадательного наклонения, а потому мы будем жить и принимать то, что есть сейчас. — Ты прав, Гриша. Если бы да кабы, как говорится, а мы имеем то, что имеем. Мне было всего десять… Я не понимаю, почему именно я, ведь сейчас, думая о том дне, я понимаю, что это выглядит, как полностью спланированная работа. Он сразу знал, что ему потребуется сменная одежда, иначе пятна крови прямо на нём очень даже тонко намекали бы, что он совсем не за насильником гнался, а сам был им. Тогда не получилось бы выйти сухим из воды. Он точно знал, в какой части не будет света и какая подсобка будет открыта. Он абсолютно точно знал, где искать моего отца после того, что сделал, и он до мельчайших деталей рассчитал время, чтобы переодеться и якобы «упустить» настоящего преступника. Это всё было спланировано. Черт возьми, четырнадцатилетним говнюком было спланировано нечто настолько ужасное. Страшно понимать, что с такими людьми по одной земле ходишь. Гриша внимательно слушал её, пока она говорила, и чувствовал, как ему больно видеть на лице признаки не отпустившей девочку боли. В груди полыхала неотступная ярость за то, что этот гад отнял у Кати шанс на беззаботное детство, которое приправливалось лишь тем, что приходилось бы соблюдать бесконечные правила этикета и хорошего тона, или пить чай, оттопырив мизинчик. А Катя была вынуждена повзрослеть на сотни лет вперёд, обрести такой опыт, представить который для многих кажется невозможным, стать мудрее и сильнее в таком юном возрасте. И ещё больше трясло всё в груди от осознания, что Фогель не защитил свою дочь, не дал понять, что она не виновата, а годами всаживал ей в голову, что всё в точности, да наоборот, и это именно она виновата в том, что случилось, да ещё и никак не наказал больного на голову мальчишку, который с тех пор явно ощущал полную безнаказанность. Катя же обратила внимание на то, что теперь в свои мысли ушёл Лещинский, и тоже не стала ему мешать, тихонько выхаживая рядом, когда они свернули в нужный им двор, и в этот момент даже она сама ощутила, как будто кто-то внимательно смотрит на неё. Пришлось бросить на землю свой телефон, как будто бы она его «уронила», и присесть, резко оборачиваясь по сторонам, где в очередной раз никого не оказалось. — Тебе не кажется, Гриша. — Сказала школьница, когда историк вопросительно уставился на неё, пока та поднимала свой телефон с травы. — За нами действительно кто-то идёт. Нужно быть осторожнее. Это может быть Нина, либо её прихвостни. Мигель, кажется, ищет мои слабые места, куда может бить и возыметь результат. А ударить по тебе — верный способ лишить меня защиты, даже если он не знает, почему мы идём рядом. Кому-то из нас придётся вернуться домой позже. Мы не сможем с вероятностью слежки вместе войти в подъезд. — Я отдам тебе пакеты, ключи у тебя есть, зайдёшь ты, я сделаю вид, что ухожу, заеду к малой в кофейню, может смогу чем-то помочь, и вернусь через часа полтора, не скучай, Воробушек. Пока будем разыгрывать спектакль — подумай, что мы будем смотреть, пока будем заниматься ничегонеделанием. — Сказав, как отрезав, Гриша отдал Фогель все её пакеты и галантно придержал дверь, когда та вошла в его подъезд, после чего развернулся в другую сторону и скрылся за поворотом, ведущим к автобусной остановке. — Будет безопаснее, если ты не будешь шататься по улицам, пока есть вероятность слежки за нами, Катя. Тихо проговорил Лещинский, вжимая голову в плечи. Идти куда-то в вымокших вещах оказалось тем ещё мерзким испытанием, но в кофейне Аня смогла найти форму официанта бывшего сотрудника, который был схож с историком телосложением, и Гриша готов был поклоняться мальцу, благодаря которому его смогли переодеть в совершенно сухие вещи. За два часа беспорядок после разбоя был полностью утилизирован, Ефремова напоила друга кофе, после чего подвезла восвояси, но не пошла в гости, сославшись на то, что Вагнер обещался прибыть вовремя, а это значило, что нужно приготовить что-нибудь, иначе «идиот этот дальше будет питаться святым духом в лучшем случае». Гриша с пониманием покивал, скрыв загадочную ухмылку в кулаке, в который кашлянул, и вышел из автомобиля, преспокойно введя код от дверей, чтобы через пару минут войти в квартиру и понять, что внутри чисто, что пахнет какой-то свежей выпечкой, и что Принц не ждёт его с поводком в зубах, что значило только одно — Катя погуляла с его псом. Лещинский разулся, повесил пальто на вешалку и шагнул в направлении кухни. Почему-то впервые за лет десять он ощутил себя дома.

