Глава 23

Завуч, директор и Нина, которая действительно оказалась корнем сложившейся ситуации, столпились около компьютера, на котором воспроизводились записи с камер видеонаблюдения. На них мелькала то Фогель в форме или цивилизованно одетая, то Принц, который посчитал, что носиться в полпервого ночи — отличная идея, то Гриша с этими двумя, когда они собирались в магазин или на прогулку с псом. И самое главное доказательство историк включил им позже. Камера наблюдения, которая записывала коридор, захватывала двери и в спальню, и в аппаратную, и было прекрасно видно, как в тот день Лещинский ушёл в дальнюю дверь, тогда как Екатерину оставили в ближней. А потом он с помощью телефона промотал ещё пару записей сразу до ночного времени, где продолжало быть видно, как он заходит всё в ту же дальнюю дверь. — Предвещая ваши идиотские вопросы — на этих записях Екатерина уже больна и лежит с температурой, а потому её и перестало быть видно. Если есть мозги — поверите мне, если нет, то откроете журнал и сверите даты с теми, когда Фогель перестала появляться на занятиях после того, как ей в голову попали мячом. — Холодная ярость Лещинского уже давно сменилась необузданным, пугающим его самого страхом за то, что о нём подумала Катя, которой он не рассказал, хотя должен был. И он знал, что имеет право вымещать злобу на этих людях, поэтому перевёл безумный взгляд на Нину. — А ты… Не смей больше ходить по пятам, не смей лезть в её жизнь, иначе ты узнаешь, что такое то же самое, что ты устроила ей, заставив два месяца прогуливать. И даже не думай пожаловаться родителям, которые отбили тебе все мозги или просто не дали их, потому что я уже сейчас имею право засудить тебя за клевету на меня. Я старался быть добрым, старался показать, что я могу быть другом, когда это разумно, но из-за тебя, дорогуша, больше не буду. Ни грамма поблажек, ни грамма отсрочек за невыполненное задание, ни одной больше перенесённой самостоятельной работы. И всё по твоей вине. Ты кто такая, чтобы лезть в жизнь своей одноклассницы? Ты. Кто. Такая? — Григорий Александрович, следите за языком. — Завучу не следовало влезать. И она поняла это, когда Гриша оказался рядом с ней и наклонился практически к самому лицу, и она ощутила, сколько скрытой угрозы от него исходило. — Чт… — Это вам стоило следить за языком, Марьяна Ивановна. И вам, Адам Васильевич. Это вы должны были спросить меня, тихо спросить Катерину, а не устраивать чёртов цирк и фарс. Вы должны были узнать, откуда у этой девчонки информация такая. Не я. А я расскажу вам. Она — спит с Шульцем, Катя пожаловалась, что видела их, и что этот Мигель сцепился с нашей общей знакомой, и когда я встретил их на выходе из торогового центра, меня не покидало ощущение, что за нами следят. И это оказалось так. Катя тоже заметила, когда мы подошли к дому. И Нина не только не подумала, насколько убого она поступает, так она ещё и продолжала своё дело в течение более двух часов, потому как мне нужно было уехать по делам и с Екатериной в подъезд мы вошли не вместе. Вы сделали из меня — безошибочно работающего, перспективного учителя — растлителя несовершеннолетних, хотя я никогда не посмотрю на несовершеннолетнюю девочку. И если мы сейчас соберём весь одиннадцатый «А», они подтвердят, что я ещё в первый день моего знакомства с ними объявил, что дети меня не интересуют. Фогель — ребёнок. Слышите меня? Малышка, которой не повезло с больной на голову матерью, у которой отец –бесконечно занятой дядька, потому что владеет своим бизнесом. И никого больше, кроме меня и Вильяма, с которым мы подружились и нашли контакт, у неё больше нет. Братьев или сестёр у неё, слава богу, нет. — Отойдя от завуча, Лещинский подошёл к столу Шрека и сел на стул, — Давайте мне чистый лист и ручку, Адам Васильевич. — Мы тебе… — Замолчите, Марьяна Ивановна. Мы своими глазами видели, что эти обвинения оказались беспочвенными. Я приношу Вам глубочайшие извинения, Григорий Саныч. Но и Вы меня поймите, когда до нас доходят такого рода вести, мы обязаны отреагировать. — Старик почесал бороду, пока Потёмкин опускался на стул, и откинулся на спинку своего рабочего кресла. — Зачем они тебе? — Что мне до ваших извинений, когда эти подозрения нанесли личную обиду Кате? Подумайте, каково ей было сегодня, когда из-за Нины на неё все пялились и шептались, ныкаясь по углам? Вы думаете, я не видел, как на меня смотрят, на неё смотрят, и при этом что-то активно обсуждают шёпотом? Я не идиот совершенно точно, Фогель — тем более. Она ведь уже подвергалась травле, да? Не смейте это отрицать, я знаю об этом из первых уст. Так вот сейчас её снова могут начать втаптывать в грязь только из-за грязных слухов, — историк продолжал спокойным пугающим голосом свою тираду, выжидательно поглядывая на директора. — Я в таком заведении работать не желаю. С такими людьми не только в плане учеников, но и вас всех, казалось бы, взрослых людей, тоже. Дети ладно, они что угодно раздуют, но у вас голова должна была работать. Я пишу по собственному желанию, вы подписываете, и этот идиотский «конфликт» исчерпан. — Я не виновата в том, что Вы живёте с ученицей, Григорий Александрович, — ядовито начала школьница, гордо выпрямившись, явно демонстрируя отсутствие инстинкта самосохранения. — И в том, что я рассказала об этом директору, нет ничего плохого. Наша администрация должна знать, кого взяла на работу. Шрек не успел остановить его, когда он за считанную секунду оказался рядом с семнадцатилетней соплей, которая считала себя такой же безнаказанной, потому что была внучкой директора. И только когда этот человек начал возвышаться над ней, Нина поняла, какой он высокий и спортивный на самом деле. И даже тогда в её глазах не мелькнуло раскаяние за то, что она сделала. Ни тогда, ни сейчас. И почему-то Лещинский хорошо уловил, что ей не будет стыдно ни за что из того, что она ещё, возможно, сделает. И именно в ту секунду он понял — она сделает. По указке Мигеля, по первому зову или разрешению навредить — сделает. И ощутил страшный толчок в груди, поймал себя на безумной мысли — Гриша убьёт любого, кто посмеет хоть пальцем тронуть Катерину. Даже если этим «кем-то» окажется одарённая на мозг старшеклассница. — А о том, что ты — малолетняя давалка, не хочешь рассказывать, да? Ну давай, расскажи дедушке, каков Мигель Шульц, может, Адаму Васильевичу захочется послушать? — таким же елейным, отвратительным голоском начал Гриша, наклонившись к её уху, чтобы она осознала, наконец, в какой ситуации оказалась, после чего выпрямился. — Но