Глава 24

Адель смотрела на подругу и не могла ничего больше добавить, кроме того, как больно ей было видеть страх, боль и полное отчаяние в глазах лучшей подруги. Ей повезло – когда она сама вошла в кабинет разговоры не стихли, даже как будто наоборот, стали громче, как будто Нина хотела, чтобы Двоеглазова слышала и осознавала, что Кате снова предстоит столкнуться как минимум с игнорированием. Эта чёртова идиотка прекрасно знала, куда нужно ударить, чтобы сбить Фогель с ног. И сейчас, смотря на обеих подруг за партой, внутренне торжествовала. Нина Иванова упивалась тем, что теперь её главная «врагиня» станет пустым местом. Она знала, что Катя ничего плохого не сделала. Фогель больше не сдаётся так просто – вот, что хотела им показать Катерина, которая с абсолютно спокойным лицом заблокировала телефон, медленно перевернула его экраном вниз и совершенно спокойно опустила на столешницу, смотря прямо перед собой. Вдох-выдох, и настало время надеть маску безразличия к миру, иначе она признала бы себя проигравшей. Доказала бы, что окончательно сдалась. Но Иванова не учла одну простую истину – теперь Фогель не будет страдать от игнорирования или гнобления, потому что прошло то время, когда ей нужно было их внимание, когда она страдала от того, что её всячески выделяли из «массы». К тому же теперь в жизни школьницы было как минимум четыре человека, внимание и мнение которых Фогель готова была и хотела учитывать, и Нина со сворой глупых одноклассников явно не входила в это число. Ада протянула руку под столом, опуская её на колено лучшей подруги, сжимая его, чтобы хотя бы без слов показать, что она рядом, что они обе смогут это пройти. Когда вошла учительница, все голоса затихли, но вакуум над головой Катерины сомкнулся ещё до этого, поэтому она тупо пялилась в раскрытую тетрадь, улавливая вибрации голоса Салтычихи, но не осознавая их, не получалось обрабатывать эти вибрации и обличать их в звуки, материал урока не усваивался. Обманывать одноклассников Фогель могла сколько угодно, но шок и страх были сильнее неё, мысль о том, что это ещё не всё – впереди ещё урок с Мигелем – вызывала паралич. Мозга, сердца, лёгких. Пальцы не двигались. Даже тогда, когда экран телефона вспыхнул от входящего сообщения. – Ласточка, пойдём. – Катя дёрнулась и быстро сбросила вещи в рюкзак, когда поняла, что уже был звонок с урока, – Мы идём к нам обеим известному человеку. Он должен знать, чего добивалась Нина всем этим дерьмом. – Он может быть не в кабинете, – чужим голосом отозвалась школьница, выходя из кабинета. – Не могу поверить. Она легко и просто убрала с пути одноклассников. За меня некому будет вступиться, мне никто не поверит, что бы я ни сказала. – Не думаю, что среди наших абсолютно все с напрочь прогнившим мозгом, но пока эти слухи свежие, действительно мало кто из класса поверит тебе, если ты попытаешься рассказать им об угрозах от Шульца. Все будут думать, что ты пытаешься спасти положение, оклеветать, чтобы вернуть их "драгоценное" внимание к своей персоне. – На этих словах Двоеглазова смешно сморщила нос и покачала головой. – Как будто оно тебе когда-нибудь было нужно, честное слово. – Да, ты права. Раньше оно не то, чтобы было мне нужно, просто я ненавидела, когда в меня тыкали пальцем и постоянно выделяли из массы. Я годами хотела слиться с толпой, чтобы про меня просто забыли, перестали замечать, но все в этом гребаном лицее как с ума посходили. А сейчас я ощущаю, что эти одноклеточные не входят в число людей, мнение которых мне важно. А с Мигелем я как-нибудь справлюсь. Надеюсь, смогу отделаться малой кровью, пока не придумаю план, который сможет стереть эту чёртову торжествующую ухмылку с его лица. – Пробормотала Катя, когда они подошли к кабинету Лещинского. – Григорий Александрович, можно? – Войдите, девочки. – Отозвался Гриша, откинувшись на спину кресла, болезненно сжав переносицу пальцами, чтобы хоть как-то отвлечь себя от головной боли. – Рассказывайте. – Я узнала, чего Нина добивалась на самом деле, – начала Фогель, оперевшись на первую парту ряда поясницей, обхватывая себя за плечи в защитном жесте. – Она оклеветала меня, рассказала всем в классе какую-то тупорылую историю о том, что я напала на Мигеля, что я угрожала ему и сдала его чуть ли не полиции, что я оклеветала его и вообще хочу насолить ему. Теперь меня считают психичкой, бросающейся на людей, и никто, мать твою, никто не придёт мне на помощь. Ни одна живая душа в классе с этого дня не поверит ни единому моему слову, когда дело будет касаться угроз этого психа. Теперь я в натуральной опасности, потому что он не прозрачно дал понять, что его цель – окончательно убрать меня с дороги. – Сука. – Внутри грудной клетки вновь полыхнула странная ярость, отчего Потёмкин даже дёрнулся, опуская руку от лица, чтобы просканировать Катерину взглядом. Он видел, как сильно она напугана, и насколько заторможены её движения, поэтому встал и положил ладони ей на плечи. – Я что-нибудь придумаю, Воробушек, обещаю. Хоть что-нибудь. Выход должен быть. Не приставлять же к тебе вооружённую охрану. От того, сколько отчаяния сквозило в голосе классного руководителя, Двоеглазова поморщилась и начала мерить шагами кабинет, ощущая, как злость рвётся наружу. Безысходность Адель ненавидела большего всего на свете, потому что так она ощущала себя