***

Через неделю Фогель сообщили, что её здоровье полностью восстановилось, выдали справку и позволили вернуться на занятия, что привело школьницу в возбуждённое состояние, так как встреча с Ниной и Мигелем под ручку в торговом центре не прошла для Кати бесследно — сотни нелепых мыслей, сотни вариантов развития событий, тысячи вопросов о том, как он заманил её одноклассницу в свои сети, что обещал, что потребовал сделать взамен. И самый главный вопрос, который не давал спокойно засыпать по ночам — кто следил за ней по пути из торгового центра и зачем. В лицее казалось, всё было как обычно, не считая того, что некоторые одноклассники, наравне со свитой её главной соперницы за «внимание», смотрели на Фогель волком и тихо перешёптывались, поглядывая в её сторону. Ада постоянно шипела на них и бросалась ядом, заставляя тех отступать, прятаться по углам, но перешёптывания не стихали. И волнение Катерины достигло своего пика, когда на большой перемене объявили, что директор вызывает её и Григория Александровича. И, пока она шла к кабинету начальства, ей казалось, будто кто-то специально сделал так, чтобы они не смогли пересечься, пока не окажутся на ковре. Перед дверью Катя ещё больше напряглась, так как разговор за ней шёл на повышенных тонах. И один из них принадлежал, казалось бы всегда спокойному, Лещинскому. — Что происходит? Можно войти, Адам Васильевич? — Спросила Катя, когда её стук никто не услышал и она просунула голову в щель, — Извините, но стук никто не слышал, пришлось заглянуть. — А вот и она. Спросите у неё, ну же! Екатерина Алексеевна, будьте так любезны, поведайте же нашему любезнейшему директору, какой я монстр и растлитель несовершеннолетних! Давай же, Катерина, оповести его, как я тебя силой в подвале удерживаю, посадив на цепь! — Сходу начал свою триаду Гриша, зелёные глаза которого буквально полыхали огнём, который напугал Фогель своей силой. Она впервые видела его ярость. — Покажи ему синяки от моих побоев! Вы же это хотите услышать и увидеть? — Не утрируй, Гриша. Я тебя уважаю, но ты же знаешь… — Знает что? Я, кажется, понимаю, что происходит. Знает то, что якобы жить со своей ученицей — плохо, а точнее, просто порицается обществом, которое застряло в каменном веке? Да, знает. Знает, что я несовершеннолетняя, поэтому принял меня, пустил в свою спальню, а сам ушёл в маленькую комнату, в которой постоянно холодно, и поэтому всегда держит дверь в свою комнатушку всегда закрытой, чтобы не случилось неприятных инцидентов? Да, знает. Знает, что общество, которое считает, что имеет право вмешиваться в частную жизнь, что, вообще-то, карается законом, первым делом осудит, а не узнает причины? Да, знает. — Когда до школьницы дошло, какая информация дошла до директора, ей было плевать, что за ними продолжали следить какое-то время и после того, как они разошлись, в ней просто вспыхнула ярость, которая проявилась лишь сталью в голосе, лишь желваками, которые начали ходить под кожей на скулах, в прищуренном взгляде, пока она продолжала наступать, — А я вам расскажу, как это было. Папа уехал во Францию, я осталась одна с Эммой, которая уже пыталась меня убить, когда избила до полусмерти, и она напала на меня, когда папа увидел её настоящее лицо и подал на развод в одностороннем порядке. Она рассекла мне бровь так сильно, что мне пол-лица залило кровью, пока я добралась до Григория Александровича. Он единственный, в отличии от безразличных прохожих, кто откликнулся, кто помог, он привёл меня домой, первым