я сомневаюсь, что такая правда о тебе заставит его гордиться тобой. Так что повторяю в последний раз, я цацкаться с тобой не буду. Я отучил тебя появляться на занятиях, как будто ты шлюха с трассы, так что не думай, что и на твоих дружков и твоё личное ужасное поведение управы не найдётся. А вы, Адам Васильевич, меньше выгораживайте вашу полоумную внучку, иначе ей рано или поздно сделают больно. И это буду не я, так как я умею нести ответственность за свои действия. Давайте мне бумагу. — Уходи, Нина. Вечером у меня будет серьёзный разговор с твоим отцом. Ты вынуждаешь меня обратиться к твоим родителям, раз уж не научили тебя манерам, — взгляд деда заставил школьницу замолчать и испугаться, наконец, по-настоящему, и уже через секунду её след буквально простыл из кабинета. — Гриша, я прошу тебя, не пори горячку. Ты прекрасный специалист, дети тебя любят, во многих классах выросла успеваемость по истории. Я не хочу терять такого хорошего учителя. Да, ты прав в том, что мы не должны были так реагировать, но мы вынуждены. Ты знаешь правила, как никто другой. — Знаю, — выдохнул Лещинский, вновь опускаясь на стул около Шрека, сжимая переносицу указательным и большим пальцами. — Но это не отменяет того факта, что Нину не наказали за травлю в прошлый раз и что теперь она может запросто начать травлю вновь. Такая природа у избалованных тупых детей. — Не смей поливать мою внучку грязью. Я тебя уважаю, но её в обиду не дам. — Тогда вставь ей мозги, Адам. Ты знал моего отца, помнится, поэтому взял даже после того скандала с Алисой, хоть это не нравилось очень многим. Но я точно так же не буду молчать, если твоя внучка ведёт себя, как редкостная чмощница. И знай, что я сам заставлю её захлёбываться слезами, если она хоть раз ещё даже посмотрит на Катерину не так. Увольняться я не буду, но знай, что ещё хоть раз пусть эта девчонка влезет в её жизнь и я унижу её. Не своими руками, нет, я сделаю с ней абсолютно так же, как и она с Катей. И тогда не только она, но и ты, и предки её не отмоетесь. Не тягаться вам всем с четой Ефремовых. — Гриша бессовестно воспользовался тем, что знал директора этого лицея уже много лет благодаря отцу, и не боялся в открытую объявлять ему холодную войну через внучку, которую уже взял на зуб, только ещё точить не начал, не дала причин. — А я пошёл. Мне нужно убедиться в том, что Фогель в порядке. Она поняла, из-за чего на неё так пялились, и теперь я не уверен, что она до сих пор не плачет где-нибудь. Нина попросит у неё прилюдно прощения, скажет, что не так всё поняла и оклеветала. Или я за себя и Аню не ручаюсь. Дверь в очередной раз хлопнула, и Потёмкин выдохнул, пытаясь унять внутреннюю ярость и страх за то, что теперь ждёт в их отношениях с Екатериной, которая ещё совсем недавно считала его ублюдком, который назвал её наркоманом, и врагом, и всего несколькими часами ранее позволила себе открыться. Впервые ему было так паршиво от того, что он мог потерять чьё-то доверие, но Гриша понимал, почему это так. Доверие Фогель было очень сложно получить. И это он видел и чувствовал каждый божий день, особенно когда видел в её взгляде, как она прогоняет в голове все его слова о том, что она как человек, который не может слезть с иглы. Первым делом историк неспешно пошёл в кабинет, где у неё должен был быть урок, но Адель встретила его на подходе в кабинет и сказала, что ему лучше уйти и не появляться в поле зрения. Тогда он понял — всё намного хуже, чем он думал. Едва сдержавшись, чтобы не развалить что-нибудь в своей каморке в лицее, Лещинский накинул на плечи пальто, схватил ключи от кабинета и направился прямиком к мусорным бакам на заднем дворе школы. Своеобразная курилка была теперь необходима ему, как воздух. Последний раз он ощущал, что не может дышать в полную силу, когда опускали гроб его отца. Старшеклассники сперва испугались, когда увидели его, но отстранённый вид и полное безразличие историка ко всему, что происходило рядом с ним, заставило некоторых парнишек расслабиться и исчезнуть, когда уже докурили. А он всё стоял, затягиваясь, и глядел на убивающую закрутку, зажатую между пальцами, и снова пытался найти ответ на главный вопрос — почему. С появлением Фогель в его жизни всё начало идти не так, привычный ход сменился, многие его жизненные принципы начали шататься и обрушиваться, о многом в своём поведении он начал задумываться, о многом уже пожалел. Но больше всего пугало, что начал трещать по швам его принцип не применять насилие к женщинам. В момент Потёмкин думал, что ему показалось, подумал, что эта злость была направлена на глупость Адама, который знал его, как человека, уже очень много лет, как и Лещинского-старшего. Но тот факт, что не будь в кабинете деда, Гриша схватил бы Нину за грудки и хорошенько впечатал в стену, не позволяя ей отворачиваться или пропускать мимо его слова, действительно привели в смятение и неверие к самому себе.

Катя рушит мою жизнь… И я уже не понимаю, в каком смысле — плохом или хорошем. С ней я как будто становлюсь лучше, начинаю помнить, что за слова иногда может быть расплата, рядом с ней я вспоминаю, что не робот, и мне не чуждо волнение за кого бы то ни было, я ощущаю железную потребность видеть её улыбку и безумную жажду крови, когда она говорит о Шульце. Когда я не рассказываю ей о чем-то, как об этих камерах, я чувствую себя ублюдком, хотя раньше мне было бы всё равно, потому что она живёт на птичьих правах в моей квартире и должна быть благодарна. А теперь я уверен, что сегодня и вообще Воробушек больше не вернётся в мою квартиру, потому что считает меня предателем и Бог знает, кем ещё. Но я же говорил, что спальня и ванная с туалетом не записываются… Но я не скрывал, что из трёх комнат в квартире гостиная записывается, но там никто не живёт, мы там вообще не появляемся практически. Там Принц обосновался, если не со мной или, с недавних пор, Катей. Я должен был ей сказать, объяснить, что это необходимая мера, учитывая, что я помогаю вести дела Ефремова и имею долю в этой винной империи во Франции. Ты идиот, Гриша… Она даже не знает, что ты имеешь огромный приток денег из-за того, что имеешь процент в бизнесе отца Ани. Как ты можешь даже думать о её доверии, не доверив самое важное. Нужно дать ей время и, если вечером она придёт домой, поговорить. Как есть, так и рассказать. Она имеет право знать, причём с тех пор, как сама поделилась подробностями своей жизни. Ты должен был открыть ей часть себя в ответ. Теперь прекрати морозить себя и вернись в лицей, форточка уже на исходе.