в прошлый раз, когда Катя подверглась травле, так она чувствовала себя, когда к концу своей реабилитации окончательно поняла, что была всего лишь игрушкой в руках Игоря, который знал, что доверчивую маленькую девочку будет легко подсадить. Но теперь кровь в венах заставляла кипеть мысль, что в этот раз всё намного серьёзнее, угроза – опаснее, а враг кажется непобедимым. Почему-то перед глазами спортсменки именно при этой мысли вспыхнула дьвольская высокомерная ухмылка этого типа, когда она едва не снесла его прямо в дверях кабинета. – Хочу снести ему лицо. – Гриша ошеломленно повернулся к Двоеглазовой, отступая от Фогель, которая уставилась на Адель с явным неодобрением, но на лице которой было написано, что в окружении знакомых и привычных людей её отпустил шок. – Что вы так уставились на меня, Григорий Александрович? Как будто я только что не озвучила мысль всех троих. – Да нет, ты права, Адель. Ты озвучила свою, мою и Ани мысль. Вильям хочет не лицо ему снести, а в принципе башню, так что да, троих. Но Катерина не разделяет наши мысли по этому поводу, хотя это меньшее из всего, что этот ублюдок заслуживает. – Потому что мы забываем, что такое гуманность, вас четверых ослепляет ярость за то, что он сделал со мной много лет назад, и за этой яростью никто из вас не замечает, что вы готовы не просто уподобиться ему, но даже стать хуже. Он не убийца, а Аня или даже Вил очень даже могут им стать, если не остановятся. Именно по этой причине я не хочу, чтобы Вильям вмешался. Если он или ты, Гриша, окажетесь в наручниках, я никогда вас не прощу, понятно? Груз вины за такое будет много хуже, чем если ему удастся меня окончательно сломить. Но теперь это будет не так-то просто. Я ощущаю, что теперь точно стала взрослее и мудрее, я буду всеми возможными способами давать ему отпор, усложнять задачу. И, возможно, за это время найдётся решение. – Маленькая, сломанная однажды, но с таким количеством сострадания и заботы о других... Чем дольше я знаю тебя, Катерина, тем больше восхищаюсь. Как однажды сказала в крутецком сериале Марина Александрова:" Императрицу тоже могут назвать великой", так и я тебя однажды назову, когда мы победим главного твоего монстра. Ты, как ни крути, тёзка бывшей великой императрицы. Екатерина Великая много сделала для нашей страны, а ты сделаешь колоссально много для самой себя. А теперь идите, у вас урок. И да, Фогель, постарайся, Бога ради, сегодня не получить в лицо мячом. – Спасибо за заботу, учитель. Вы так добры, – Катя закатила глаза и направилась к двери, едва сдержав смешок от слов историка. Как будто она в прошлый раз была в восторге от шара, с неплохой такой скоростью впечатавшегося в лицо. – Сегодня я буду заниматься со всеми, так что не думаю, что в этот раз у них получится провернуть нечто подобное. После разговора с классным, Катя ощутила, что стало в разы легче. Потому что она убедилась, что теперь ей не нужна дружба и признание людей, которых она видит последние семь месяцев, если опустить грядущие выпускные экзамены, что рядом с ней всегда есть люди, которые удержат её от падения, помогут, когда она будет ощущать, что её мир рушится. То, что она смогла избавиться от ощущения оцепенения до физкультуры, имело свои плоды, так как одноклассники в этот раз уже абсолютно прозрачно терроризировали её, постоянно отправляя мячи в её сторону, зная, под каким углом они могут попасть побольнее. Только они явно не ожидали, что в какой-то момент в Фогель возрастёт агрессия, и она начнёт возвращать каждый из таких снарядов, посылая невинный чёрный взгляд, пожимая плечами на гневные взгляды. Адель с восхищением наблюдала за тем, как Катя переставала молчать, даже если из её горла не вырвалось ни единого звука, и гордилась тем, что теперь эту девушку окружают люди, благодаря которым она учится защищаться. В конечном итоге они все раскололись – Ада и Катерина были оттеснены на маленькую площадку, тогда как оставшаяся масса 11А была на большой, изображая дружный коллектив в игре в волейбол. Но их обеих это не волновало, ведь поиграть с мячом до окончания урока они могли и даже хотели друг с другом. Физкультура стала тем островком, на котором обе они смогли отвлечься от всего того, что уже случилось и что только должно было произойти, поэтому в ходе перебрасывания мяча диалог шёл ни о чём, в ходе которого Фогель вскользь упомянула о том, что Гриша хочет на зимних каникулах свозить их компанию во Францию, на родину Ани, чтобы проведать старшего брата и показать им красоты Прованса. Почему-то Кате хотелось этим делиться, кричать во весь голос, чтобы её услышал весь мир, как будто это давало ей чёткую уверенность того, что она сможет получить документы о своей трудоспосбности на комиссии в январе. Но кричать было бы слишком глупо и опрометчиво, учитывая, насколько сильно это могло бы подставить Лещинского, и вряд ли бы в этот раз им удалось спастись от пересудов за спиной, даже если Франция была родиной Ефремовой и логично было бы предположить, что они едут на каникулы к семье Ани, так как она уже погостила с ними в России. Но многие глупые люди начали бы говорить, что они это выдумали, чтобы спасти себя, и внутренне Фогель в какой-то степени могла оправдать подобный ход мыслей. Потому что Нина дала слишком хороший толчок для сплетен, они оба признали, что действительно