делом бережно обработал бровь, а потом позволил остаться ночевать в его квартире, сразу же дав понять, что он уйдёт спать в совершенно другую комнату. А потом я заболела, у меня была температура под сорок, неделю назад, если бы не он, я бы могла просто сгореть, потому что температура уже превышала этот показатель! Григорий Александрович буквально ухаживал за мной, пока я болела, и при этом даже на работу ездил. Вы бы так смогли? Смогли бы пойти против такого человека, как Эмма Фогель, если бы она хотела меня убить, зная, сколько денег имеет моя семья? А ему — всё равно. Он не отпустит меня обратно домой, пока не будет уверен, что там будет безопасно, и кстати да, Вильям прекрасно знает об этом. И поддерживает связь с моим классным руководителем, а сам не может меня взять к себе, потому что его нет дома, и уже через две недели он улетает к отцу во Францию, где пробудет неизвестно сколько. И очень хочет попросить Григория Александровича обременить себя моим присутствием до их возвращения из командировки. Всё это было согласовано. От её напора, но при этом тотального спокойствия на лице, в шок пришёл не только так называемый Шрек, но и сам Гриша, который слушал её полуправду, и не мог поверить, что она с такой скоростью додумывает детали, которых не было, достраивает пазл и переворачивает все слова директора в нужную себе пользу, чтобы обвинить Адама в некомпетентности преждевременных выводов. Тёмные брови сами собой поползли вверх, но рот захлопнулся, он не мешал ей говорить, зная, что у него есть финальный контраргумент, который спасёт репутацию их обоих, но может лишить доверия Кати, которая только начала открываться ему. — Прости, Катерина, я восхищён тобой, девочка моя, но на слова поверить я тебе не могу. Я знаю, что на насилие Гриша неспособен, но угрожать и он может. — У меня есть доказательства. Особенно того, что мы спим в разных комнатах. — Вдохнув в лёгкие как можно больше кислорода, Потёмкин посмотрел на Фогель с немой надеждой на понимание, после чего выдавил: — В квартире стоят камеры видеонаблюдения, во избежание грабежа, так как я дружу с одной очень известной личностью. В той спальне, где сплю я, гостиная, в коридоре и в кухне. Ванная, туалет и моя личная спальня по логическим соображениям не просматриваются. Прямо сейчас я могу предоставить Вам, Адам Васильевич, видеодоказательства того, что все ваши обвинения — беспочвенны, моя репутация чиста, а Екатерина невинна и разбита от того, с каким отношением от родной матери ей пришлось столкнуться. Фогель остолбенела, по телу понеслись мурашки. Она не верила, не могла поверить в то, что он сказал. Камеры. Наблюдения. Их ежесуточно снимали, и он ни разу не сказал ей. Знал, даже, возможно, просматривал, но молчал. Ощущение усиленного шума в ушах не давало расслышать, как оба мужчины в кабинете зовут её по имени, пока ноги несли к дверям, пока расфокусированный взгляд пытался поймать его силует, увидеть, что он пошутил, что не мог так поступать столько времени. Она уже месяц жила с ним под одной крышей, ноябрь на дворе стоял, а он так ни разу и не соизволил сказать ей. Перед тем, как распахнуть дверь, Катя смогла найти его глаза. Ты не мог, Гриша…

Я должен был сказать тебе. Дай мне всё объяснить.

Хлопок двери ещё долго отдавался в ушах. У неё. У него. Репутация была спасена, но росток доверия грозился стремительно завянуть. Очередной день кошмара, обернувшейся реальностью, принёс боль в грудной клетке. Катя ещё долго не могла вспомнить, как дышать.