Историк в сердцах врезал кулаком по мусорке, и на мгновение его ослепила боль, прокатившаяся по всей руке. Но это заставило швырнуть недокуренный окурок на землю и хорошенько притоптать, после чего Гриша двинулся обратно в лицей. Сегодня был тяжёлый день, уроков было очень много, и домой он сможет попасть только, в лучшем случае, часам к восьми, а это значило стопроцентную мигрень, от которой было невыносимо ближе к ночи. Он ведь никому не сказал, что и таблетки, выписанные врачом, не помогают ему, просто мучился, когда боль не давала уснуть. К концу дня силы покинули его тело, хотелось остаться на стуле в каморке и никогда с него не вставать, однако усталость не смогла вытеснить из головы чёрные, ужасающие мысли, и это вызывало в Лещинском желание удариться обо что-нибудь головой, причём посильнее так, чтобы из головы абсолютно всю дрянь вышибло. Но вместо этого пришлось обессиленно собирать вещи в портфель, желательно не забыв саму сумку, и выползать из берлоги, обратив внимание на то, как темно уже было, когда он выходил из лицея. В глубокой задумчивости Гриша не заметил, как прошёл ворота лицея, как вышел к оживлённой дороге и как ноги сами понесли его в сторону дома, пока мозг слал в его тёмные мысли помехи о том, что даже с такими свинцовыми ногами необходимо будет выйти с псом на прогулку. Он заслужил, он молодец, ждёт и терпит, когда хозяин будет дома. А следом эти помехи нарушали новые, сообщающие, что до этого за этот месяц с Принцем выходила Фогель, если у него самого был аврал на работе. И почему-то он был уверен, что именно сегодня доберман будет послушно ждать хозяина у дверей с поводком в зубах. И Гриша ни разу её за это не осудит. Каково было его удивление, когда Принца не было под дверью, поводок аккуратно сложенным лежал на тумбочке в прихожей, а миска собаки была заполнена водой и недоеденным кормом. Сердце историка болезненно сжалось и перестало биться на доли секунд по ощущениям, когда он понял одну простую истину — в доме тишина. Она ушла. Погуляла с его собакой, за которую он несёт ответственность, и ушла. Возможно, завтра малая передаст ему ключи, чтобы Катя не утруждала себя. Захотелось истерично смеяться, но из груди не вырвалось ни единого звука, как будто кто-то перекрыл доступ не только к кислороду, но и к голосовым связкам. Чернота сомкнулась над головой, приводя с собой уже начавшее забываться чувство жгучего одиночества, ненужности и холода. Последний раз настолько разбитым и одиноким Лещинский почувствовал себя пять лет назад, когда потерял отца после инфаркта. С тех пор он боялся, что и сам так закончит, или что эти проблемы могли передаться на генном уровне Мураду. Врачи, которые занимались реабилитацией его старшего брата, как-то невзначай бросили, что Мураду нельзя нервничать или заниматься чем-то таким, что вызывает обширный взрыв адреналина. И, как будто бы чувствуя, что Гриша подумал о нём, Мурад начал звонить. Звук взревевшего телефона заставил заметно вздрогнуть, но проигнорировать звонок от члена семьи Лещинский не мог, даже если бы оказался при смерти. — Слушаю, Мурад, — устало выдохнул историк, уронив гудящую голову в ладонь, упёртую в своё бедро. — Брат? — Гриша, мальчик мой… — Сердце «мальчика» упало, грудь стянуло плохим предчувствием, когда он услышал голос Валентины Ефремовой, тётки Ани, которая жила с братом во Франции и прекрасно знала их с Мурадом, надрывающийся голос, а следом всхлип, — Я… Он… — Григорий, слушай меня внимательно — не волнуйся только, я прошу тебя, — Мурад в реанимации. Разрыв аорты прямо посреди больницы во время практики, ему крупно повезло — он уже в операционной, идёт операция, аорта не прорвала стенку полностью, не произошло мгновенной обильной кровопотери, если врачи не идиоты, то они справятся с уже имеющимся кровотечением и удалят остаток аневризмы и повреждённый участок аорты, но теперь, мальчик мой, у твоего брата будет стоять трансплантат. — Голос Ефремова доносился уже, как из-под толщи воды, смысл едва доходил до мозга, в который, казалось, перестали поступать кровь и кислород. Сердце остановилось. Мир замер в одной пульсирующей точке где-то перед глазами. Первая стадия принятия оказалась уже невозможно тяжёлой. «Врачи.....» Он не дышал. Не мог сделать вдох от боли, которая давила на рёбра, грозясь вонзить кусок этой костяной оболочки прямо в лёгкое, обеспечивая менее мучительную смерть, чем от осознания, что мысли материальны. Он не должен был думать об этом снова. Но подумал, и теперь сидел, не в силах даже пошевелиться от страшного осознания — Мурад при смерти. «Десять процентов… Так говорят врачи… Он выберется…» Обратный отсчёт до ядерного взрыва внутри души, до осознания полного краха самообладания, до неконтролируемого удушья одиночеством, которое тугими кольцами шипов скрутило шею. Три. Два. Один. Телефон полетел в неизвестном направлении, врезаясь в стену, по экрану мгновенно расползлись трещины. Гриша отождествлял себя с ним, ощущая, как внутри него самого всё ровно таким же образом расслаивается, трещит по швам и грозит разорвать все внутренние органы. Руки историка тряслись от ужаса, от страха, от стремительно накатывающего осознания, голова грозилась буквально лопнуть от давления внутри неё, а перед глазами плясали огни. Глаза обжигали слёзы, но у него не получалось их выдавить, влага не проливалась, и это делало его агонию ещё хуже. Могильная темнота и холод, которые поглотили в считанные минуты. Секунды, минуты, часы, дни, месяцы, годы по ощущениям. Свет. Спасение. Тепло. Знакомый запах. Мягкие руки. Волосы щекотали нос. Тонкие пальцы, массирующие голову, чтобы успокоить, позвать, вывести на свет. Это она. Лещинский распахнул глаза и не мог осознать, что то, что он видит, чувствует, слышит — не галлюцинация воспалённого мозга, который, казалось, окончательно сошёл с ума с момента известия о том, что часть его души сейчас умирает. Катя. Она стояла рядом с ним, уместившись между колен, и обнимала его, прижав голову к рёбрам. Начав