живут вместе, и многие могли себе позволить не поверить в их "чистоту" только потому, что камеры не пишут звук и не записывают спальню, за дверями которой они могли делать, что угодно, и остаться безнаказанными. А если станет известно, что каникулы Катя провела вместе с ним вне стен лицея, да и страны вообще, сплетни о том, что они спят друг с другом могут выйти на новый уровень, и тогда репутацию Гриши ничто не сможет спасти, кроме Ани, которая обязательно сделает заявление про эти слухи. Утонув в своих мыслях, Катя не заметила, как в её сторону летит мяч, поэтому он довольно неприятно столкнулся с бедром, что заставило Фогель выругаться на родном языке, зная, что никто её не понял. – Прости, Ласточка, я не хотела. Думала, ты меня слышишь. – Ничего страшного, Ада, сама виновата, думаю об этой поездке в Прованс и боюсь, как бы сплетни не стали хуже. – Отозвалась Катя, поднимая мяч, когда физрук объявил об окончании урока. – Я переживаю не за себя, а за него. Всякие одарённые не упустят момента испортить ему репутацию. Особенно те, которые слышали про инцидент с Алисой – я рассказывала тебе об этом – потому что так проще будет винить его в связи со мной. Дева Мария, какая же чушь. Он же сказал ещё в самом начале – его не интересуют дети. – Тебя задевают его слова про детей? – Вопрос подруги заставил Фогель споткнуться об собственную ногу и едва не упасть прямо перед каморкой с инвентарём. – Извини, просто ты часто упоминаешьоб этом, я подумала. – Глупости. Он прав и я очень рада, что он, в отличие от всем нам знакомого типа, не реагирует на пубертатных девочек. Диалог заглох, когда в поле зрения попал учитель, который выгнал их в раздевалку, чтобы закрыть, наконец, каморку, и они послушно ушли. Враждебная обстановка в раздевалке уже очень давно не была для них в новинку, поэтому Ада прикрыла Катю, пока та переодевалась, чтобы скрыть её шрамы от злословящих языков и презренных глаз, и отправила вперёд, после чего сама принялась переодеваться. Она прекрасно слышала комментарии Нины и её свиты в свою сторону, слышала, как они обсуждали, как "сильно она разжирела" за два года и закатывала глаза. Улыбка играла на бледном лице, когда Двоеглазова думала, что даже таким ущербным людям, как Иванова, не смогла бы пожелать того же, через что проходила она сама. Особенно, когда уже проходила реабилитацию. Потому что на всю жизнь, наверное, Ада запомнила ощущения от ломки и боль душевную, когда она кричала, звала маму и папу, но Фогель запретил впускать их, чтобы наглядно показать ей, что за всё в жизни нужно платить. Первый раз Алексей Фогель дал врачам добро уже к концу реабилитации, спустя девять месяцев, чтобы родителей впустили, и разрешил посещения два раза в неделю. В начале недели и в выходные. Это очень хорошо помогло ей начать ценить свободу, свою жизнь и родителей, которые постарели, по её мнению, на десятки лет с последней встречи. А потом она вернулась к учёбе, и Катя всегда была рядом. И даже сейчас она стояла около окон, ожидая появления подруги, и только после этого двинулась в сторону лестницы, внешне показывая спокойствие, но внутренне содрогаясь от одной только мысли, что следующим уроком был немецкий. Когда обе они вышли в фойе, Фогель предложила зайти в буфет, раз уж звонок должен был быть только через минуту. Купив бутылку воды, она вернулась к Адель, которая ждала около лестницы, и пошла с ней наверх. – Волнуешься? – Немного. И то только потому, что не представляю, каким будет его следующий шаг. Может теперь он осмелится нападать уже даже здесь, в лицее, зная, что мне никто не поверит. – Катя пожала плечами, открывая бутылку и делая пару глотков, после чего протянула её подруге: – М? – Ох, Ласточка, как бы ты не накаркала. Он настоящий монстр, он может выкинуть, что угодно, я бы не была так спокойна, потому что даже наш классный руководитель вряд ли сможет помочь, потому что со стороны это тоже будет выглядеть, как спекуляция против Шульца, учитывая, что вы живёте вместе и это стало достоянием общественности. – Адель качает головой и слегка улыбается. – Последнее время от минералки вздутие начинается, не хочу рисковать перед тренировкой. – Именно поэтому я не хочу бояться заранее. Единственное, чего я хочу после приезда крёстной в Россию – сбежать отсюда и целыми днями проводить с тётей Стеф, я безумно скучала по ней. А теперь она может меня обнимать, целовать и гладить по голове, как часто делала в клинике, где я провела целый год, думая, что я всегда спала от боли. Но иногда я чувствовала её прикосновения. Да и Вильям выглядел таким счастливым и умиротворенным... Что-то мне подсказывает, что жизнь с Аней идёт ему на пользу. – Меня пугает выражение твоего лица, Катя. Ты допускаешь мысль, что они... парой будут? – Я не знаю, будут ли они парой, но что-то мне подсказывает, что у неё получится показать Вилу, что он даже после смерти Беатрис может снова стать счастливым, если разрешит себе жить дальше. И я очень хочу этого, потому что тогда я буду спокойна за него, я отдам его в руки девушке, которая будет его любить, и буду знать, что он перестанет жить на работе. Если вспомнить его поведение после появления Марианны, я могу предположить, что он начинает ценить не себя и своё здоровье, а время, которое может провести с той, которую любит. Если ей сможет стать Аня – я умру от счастья, честно, Адель, если нет – буду верить, что такая девушка уже где-то в пути. – Вы такие милашки, Ласточка. Он безмерно ценит и оберегает тебя, а ты в ответ безусловно любишь его и хочешь, чтобы он был счастлив. Как настоящие брат и сестра. – Подождав, пока Катя оставит свои вещи в кабинете, где на счастье не оказалось Мигеля, Двоеглазова потянула подругу в туалет. – Пойдём, ты прогуляешься с подругой, а я отдам дань природе. Фогель улыбнулась её формулировке, но оставила вещи на парте, поставив бутылку рядом с тетрадью, и вышла. Идти до туалета медленным шагом было отвратительной идеей, потому что в обратную сторону обеим пришлось буквально бежать в сопровождении звонка на урок. Катя ворвалась в кабинет как раз в тот момент, когда все встали, чтобы поприветствовать учителя, и Мигель с привычной усмешкой опирался на учительский стол поясницей. Однако взгляд его серых глаз пустил разряд по телу, но Фогель заставила себя смотреть ему в глаза, показывая, что теперь она не будет отступать. – Займи своё место, Фогель. – Дьявольская усмешка, похожая на оскал, вызывала отвращение и желание ударить его, но Катерина не могла позволить себе настолько опрометчивый поступок, иначе ей было бы уже не под силу остановить пересуды. – У тебя со слухом проблемы? – Не суди по себе, Мигель. – Ангельским голосом пропела Катя на немецком, заставляя себя двигаться медленно, скрывая дрожь в руках, сжимая их в кулаки, не отводя глаз от Шульца. Я не боюсь, я не боюсь, я не боюсь. Ты больше не имеешь власти надо мной, больше я не прячу голову в песок, не шарахаюсь каждой тени. Я не боюсь... Прекрати так смотреть на меня, чёрт возьми. Атмосфера в кабинете летала пугающе спокойная, откуда-то было даже напрягающее ощущение умиротвторения, но Фогель лучше других знала, что это обманчивое впечатление. Дверь и окна были закрыты, и под конец урока, всё время которого острый взгляд северного ледника был направлен на неё, Катя почувствовала себя не очень хорошо. Стены кабинета начали давить, пространства вокруг становилось как будто меньше, и прямо изнутри начала подниматься тошнота. – Катя. – Голос Мигеля донёсся, как через слой ваты, но не слишком большой, не настолько было жарко в кабинете. – Если тебе не хорошо, я разрешаю тебе попить воды, я видел бутылку на столе. – Простите.– Машинально извинившись, она схватила бутылку со стола, делая несколько больших глотков, ощущая, что не просто не стало лучше, а наоборот, дыхательные пути как будто забили, после чего начали сдавливать горло, а по рукам, шее и лицу начала проявляться сильная красная сыпь. Фогель взлетела со стула, едва не упав прямо в проём между партами, чудом найдя опору в виде своего стула. – Ублюдки. У меня сильная аллергия на эти чёртовы орехи, может... мне никуда не идти... умереть прямо у вас на глазах от анафилактического шока? Какие же вы все одноклеточные... – Я помогу. Судя по всему, тебе очень нехорошо, – язвительно-сладким голоском проворковал Мигель, за два шага оказываясь рядом с Катей, пытаясь придержать её за руку. – И даже опущу момент, что ты только что повела себя наподобающим образом в присутствии учителя. – Не прикасайся. – Его рука встретила агрессивное сопротивление, когда Фогель выкинула свою, отбивая его попытку. Шок и гнев отразился в её глазах, в которых ясно читалось предупреждение, чтобы он не смел трогать её, после чего пришла решимость, когда Катерина схватила свои вещи, скидывая их в рюкзак, не забыв бутылку, которую даже закрыла, чтобы не разлить, и бросилась к дверям, ощущая, что едва может стоять от головокружения. – Я к Виктории Олеговне, прошу меня простить. Прежде, чем кто-либо из них успел отреагировать, Фогель захлопнула дверь с другой стороны и прижалась к стене, по которой начала идти к лестнице, проклиная тех, кто придумал кабинет иностранного языка на третьем этаже, когда медсестра находилась на первом. В её мыслях пронеслось, что так и умереть можно, пока дойдёшь до неё. Когда школьница споткнулась и едва не упала, её успела придержать одна из завучей, Ольга Николаевна, которая тревожно осмотрела подопечную. – Катерина, ты совсем бледная. Неужели ты по неосторожности употребила орехи? Присядь, я вызову Викторию Олеговну сюда. – Женщина помогла Кате опуститься на диван на втором этаже, после чего вызвала медсестру, которая появилась буквально через две минуты. – Что, Катенька? Завуч опустила глаза, когда Фогель протянула ей бутылку. Повторить попытку объяснить ситуацию не дала медсестра, которая дала ей таблетки и велела немедленно запить их водой, после чего натянула рукав тонометра. Давление было повышенное, сердцебиение тоже подвело, но Катя на это и надеялась. Поэтому, когда прошло пару минут и ей стало получше, она поднялась без лишних движений, кивая в сторону бутылки. – Мои одноклассники целенаправленно сыпанули туда, как я понимаю, предварительно измельчённый грецкий орех. Они знали, что у меня аллергия. Сейчас я куплю в столовой точно такую же бутылку и сдам их на экспертизу. Если я права, и никто из них не будет наказан, я буду вынуждена сообщить об этом отцу. Я видела его ярость только один раз и больше не хочу. Это просто так, информация к сведению. А теперь позвольте мне вызвать Вильяма и уехать домой. – Ощущая собственную голову, как инородный предмет, Фогель спустилась на первый