осознавать реальность, Гриша даже ощутил, как сильно они выпирают. И как её проворные тонкие пальцы нежно и практически невесомо массируют голову где-то в районе затылка и макушки, буквально заставляя организм расслабиться. Боль, которая душила, которая заставила потерять счёт времени, начала раскрывать свои лапы, ослаблять хватку, впуская внутрь агонии спасение. Гриша судорожно вдохнул и ощутил, что в её руках, наконец, может дать волю чувствам. Не дав никак ей понять, что он вернулся из темноты, лишь крепче прижимаясь к рёбрам, Лещинский ощутил, что влага, которая жгла до боли глаза, нашла выход. — Всё будет хорошо. — Это он мечтал услышать, и в то же время именно в это не мог поверить. Фогель прекрасно поняла, что он вернулся, но позволила его боли найти выход. Через пару минут на тонкой талии сошлись сильные руки, а мозг, который кричал, что это неправильно, отключился. — Что бы ни случилось, ты справишься, Гриша. — Он при смерти. — Обе пары рук напряглись и сжались крепче. Гриша ощутил, как Катя вздрогнула от его признания и затаила дыхание. Маленькая, израненная, но умещающая в себе такое количество света и сострадания, Фогель аккуратно присела на свободное колено, и этот жест позволил Лещинскому обнять её уже за плечи и полностью лишить обзора на своё лицо, опустив подбородок на её плечо. На свою руку поверх плеча, ощущая, как всё внутри дрожит и обрушивается, но воскресает от другого осознания — она вернулась. — Ты вернулась. Ты правда вернулась, Воробушек. — Гриша… — Он почувствовал, как крошечный человек в его руках напрягся, но побоялся смотреть на её лицо, — Я и не уходила. Перед тем, как уйти из лицея, я проверила твоё расписание ещё раз и поняла, что ты будешь дома поздно, поэтому приехала, чтобы погулять с Принцем, а потом поехала к Вильяму, он сегодня взял выходной, потому что Аня попросила его помочь ей с ремонтом в доме. Там меня… Прорвало, я кричала и плакала, обвиняла Аню в том, что она-то точно знала, что в твоей квартире стоят камеры, но им удалось меня успокоить. Ты мне ничего не должен, я в твоей квартире по доброте душевной, на птичьих правах, ты не обязан был отчитываться передо мной, особенно, если это смогло спасти твою репутацию. — Нет. Я должен был. Ты уже месяц живёшь со мной, открываешься, учишься доверять, как я тебя и просил… А теперь узнаешь таким образом про то, что вне стен спальни, ванной и туалета тебя, как и меня самого, записывают камеры наблюдения. Но… Дьявол, Воробушек, эти камеры пишут без звука, только картинку, так что ни содержания наших с тобой диалогов, ни чего-либо другого никто и никогда узнать не сможет, кроме этих молчаливых бетонных стен. Прости меня, я ублюдок, Кать. Идиот критической степени. — Ему было тяжело извиняться, неестественно так просто и болезненно признавать свою неправоту. Но Гриша не мог, не давал себе возможности признаться, что взаправду испугался, что она ушла из-за этих камер. — На самом деле я — третий совладелец бизнеса отца малой, Владимира Ефремова. Мне принадлежит четвёртая часть пакетов акций, которыми я спокойно распоряжаюсь на расстоянии. Что-то держит меня здесь, на Родине, не могу я сорваться, бросить всё и улететь во Францию навсегда. Я на самом деле имею огромное состояние, семья Ани уже очень-очень много лет знает меня, а я знаю их, у моего отца бывали полезные знакомства, и именно они финансировали лечение Мурада, а последние шесть лет — обучение в ВУЗе. Владимир не имеет кровных наследников, так как его погибшая жена была бесплодна, поэтому видит во мне с братом наследников. Так что с твоим батей-кретином я очень даже могу посоперничать в количестве нулей на счетах. Но я не могу так, ощущение, как будто я какая-то бродячая собака, которой кинули косточку и она налетела на то, что дают. Я понимаю, что они делают это в благодарность за то, что я с братом вытащили Анну из состояния глубочайшей депрессии после её… истории, скажем так, да и просто потому, что хотели, чтобы мы оба были при любимом деле, но тем не менее. Но, как я слышал, Владимир и мой отец когда-то очень дружили, но потеряли связь, когда Ефремов покинул страну, уехав учиться во Францию, куда его вызвал дед — коренной француз. Именно этот дедуля воспитал Володю, как наследника, после чего передал свой процветающий бизнес. Ефремов и его самые ближайшие люди тоже подняли виноделие его деда на мировой уровень. Именно с винами их производства соперничают другие известные винодельни Франции. Но я понимаю, что это всё не для меня — светская жизнь, приёмы, фуршеты, маскарады лжи и лицемерия, и прямо до безумия я ненавижу классические костюмы-тройки. А в случае бизнеса «профессия» обязывает выглядеть именно так. А репутация… Что мне до репутации, когда я видел, как тебя обидел и ранил тем, что скрывал это? Мне второй раз в жизни стало за что-то по-настоящему больно. Когда я вернулся и понял, что в квартире тишина и темнота — честно уверовал, что ты больше не хочешь жить здесь и, тем более, видеть меня. Я боялся, что ты меня каким-нибудь извращенцем посчитаешь, ей-богу. — Ты оказывается такой весь из себя альфач, Гриша? Поразительно. Кроме того, что ты живёшь в квартире с евроремонтом, дорогущей высококачественной мебелью в одном из шикарных районов Питера, да ездишь на Ямахе из салона, вообще невозможно поверить, что ты владеешь бизнесом. Так значит ты хорошо разбираешься в винах, да? — Восхищение в её голосе заставило Гришу всё-таки посмотреть на её лицо, встречая воодушевлённый взгляд. Лещинский вновь ощутил какое-то поразительное смятение. — Я не могу пить, но мне безумно интересно послушать про это. А что касается твоего молчания… Я была ошарашена, обижена, внутри словно бомба взорвалась. Но моя такая эмоциональная реакция была вызвана больше тем, что я была в ужасе от того, что Нина выследила нас, убедилась, что ты вернулся домой и донесла. Я ведь рожала эту полуправду на ходу, убеждая в ней не только Шрека, но и себя саму. Я не позволяла сомнениям прокрасться в голову и продолжала давить