этаж и села на диван уже там. – Вильям, ты же сегодня дома, как я поняла, раз приехала тётя? Забери меня, пожалуйста. Объясню по дороге, уже ничего страшного. Я пока доковыляю до столовой. Когда Катерина вернулась на диван, она увидела, как Мигель бежит вниз по лестнице, поэтому быстро сунула вторую бутылку в рюкзак и застегнула его. Он не должен узнать, что она уберёт Нину с дороги более болезненным способом, потому что знала, что примерно сделает с ней отец за то, что она продолжает свои выходки. Кажется, его переполошило то, что она собиралась к медсестре, однако, когда он заметил её, резко притормозил, развернулся и направился в её сторону. Тело предательски отреагировало, полностью каменея, но Катя вновь заставила себя удерживать зрительный контакт как можно дольше. – Маленькая жертва, помнится мне, сказала, что собирается бежать к этой тупоголовой медсестре. Или ты побежала к этому ущербному ублюдку-историку, и он быстро тебя подлечил? – За его спиной раздались шаги, и знакомая тень упала на лицо Фогель. – Чёрт... – Екатерина никуда не бегала, она не дошла даже до кабинета медика, завуч вызывала врача к Фогель, ей оказывали помощь посреди второго этажа. А вас, господин Шульц, я попрошу уважительно относиться к лучшей ученице лицея. – Гриша стоял перед ним, скрестив руки в небрежном жесте, окатив Мигеля таким ледяным взглядом, что даже у Кати на затылке волосы зашевелились. А потом чуть склонился к Мигелю, чьи сто семьдесят с почти сто девяносто Гриши и рядом не стояли, и прошипел прямо в лицо: – Если я ещё хоть раз увижу тебя рядом с ней, если услышу малейший подтекст в действиях или жестах, услышу угрозу – уничтожу. Малая предупреждала тебя, мальчик, не играй с огнём. Ефремовы тебе не то, что не по зубам, они тебе вообще не по силам, потому что ты кусок мусора под их подошвами. Я заставлю тебя пожалеть о том, что твои ублюдские родители вообще дали тебе право жить. Обещаю, Мигель. Ошеломленный источаемой историком яростью и уверенностью, Шульц больно толкнул его плечом, как будто говоря, чтобы он ушёл с дороги, но бросил на Катю последний взгляд. И от этого взгляда она захотела умереть. Именно этот взгляд и такой же оскал почти десятилетие преследовал её по ночам. Он только что подписал своим оскалом для неё смертный приговор. Она не выберется из этой игры, если не сможет быстрее выставить Шах и Мат. Паника. Вот, что она ощутила. Отчаяние, которое захлестнуло с головой, как цунами. – Вика написала мне, я решил проверить, уехала ли ты уже. Вильям спустя пару минут написал, не знаю ли я, что случилось. Я ему не ответил, но за тобой вышел. И как я вижу не зря, – Гриша устало опустился рядом с Катей, наблюдая за ней. – Нет. Н-е-е-т. Я прошу тебя, не поддавайся панике, не позволяя ему запугать тебя. Только не сейчас. – Он одним своим лицом сообщил мне, что в этот раз кто-то из нас навсегда покинет шахматное поле... Мы должны как можно скорее найти способ уничтожить его. Если мы выставим Мат, а он – Шах и Мат, я никогда не смогу поехать в Прованс, не узнаю, что такое любить кого-то и быть кому-то нужной, я не узнаю, как много могу сделать, когда начну учиться жить, как нормальный человек. – Её голос дрогнул, но в тот момент, когда она могла заплакать по мнению Лещинского, в лицей вошёл Вагнер. – Вильям! Отвези меня к тёте, пожалуйста. По дороге я всё объясню, обещаю. Спасибо, что подождали со мной, Григорий Александрович. Увидимся позже. Вильям тяжёлым взглядом посмотрел на Гришу, но получил только лёгкое покачивание головой, означающее, что он и сам ничего не понял. Пожав ему руку, Вагнер пропустил вперёд себя Фогель, после чего открыл ягуар и скользнул за руль, выезжая со стоянки около лицея. Он видел, что Катя бледная и как её шею и лицо покрыло красной сыпью, но ничего не говорил, потому что хотел дать ей пространство и время прийти в себя. Спустя пару минут, Фогель залезла обратно в рюкзак и вытащила оттуда целых две бутылки минералки, показывая Вагнеру. – Вильям, вот их ты сможешь отдать на проверку компонентов? Та, что открыта, явно будет содержать процент грецких орехов, а вторая окажется чистой, мне нужны письменные доказательства. Сегодня, когда мы с Адой вышли в туалет, кто-то из моих полоумных одноклассников смешал с водой, я так полагаю, измельчённый орех. Думала, умру там прямо посреди кабинета. Ещё и Мигель ощутил себя смелым, он открыто угрожает мне и даже не пытается скрыть своего превосходства от того, что меня теперь мразью все одноклассники считают. – Кинь на заднее, мне на работу нужно будет через час заехать по делам, вот и завезу. Мама очень тебя ждёт, всю дорогу из аэропорта ночью говорила, что ей не терпится устроить тебе сюрприз, из-за которого я тебе и не говорил, что она приедет. Потому что даже мне она отправила СМС из Аэропорта Германии, что вылетает в Россию и будет в полтретьего ночи в Шереметьево, с пометкой, чтобы ты об этом не узнала. – Она сильно шокирована тем, что я набросилась на неё и не впала в припадок? – С лёгкой улыбкой спросила Катя, когда уселась ровно, закинув обе бутылки на сиденье за собой, – Судя по её лицу утром, мне устроят допрос с пристрастием. – В шоке, но очень счастлива. А что касается допроса, то что ж ты думала, когда последний раз вы с глазу на глаз общались почти два года назад на твоё шестнадцатилетие? Она не просто уверена, а максимально уверена в том, что новостей очень много. – Она не должна знать про Мигеля. Ей ни к чему лишние переживания. – Она уже знает. Аня случайно затронула эту тему, когда мы ехали из Шереметьево, и мы рассказали ей. Она напряжена, но готова помочь, если будет нужно. Прости, если это тебя расстроило, – сказал Вагнер, пройдясь взглядом по лицу Фогель, когда они остановились на светофоре. – Не волнуйся, мама в полном порядке. Она уже даже выспалась, хотя попросила из Шереметьево сразу привезти её к тебе, чтобы поднять тебе настроение, а потом уже везти её отсыпаться домой. – Чёрт, я не хотела, чтобы она знала. Они с папой и так друг друга ненавидят, мне кажется, а сейчас это всё может сделать отношения между ними ещё хуже только потому, что папа расширяет своё влияние в Европу. И ведь я безумно рада, что он расширяется аж во Франции, но как это теперь до крёстной донести? – Всё будет хорошо. Но именно из-за Мигеля я не хочу лететь во Францию послезавтра. Мало ли, что он решил выкинуть. Не могу отделаться от мысли, что ты можешь пострадать, как только я улечу. Не хочу вновь ощутить то, что сделало со мной известие, что Беатрис умерла, когда я выбрал работу. – Пальцы Вильяма сжались на руле, взгляд стал жестоким, и Кате стало больно от того, как сильно он теперь боялся делать выбор в сторону того, что было правильно, поэтому потянулась к его руке и мягко оторвала её от руля, сжимая обеими своими ладонями. – Никогда не вини себя за то, что случается не по твоей вине или воле. Если мне сделают больно, это будет не твоей ответственностью, Вил. За это понесёт наказание Мигель. Ты нужен папе, нужен мне с хорошими новостями о том, что у него получилось и теперь у него есть бизнес даже во Франции, на моё восемнадцатилетие. Знаешь, почему я в принципе не хочу, чтобы ты вмешивался во всю эту историю с Шульцем? – Постепенно Вагнер расслаблялся, рука возвращалась в спокойное состояние, опускаясь вместе с Катиными. – Потому что я никогда не смогла бы простить, если бы из-за моего прошлого ты попал в тюрьму. А это абсолютно возможно, особенно, если как ты говоришь, я пострадаю. Я уже сказала Грише, поэтому процитирую и тебе – я никогда не прощу тебе наручники и арест. – Спасибо, Ласточка. Остаток дороги прошёл в уютном молчании, встреча с крёстной была пропитана материнской любовью, которой Катерина была лишена от рождения, и поэтому разговоры на кухне не стихали, смех и порой даже слёзы прорывались даже через плохие новости о появлении Мигеля и его угрозах, а счастье стремительно заполняло каждый уголок квартиры Вильяма, а после и кофейни Ани, где шли активные обсуждения идеи Гриши поехать во Францию зимой, после чего Катя отвела крёстную в сторону и рассказала ей о ситуации с Мурадом, после чего женщина удалилась уже с Григорием, чтобы обсудить с ним детали лечения. Пока он вёл диалог со Стефани, не сводил влажных глаз с Фогель, которая сидела за столиком и смеялась из-за какой-то глупой шутки Ани, ощущая, как в груди разражается пропасть от того, насколько сильно он был благодарен ей.

***

Дни понеслись пугающей быстрой вереницей, лицей начал давить психологически и морально, Мигель всегда был где-то рядом, следовал по пятам и неотрывно следил с неизменной дьявольской усмешкой после того, как Нина ушла на больничный, когда Фогель дала весомый аргумент про целенаправленное отравление аллергеном и нашла доказательства того, что это была даже не свора, а сама Иванова. Несколько раз её свита зажимала Катю в туалете, пыталась бить, но они не знали, что на следующий день после того, как Мигель дал понять, что первая пешка с его стороны шахматной доски уже сдвинулась, Фогель обратилась к Ане за помощью. И вот уже вторую неделю брала уроки по самообороне, которые были очень эффективны против таких, как эти старшеклассницы, которых за глаза все называли скелетами в юбках. Кате было тяжело после того, как полторы недели назад улетел Вильям, но всё же она убедила его, что отцу он нужнее, чем ей, и потому ещё усердно училась и каждый вечер проводила в компании крёстной, Ани и Гриши, а за два часа до сна выходила с Адель на лёгкую пробежку по набережной. Впервые после изнасилования Фогель вновь взялась за тренировки, которые поддерживали бы её в форме, если бы апатия не поглотила настолько, что в какой-то момент она едва могла заставить себя вставать с кровати. Единственным ужасом, который не давал ей засыпать по ночам, было осознание, что ни одной идеи о том, как убрать Шульца, так и не появилось. И страшно ей было теперь не только по этому, но и потому, что он не уйдёт просто так через неделю. А это значило для неё только одно – в любой момент она пострадает, Шульц уже явно готовил что-то, чтобы разыграть финальную партию, где один из них просто обязан был выставить Шах и Мат. Но все эти две недели, в которые Катя с Гришей завершили работу над конференционным материалом, Мигель давал понять, что не даст ей спокойной жизни только тем, что ещё несколько раз создавал такие ситуации, в которых Фогель выглядела жертвой, и пытался помочь, зная, что Катерина будет рыть себе могилу тем, что всегда агрессировала и отталкивала его, сопровождая это проклятиями. Но никто тогда ещё не знал, что в игру изначально вступил третий игрок, который начнёт и удачно разыграет финальную партию из тени.