на него, переворачивая его слова. Мне просто повезло, что такой способ манипуляции сработал на нём. Но ты глупый, если думал, что я смогу посчитать тебя каким-нибудь маньяком или извращенцем. У тебя ведь было столько возможностей, столько раз я была слаба и открыта — ну мечта для больных на голову людей, а ты наоборот прятал, давал защиту, показывал, что ты не враг. Всё-таки, если вспомнить, что наше знакомство не задалось от слова совсем, то сейчас мы прошли огромный путь. Ну правда же. А уходить я бы не стала, я даю людям возможность объясниться, пока не расцениваю молчание, как предательство. — Если тебе правда так интересно, то как тебе идея съездить со мной во Францию на зимних каникулах? Я договорюсь с Владимиром, чтобы погостить в их особняке в Провансе, рядом с плантациями, и покажу тебе, как много там винограда разных сортов, и смогу более понятным языком рассказать про вина, которые знаю. Поедем все вместе, как только разберёмся с Мигелем. Ты, Вил, малая и Адель, развеемся. — Такое неожиданное предложение поразило не только его самого, но и девочку, сидящую на его ноге, потому как брови Кати резко и неудержимо взлетели вверх, и стало видно, как она борется сама с собой. Кажется, сейчас ему придётся выслушать тысячу сомнительных доводов о том, почему ей страшно лететь с ним на родину Ани. — А ещё познакомитесь с Мурадом. Он тот ещё клоун бесплатный. А ещё у него манера речи такая, что постоянно присутствует ощущение, как будто он открыто издевается над вами. — Гриша… Ты забываешь, что я не смогу выехать без разрешения отца. И не смогу даже после восемнадцати, если не пройду комиссию на получение самостоятельности. Если меня признают недееспособной, я буду под опекой отца ещё на два года после совершеннолетия. — Настала очередь историка напрягаться. Он видел, как больно Фогель говорить про эту чёртову комиссию, и прекрасно понимал, почему Катя боится не пройти её. У неё был шанс, был огромный прогресс после знакомства с ним. Пока не появился Мигель. Он одним своим присутствием откатывал её назад. В крови Гриши вновь полыхнула тихая ярость. — Ты любишь старшего брата, это так здорово. У меня нет братьев или сестёр, но твоя забота о нём выглядит чертовски умилительно. Но я вижу, что ты не здесь на самом деле, что едва держишься, чтобы не сорваться прямо сейчас и не броситься к нему туда, за кордон. Ты не должен казаться сильным передо мной, Гриша. Ты человек, не робот. Ты уже видел моменты моей слабости, моего краха, и я готова поддержать тебя в такой же момент. Особенно когда с ног сбивает известие о семье. — Ты справишься с этим, Катерина. Обязательно справишься. Обещаю, эта комиссия сможет избавить тебя от опеки отца, мы сделаем всё возможное, чтобы ты смогла уйти в свободное плавание. Я знаю, как сильно тебе больно и страшно из-за Мигеля, вижу, как ты стонешь в сомнениях, но правда обещаю, что мы будем рядом несмотря ни на что. Аня будет рядом, даже если вас обеих разделит океан или целый мир, я буду стараться быть твоей тенью, когда буду нужен. Я выпущу тебя из школы и тогда буду спокоен, что ты обретёшь крылья и будешь счастлива, и тогда перестану тебя опекать. Летом, если разойдутся наши пути, то пусть расходятся, ты просто помни, что всегда сможешь попросить у меня помощи или поддержки. Особенно, когда знаешь, что я — очень даже полезное знакомство. — Лещинский подмигнул школьнице, которая встала с его колен и критическим взглядом осмотрела себя, после чего начала искать что-то глазами. — Если ты ищешь мои спортивные штаны и футболку, то они у тебя за спиной на стуле около шкафа. Отличный выбор, кстати, это когда-то были мои любимые спортивки, пока я зал не полюбил для расслабления. Что касается Мурада… Отец признался мне, что у меня есть единокровный брат, когда мне было десять и его бывшая любовница подала на него в суд на алименты. Я сперва не мог поверить, не хотел принимать его, ревновал к отцу. А потом оказалось, что мы учились в параллельных классах, и была одна ситуация, в которой он заступился за меня. Как настоящий старший брат за брата. Наши отношения пошли в гору, мы стали часто проводить время вместе, а потом я узнал, что Мура подал документы во Францию, в мединский университет, надеясь пройти на грант. Папа, когда узнал об этом, обратился к Владимиру с просьбой защитить первого сына и приглядывать за ним там, именно благодаря этому вскоре мы познакомились с Аней. Это было задолго до истории с её участием, но общий язык мы все нашли стремительно. А потом, как ты помнишь, случилась история с наркотиками, четыре года он уже в завязке, но это был кошмар… А сегодня мне звонит тётя Вэл, едва дышащая, и тут трубку забирает дядя Вова и сообщает, что Мурад в реанимации, в операционной. У него случился резкий неожиданный разрыв аорты, когда он был на практике, дальше я уже не помню, что мне говорили. Я, сука, сдыхаю от одной только мысли, что мой брат не сможет, что из такого дерьма уже не выберется. Из одного дерьма я мог помочь ему выбраться, но тут-то я бессилен. Бессилен, чёрт возьми. Катя, как видение, как призрак упорхнула из рук и двинулась к вещам на табуретке, опускаясь на неё, когда начала стягивать колготки. Гриша по первой таращился на это зрелище, поражённо осмотрев её худые ноги, после чего хмыкнул и тактично повернулся спиной, закинув на кровать ноги, усаживаясь в турецкую позу. Так он чувствовал себя более уверенно, да и Фогель не пришлось бы выходить в середине диалога, чтобы полностью переодеться. Пока снимала юбку и рубашку, Катя раздумывала над тем, что ему сказать, как успокоить, дать понять, что его брат сильный, раз смог избавиться от зависимости, но ничего не могла придумать, поэтому просто аккуратно сложила форму на стуле и пришла на кровать, устраиваясь на своей половине, ощущая странную слабость. Остаточное после болезни, но всё равно как-то неприятно, особенно, когда рядом сидит Лещинский, который точно просёк, что ей нехорошо. — Твой брат смог с зависимостью справиться, Гриша. Вы