***

– Катёнок, Ада, Гриша, идите сюда, – Аня склонилась над тремя телефонами, которые лежали на столе, что-то проделывая в собственном. – Вот, наконец-то! Я установила что-то типа маячка на ваши телефоны и сразу же вбила каждого из вас друг другу и себе самой. Таким образом, теперь мы все будем видеть передвижения и местоположения друг друга, а ещё я кое-что нашаманила с помощью Лео, и теперь вы есть друг у друга в экстренном наборе, если нажмёте цифру "9". Ваша, девочки, пошлёт вызов Грише, твоя, псина, мне. Так что если Мигель решит разыграть для победы тебя, Ада, ты сможешь мгновенно и незаметно сообщить об этом Грише, если успеешь зайти в набор. Ну а ты, Кать, если он решит действовать, мгновенно ищи возможность. Почему я прошу тебя звонить через экстренник Грише – потому что он уже сможет увидеть твоё местоположение и сам вызовет сотрудников правоохранительных органов. – Поразительно, – прошелестела Двоеглазова, забирая свой телефон из рук Ани. – Спасибо, Анна. Надеюсь, это поможет нам отделаться малой кровью. – Не перестаёшь удивлять, малая. Осталась неделя, так что опасность для Кати теперь кроется в каждой минуте, проведённой в лицее и за его пределами с тех пор, как её никто не забирает из лицея. – Не говорите обо мне в третьем лице, как будто меня здесь нет, – хмыкнула Катя, усаживаясь за стол в кухне Вила, пока Стефания принимала ванную, чтобы не мешать им обсуждать вопросы насущные. – Я поняла ваш план. Вы хотите поймать Мигеля с поличным, когда он приведёт в исполнение свои угрозы. А если будет поздно и он просто даст мне по голове и я всё, коньки отброшу? – У него кишка тонка настолько в открытую тебе навредить. Это будет либо не он, либо он, но он будет тянуть время, потому что он трус. – Аня согласно кивнула Двоеглазовой, разливая по кружкам остывающее какао. – Он и до этого в лицее действовал пассивно, просто продолжая настраивать против тебя одноклассников, которые вместе с тобой изучают немецкий. Ни одной попытки вновь тебя зажать, прикоснуться или запугать. Или он просто пытается усыпить твою бдительность. – И прекрасно понимает, что ему это не удаётся. Я в своём уме не верить в то, что он передумал пытаться расправиться со мной. И меня чертовски раздражает именно то, что я не имею понятия, что этот псих задумал. Предупреждён – значит, вооружён, а я просто знаю, что у него есть колоссальное такое желание убить меня, причём, кажется, из-за отца, потому что в какой-то из его угроз, Мигель сказал, что мой папа уже почти десятилетие не живёт в Германии, но всё равно остался занозой в заднице. – Непривычно слушать от тебя ругательства, Катёнок. Мы на тебя отнюдь не хорошо влияем, – засмеялась Ефремова, поддразнивая Катю, чтобы хоть как-то разгрузить тяжёлую атмосферу, которая повисла у них над головами. – А если серьёзно, то я согласна с тобой, он точно знает, что бдительность не сможет усыпить. Но действовать в открытую он не будет, в этом я уверена после встречи с ним в торговом центре. – А я вот не был бы так уверен. Хотя бы по той простой причине, что до этого он удачно спланировал то, что сделал с Катей семь лет назад, когда ему было четырнадцать. Вы думаете, что сейчас, когда ему уже двадцать два, насколько мне известно, он не сможет придумать ещё более извращенный план? – Лещинский смотрел куда-то сквозь своих собеседниц, подперев голову рукой, и не мог избавиться от ощущения, что случится что-то очень плохое. – Глупо надеяться на то, что он передумал, или выставлять его конченным идиотом, девочки. Он не идиот, на самом деле. А я прошу меня простить, Принц ждёт меня. Воробушек, ты сегодня будешь дома или останешься с крёстной? – Останусь с крёстной, Гриша. Мы завтра договорились сходить погулять вместе, но я вернусь к ужину. – Подарив историку улыбку, Катя ушла в направлении ванной, чтобы узнать у Стефани, скоро ли та освободит ванную комнату. – А ещё мы с Аней сегодня идём в тренажёрный зал, она будет показывать мне, как умело бить с правой. – Окей. Напиши мне, когда будешь в пути домой, я начну греть ужин. – Попрощавшись с девушками, историк двинулся на встречу с Серафимом, стараясь засунуть ужасное предчувствие куда подальше, напоминая себе, что уже почти месяц Фогель берёт уроки самообороны и очень сильно преуспела в этом, договорившись с другом встретиться в парке, где он всегда гулял с псом. А Катерина вернулась на кухню, и разговор медленно перетёк в девичье русло, когда Адель и Анна начали обсуждать модные новинки, с интересом обсуждая коллекции, которые были нормальные, и без стеснения высмеивая то, что считали полным крахом. Обычно в такие моменты Катя чувствовала себя третьей лишней, потому что никогда не следила за модой, особенно ужасаясь тем "шедеврам", которым следовали многие её сверстницы. Но потом направление снова менялось, и тогда, возможно, себя третьей лишней ощущала Двоеглазова, стоило Фогель и Ефремовой начать обсуждать танцевальную индустрию, но в такие моменты Катя умела объединять их всех, когда предлагала научиться танцевать какие-нибудь элементарные связки. В прошлый такой раз эта троица разбила вазу в гостиной Гриши, а в самый первый упала посреди дорожки в парке, поэтому в этот раз они трое надеялись на чудо, но от греха подальше переместились из кухни в спальню Вильяма. Но и там удача их не настигла, потому как Аня удачно закадрила угол тумбочки у кровати с помощью своего мизинца на ноге. Ближе к вечеру, когда Вагнер привела