пережили смерть отца, его зависимость, реабилитацию. Он должен справиться. Мурад же знает, что нужен тебе, что ты его любишь, он будет бороться за себя, я уверена. — Слабая улыбка тронула её губы, правда, глаза распахнулись, когда рука Потёмкина опустилась на лоб. — Прости за нескромный вопрос, но что ты делаешь? — Спасибо, Воробушек, — тихо прошелестел Гриша, приковав взгляд к лицу Кати. Тёмные брови были напряжённо приподняты, взгляд светился усталостью и чем-то ещё, что он не мог распознать, кожа была бледнее, чем ещё сегодняшним утром, губы потрескались и высохли. Догадка проникла в его голову, — Тебе снова нехорошо, да? Только не ври мне, Катерина, помни, что я за считанные секунды могу оценить состояние человека с внешней точки зрения. — Голова кружится, но это остаточные ощущения после болезни, скоро пройдёт. Если новости будут неутешительные, разбуди меня, пожалуйста. Я не хочу, чтобы в такой ситуации ты снова оказался один, ладно? И в такой ситуации я могу привлечь крёстную, она сможет на расстоянии курировать твоего брата. Я уверена, что до этого не дойдёт, но просто имей в виду, что я готова попросить крёстную об одолжении. — Не хочу тебя утруждать, не надо, Воробушек. Твоя крёстная, насколько я понял, очень необходимый в клинике специалист, у неё и без нас работы выше Эйфелевой башни. Я верю в брата. Что бы ни случилось, как бы ни прошла операция, он выберется. Ты права, его есть, кому терять. А он ещё пожить хотел, учёбу закончить. — Мягко улыбнувшись воспоминаниям о том, как горели глаза старшего брата, когда тот вернулся к учёбе, Лещинский поднялся с кровати и пошёл к выходу из спальни, чуть не упав из-за Принца, который прошествовал мимо хозяина и устроился с Катей на постели, заняв вторую половину. — А ты, я смотрю, наглостью не обделён, Принц. Отдыхай, Катерина. Попробуй поспать, думаю, ты быстро заснёшь. Уже почти десять, можно и поспать. Гриша выскользнул из спальни, ощущая, как у него всё горит, особенно там, где его коснулась Катя, особенно затылок, где её пальцы массировали голову, что избавило от зарождающейся мигрени, особенно скула, которой он ощутил, насколько сильно она худая на самом деле. И больше всего его напугало, какой штиль и спокойствие она принесла, просто обняв его, просто проявив сострадание. За её жестом не было ничего такого, кроме попытки поддержать, вернуть ему ощущение, что он не один, а его тело отозвалось на этот свет и позволило себе расслабиться, ввергая историка в ещё большее смятение, чем у него уже было до её прихода.

Держись подальше, друг. Она ещё ребёнок, несовершеннолетняя девочка. Что это за идиотская реакция на то, что эта девочка вернулась, не поверив, что ты какой-то маньяк, и обнимала тебя? Что с тобой случилось, Гриша? Серафим говорил тебе — не лезь, нет же, сейчас ты чувствуешь себя ублюдком из-за чёртовой поразительной реакции тела на объятия школьницы. Не помешало бы тебе сходить к малой за хорошим таким ударом в голову, подумай об этом, когда дождёшься новостей про Мурада.

Сев на стул в кухне, Лещинский уставился в одну точку, складывая руки на груди. Зияющая пустота после взрыва атомной бомбы внутри души пугала, делала больно и мешала, но теперь к переживаниям за часть семьи примешалось замешательство из-за реакции на близость Фогель, и мигрень снова начала одолевать голову. Он встал, порывшись в аптечке, и снова выпил таблетку, добавляя к ней сильное болеутоляющее, понимая, что по-другому не сможет избавиться от боли, после чего вернулся на стул и прикрыл глаза, позволяя мыслям вертеться в голове, врезаться одна в одну и становиться одна хуже другой. Он просто устал запрещать себе думать о самом плохом или чертовски хорошем, устал уже искать ответы на вопрос «почему?», когда дело касалось Кати, устал от самого себя. Рингтон почти севшего мобильного заставил Гришу вздрогнуть и дёрнуться, едва не упав со стула, где он сидел ночью, и на автомате схватить телефон. Чёрт его знает, как гаджет вообще оказался с ним на кухне, потому как Лещинский точно не поднял его при выходе из спальни, но сейчас было важно просто услышать новости, узнать самую главную из них. Ему будет достаточно услышать одну единственную вещь в этом мире — и тогда он упадёт от облегчения обратно на стул, с которого встал, обратив внимание, что он вновь был накрыт одеялом из аппаратной. — Да, дядя? — Состояние стабильно-тяжёлое, Мурад на аппарате. Высокий риск комы, врачи допустили какую-то ошибку и что-то там повредили, произошло сильное кровотечение, но он жив. Угроза жизни будет сохраняться в ближайшие сутки, но врачи дали прогноз, что уже завтра бояться будет нечего, угроза жизни минует, и останется ждать, справится ли организм с остальным или войдёт в состояние глубокого сна. Как я понял, имея всего лишь базовые знания, ему грозит кома второй степени. — Гриша ощутил, как действительно пошатнулся и его повело в сторону, но упасть не смог, встретив сопротивление в виде Фогель, которая подпёрла его своим телом сзади, — Умоляю тебя, сын, отдохни, Мурад пережил операцию, выживаемость после которых — всего десять процентов, слышишь? С этим мальчишка точно справится. Мы будем держать тебя в курсе, обещаю. — Спасибо, Вова. Я так понимаю, вы всё ещё в клинике… Поезжайте домой, у вас там уже четыре утра, кто и заслужил отдых, так это вы. Поцелуй от меня тётю Вэл и передай, что я прилечу при первой же возможности, чтобы навестить брата. — Опустив телефон, Потёмкин обернулся к школьнице, которая смотрела на него оленьими глазами, сдвинув брови к переносице, и вымученно улыбнулся. — Мурад пережил операцию, но состояние очень тяжёлое, угроза комы. — Присядь, бога ради, у тебя совсем бледный вид, — попросила Фогель, усадив историка на стул обратно, после чего села рядом с ним. — Я поздравляю тебя, Гриша! Я же говорила тебе! Кома это страшно, но он уже жив, это точно чудо. Надеюсь, что совсем скоро ты сможешь слетать к брату и случится это до наших зимних каникул. — Я не могу позволить себе улететь, пока над тобой висит угроза в лице Шульца, Катя. Потому как в лицее никто, кроме меня, не сможет и не станет тебя защищать, потому что они не знают, кто он такой и чем промышляет. А как только он убедится в том, что и меня нет, станет нападать, пользуясь своей маской хорошего парня, которую использует, чтобы манипулировать другими. — Гриша опустил взгляд на стол, за который его усадила Катя, и схватил кружку с кофе, делая огромный глоток. — Жив, но от этого не особо легче, потому что теперь и он, и мы все в подвешенном состоянии, никто не может дать гарантии — выкарабкается или нет. Меня это удручает, как будто во Франции нет нормальных толковых специалистов. Дядя даже объяснить толком не смог, какую ошибку допустили врачи, когда шла операция. У Мурада нашли аневризму, которая, если бы лопнула, случился бы тотальный пиздец, и об этом мне говорили ещё тогда, когда мой брат проходил реабилитацию после зависимости, а сейчас я узнаю, что эти идиоты допустили ошибку, которая, судя по всему, могла стоить ему жизни. — Если тебе станет от этого легче, я могу попросить тётю Стеф, чтобы она взяла сверхурочно твоего брата на удалённую курацию, ведь, как ни крути, если бы у неё не было огромного опыта за плечами и неординарных взглядов на медицину, то вряд ли она смогла бы стать заведующей кардиологией и одним из ведущих специалистов, к которым очереди на полгода-год вперёд могут быть. — Волнение и стремление Фогель помочь и поддержать его вызывали в Лещинском неконтролируемые приливы тепла и совсем несвойственной нежности, ведь до этого единственным человеком, которому действительно было не всё равно, являлась малая, а теперь перед ним сидела натуральная «малая», в глазах которой плескалось сочувствие и участие и это не могло оставлять равнодушным. — Единственное, что для этого нужно будет письменное согласие от представителей, официальное обращение к моей крёстной в Кёльн, а также медицинская выписка твоего брата, включая заключения врачей до операции, после и всей этой бумажной ерунды. — Нет, Воробушек, не надо. Твоя крёстная очень занятой человек, я не хочу, чтобы ты загружала её моими проблемами, когда эта женщина явно и без этого нормально не отдыхает. А ещё ты уже предлагала вчера. Но спасибо тебе… За всё, Катерина — и за то, что дала мне шанс объясниться, и за поддержку. Я грешным уж делом подумал, что умру, когда Вова сказал, что Мурад при смерти в операционной. А сейчас просто буду находиться в вакууме, пока врачи не дадут хотя бы какие-нибудь прогнозы. А пока мы не получим прогнозы, я предлагаю найти путь, чтобы избавиться от Шульца. — Фогель смерила его странным взглядом, после чего опустила глаза, и Грише почему-то показалось, что ученицу что-то мучает. — Что тебя беспокоит, Воробушек? — Нет, ничего, просто я боюсь того, что будет теперь, когда Мигелю известно, что мы живём вместе, и что он абсолютно точно в сговоре с Ниной. Я уже правда устала от этой девицы, которая ведёт себя, как малолетняя шлюха, но не желает принимать, что на этом все её таланты заканчиваются. Так, давай забудем об этом и будем решать проблемы по мере их поступления, и вспомним, что сейчас только пять часов утра. Ты кофе попил, молодец, а какао ещё есть? — Надежда, которая отразилась на лице Кати, заставила историка засмеяться, но он всё же поднялся, опуская чайник на конфорку. — Сегодня есть немецкий, так что встреча с этой парочокй неизбежна. Но знаешь, что для меня сейчас тяжелее всего? — Что, Воробушек? — Как они будут вести себя на публике. Нине почему-то очень многое сходит с рук, но не думаю, что Шрек простит ей роман с молодым учителем. Насколько я знаю, у неё очень консервативные родители, которые за такое точно разорвут, но я уверена, что мне на слово Адам Васильевич не поверит, а опускаться до её уровня со слежкой я точно не буду. Хотя, после неудачной попытки подставить меня — и тебя заодно — они сами станут внимательнее, встречаться будут, с очень большой долей вероятности, на квартире Шульца, тогда нам действительно не достать доказательств против них двоих.– Рассуждать, сидя в квартире и даже не встретившись с Мигелем после истории в торговом центре, было просто, но Катя знала, что теперь просто ничего не будет. Особенно бороться с ним, когда ей никто не поверит, зная, что она стоит на учёте у психиатра. — Я думаю, что нужно перестать показывать, что меня они оба волнуют. Выбрать тип избегания, пока мы не поймём, что может уничтожить его, или пока не закончится тот месяц, что Шульц должен пробыть в нашем лицее. За обсуждением дальнейших действий они попили кто что, даже собрались, переговариваясь через стенку, и ушли на прогулку с Принцем, радуясь тому, что в такую рань на улице оказалось не настолько холодно, как они оба ожидали. В лицей же было принято решение ехать вместе, и Гриша ни один аргумент слушать не пожелал, стоял на своём: «Шрек и так уже знает, на то, что и кто скажет, нам должно быть всё равно, ведь мы сами знаем, что наша совесть совершенно чиста». Выбора не оказалось, потому оба они были вынуждены ютиться в машине такси, продолжая переговариваться, только теперь уже о материалах к конференции, участие в которой принимать после инцидента в кабинете директора не хотела ни Катя, ни тем более Лещинский. Гриша предложил сократить время показательной части, чтобы у них было больше времени для теоретической составляющей, раз Фогель посчитала, что обязана донести до всех тех, кто будет смотреть эту конференцию, все ужасы войны и нацизма, когда Гитлер принял окончательное решение еврейского вопроса. Историк прекрасно понимал, почему девочку это так волнует, и поэтому готов был что угодно сделать, лишь бы дать ей время высказаться. К концу поездки обсуждения стали ещё более оживлёнными, и совсем громкими, стоило им войти в ворота лицея, куда стекались ученики и учителя. В гаме и лепете детей приходилось перекрикивать не только их, но и себя, однако Фогель всё же услышала родной голос, от которого всё внутри сжалось, в груди разлилось тепло, а душа совершила кульбит в теле. Резко обернувшись, Катерина начала бегло осматривать толпу, явно кого-то выискивая, что безумно напрягло Гришу, который пытался проследить за углом обзора своей ученицы. Но не успел он и слова вставить, как она рванула с места и побежала обратно к воротам лицея, где историк разглядел высокую фигуру Вильяма и успел заметить мелькающую синюю макушку, прежде чем зашагать в их сторону следом. — Крёстная! — Визг Фогель привлёк внимание всех, кто в этот момент заходил на территорию лицея, а на лицах малой и Бычка вызвал улыбку, когда они переглянулись. — Святая Дева Мария, это правда ты, тётя Стеф! — Катерина, девочка моя! Как ты выросла за полтора года. Я уж думала, такой крохой и останешься. — Стефани улыбнулась, и едва не упала, когда сорок килограмм любви и счастья налетели на неё. Шок. Неверие. Любовь. Всё это Лещинский успел разглядеть в глазах женщины, которую его ученица едва не свалила с ног, и задался вопросом, почему на её лице промелькнуло столько удивления. — Ты… Птенец, ты не боишься… — Да, крёстная. Теперь я умею разграничивать родных для меня людей и тех, кто может представлять потенциальную угрозу. Так что теперь мы сможем с тобой наверстать упущенное за те годы, когда я билась в истериках от малейшего прикосновения. — Улыбка Кати грела душу Гриши, который подошёл за это время к Вильяму и пожал ему руку, следом обнимая Ефремову, качая головой на её попытку заговорить о том, как он себя чувствует после известия о старшем брате. — Ты какими судьбами? Надолго? Надеюсь у нас с тобой будет время побыть вместе? — Спокойно, девочка моя, я разделалась со всеми своими ранее набранными пациентами, а потом сходила к нашему начальнику и сказала, что мне нужно взять срочный перерыв. К сожалению, медицина пока это не про «романтику», это про частые приступы выгорания, про страх окончательно потерять свою нить и связь с этим всем, со своим внутренним врачом, которого ты годами взращивал на практике. Я ощутила, что как раз на грани этого, и Ульрих меня отпустил. Так что я приехала где-то на месяц. Не волнуйся, на твой день рождения я ещё буду здесь. Это событие я бы ни за что не пропустила. И время, чтобы проводить его вместе, у нас точно будет, как ты понимаешь. — Женщина посмотрела на часы, после чего вновь обняла свою крестницу. — Иди, девочка моя, через пять минут звонок на урок. Позвони Вильяму, когда освободишься, тогда он снова привезёт меня к тебе. Извините, молодой человек, с Вами мы познакомимся уже после учёбы моей крестницы. — Без проблем. Тогда я предлагаю встретиться сегодня в отремонтированной кофейне, малая, часов в пять. — После того, как Фрикашина кивнула, Гриша хмыкнул, улыбнувшись. — Тогда решено. Вил, ты адрес знаешь, так что встретимся сразу там. Распрощавшись с друзьями, историк зашёл в лицей и попросил Катю написать ему, когда она доберётся домой после учёбы, отправившись на пункт вахтёра, чтобы расписаться, во сколько он пришёл, и получить ключи от кабинета, где у него был первый урок. Фогель же сразу отправилась на географию, послав последний напряжённый взгляд в спину Лещинского. У неё было отвратительное предчувствие.

***

В кабинете географии было оживлённо, из чего Катерина сделала вывод, что учительницы до сих пор нет. И убедилась в этом, когда юркнула в кабинет, мгновенно покрывшись мурашками от того, какие взгляды на неё кидали одноклассники. Опустившись за стол, она послала взгляд Аде, которая уже ждала её, и по взгляду подруги поняла, что ничего хорошего от этих волчьих взглядов ждать не стоит, как от гробовой тишины, которая установилась, когда Фогель вошла. Двоеглазова тяжело вздохнула, уткнувшись в телефон, с невообразимой раннее скоростью набирая сообщение в телеграмме, после чего дала понять Кате, чтобы та заглянула в их совместный диалог. Дрожащими руками школьница вытащила свой смартфон из кармана юбки и открыла мессенджер, мгновенно сканируя написанное там взглядом. Аделина: «Это катастрофа, Ласточка. Нина выдумала какую-то идиотскую историю о том, как она стала свидетелем твоего нападения на Мигеля, что, мол, ты купила какую-то больную на голову девицу, которая позволила себе нечто «непристойное» в отношении него, и что после этого к Шульцу прицепились органы правопорядка и ей, такой белой и пушистой, пришлось отмазывать его, рассказывать, что всё сказанное неправда и он вообще пострадавшая сторона. Потом она ещё какую-то чушь наплела уже про то, что ты, вся такая поборница правил и морали, трахаешься с Потёмкиным, и только за это он так лояльно относится к твоему поведению после того, как ты ему нагрубила в самом начале, да и оценки прекрасные он тебе «рисует» тоже исключительно потому, что ты спишь с ним. Многие наши одноклассники верят в это, как и в то, что ты способна была оболгать нашего волчонка в овечьей шкуре. Мне очень жаль, но, кажется мне, эта девица вновь добивается того, чтобы тебя может и не гнобили, как пару лет назад, но игнорировали точно. Она хочет, чтобы ты осталась одна, чтобы никто тебе не помог, если Мигель действительно нападёт — тебе просто никто не поверит, потому что будут считать, что ты в очередной раз просто пытаешься его оклеветать. Она сделала всё, чтобы у Мигеля было поле для действия. Поэтому, заклинаю, больше не гуляй по коридорам одна, всегда жди меня и не уходи из лицея, если я не иду с тобой. Особенно в сторону раздевалок. Теперь на каждом шагу тебя может подстерегать угроза если не от самого Шульца, то от Нины и её чёртовой свиты точно. И, прошу тебя, только дыши. Я всегда буду рядом». А как дышать, когда один кошмар повёл за собой ещё один? Как дышать, осознавая, что Двоеглазова права в своих рассуждениях, и Нина действительно просто убрала с пути неугодных себе одноклассников, которые всегда нейтрально относились к ней, Фогель, а теперь тихо ненавидели за то, чего она не делала и никогда не стала бы делать? Очередной день реальности, обернувшейся кошмаром, приготовил для неё испытание, выдержать которое Катерина вряд ли сумеет.