себя в относительный порядок по своему мнению, они отправились в зал, где Аня в очередной раз учила свою маленькую протеже правильно ставить удар, если они не хотели получить ощущение щекотки и перелом костяшек пальцев. Раздвинув верёвки боксёрского ринга, Ефремова помогла залезть Кате, после чего обмотала руки бинтами и выставила руки перед собой, по сотому кругу объясняя, как лучше всего наносить удар. – Нижний, раз. – Удар. – Боковой, раз. – Удар. – Прямой, раз. – Промах. – Ещё раз. Удар, удар, ошибка, снова ошибка, удар. Стефани наблюдала за обеими со стороны и ощущала, как в груди растёт гордость за крестницу, которая даже в таком режиме, стоя на ринге, ошибаясь, источала вокруг себя силу и уверенность. Женщина прекрасно увидела за эти две недели, что Аня стала для Кати маяком, своеобразным спасением из тьмы. И она видела, как её сын смотрит на это синеволосое безумие, как назвал Ефремову сам Вильям, и почему-то в сердце матери теплилась надежда, что, раз этой девочке удалось спасти Фогель, она выведет и её сына на свет, покажет настоящую ценность жизни и поможет ему преодолеть ту боль, что уже несколько лет сидела внутри. Стефани очень хотела, чтобы одна ее дочь научилась защищать себя, а Аня однажды стала ей настоящей дочкой и могла назвать Вагнер матерью. Особенно учитывая то, что всю жизнь у Ани и её сестёр не было примера родительницы, и Стеф это было прекрасно известно. Мало кто из медицинских работников не был посвящён в ужасы её травм. Среди коллег в Германии даже слухи и теории ходили, много кто на её горе ставки делал, и воспоминания об этом заставляли кровь в жилах кипеть, когда женщина видела перед собой настоящую Анну Ефремову, принцессу винной империи, живой и настолько взрослой и сосредоточенной. – Катёнок, твоя ошибка в том, что ты не можешь запомнить, что удары производятся без замаха. Именно из-за него твой прямой уходит в бок. Подними руки, – Аня сделала три последовательных удара, после чего показала то же самое, только медленно, чтобы Катерина поняла, в чём она ошиблась, и вновь заняла свою позицию, поднимая руки. – Пробуй. Даже когда с неё сошло три пота, Катя отказалась отдыхать, согласилась только на пятиминутный перерыв, в который маленькими глотками попила. Стефани знала, как убедить девушек немного передохнуть, и обсуждала с ними технику, которую Ефремова пыталась привить Фогель. Чтобы крестница не обижалась, Вагнер спросила, может ли она дать совет их тренировке с медицинской стороны, и обе девушки сели на пол ринга, заинтересованно слушая о том, что будет, если удар поставить неправильно и при каких ошибках какие травмы могут быть. Для Кати это было огромным стимулом продолжать и работать над ошибками, возможно, только со сто первого раза начав понимать и контролировать наличие замаха. Когда она обессиленно спрыгнула с ринга, крёстная протянула ей и Анне полотенца, обязательно поддержав начинание Кати и её успехи, намеренно не упоминая о неудачах, зная, что любому человеку нужна поддержка на начальных этапах нового для них занятия, и от души поблагодарила Ефремову за то, что она от всего сердца учит её птенчика защищаться, не боясь того, что однажды Катя может не смочь применить эти навыки, когда встретится лицом к лицу с настоящим противником. Поздним вечером того же дня все трое готовили запоздалый ужин, во время которого Стефания как бы невзначай показывала Фрикашине, как готовится любимое немецкое блюдо её сына. И ей удалось делать это настолько прозрачно, что ни Аня, ни Фогель не поняли, что выбор был совсем не рандомный. Кенигсбергские клопсы Вильям впервые попробовал в гостях у Лисэль незадолго до своего шестнадцатилетия, и после этого Стеф была вынуждена учиться у лучшей подруги готовить эти телячьи тефтели, чтобы порадовать сына. Смотря за тем, как Аня и крёстная завершают приготовление ужина разборками, кто будет убирать беспорядок, Катерина едва не умирала от боли и тоски, которые давили на сердце осознанием, что именно вот такой семьи она была лишена и уже больше никогда не сможет иметь. А потом сразу же приходило осознание, что жизнь послала ей всех этих людей – Ефремову, Гришу, Аду, Вильяма и даже Стефани – чтобы показать, что кровное родство ничего не значит, а семья исчисляется не только одинаковыми структурами ДНК. И что если ты был чего-то лишён однажды, можешь сам того не замечая получить взамен нечто большее. И от этого ей ещё больше хотелось плакать. Но Фогель было непривычно ощущать, что ей впервые хотелось расплакаться от чего-то хорошего, а не от боли или депрессии. Поэтому, переполненная любовью и счастьем, она встала со стула и молча обняла сразу обеих женщин, которые оказались для неё светом в конце туннеля. – Катёнок, ты чего? – Птенчик, ты в порядке? – Я в порядке, – с улыбкой ответила Катя, ощущая, что и Аня и Стеф обняли её в ответ. – Просто я безумно счастлива. Я ощущаю себя, как дома, и хочу плакать от осознания, что у меня есть люди, которые делают меня счастливой и учат двигаться дальше несмотря ни на что.

***

После решения вернуться к тренировкам для поддержания физической формы, Катя нашла любительский штаб фигурного катания, и втайне от многих, кроме Гриши, который был с ней на первой тренировке, решилась вновь вернуться к тренировкам, чтобы вспомнить былое, восстановить то, что она уже умела, помимо двойных прыжков, которые она не разучилась делать даже спустя семь лет, просто потому, что каждый уважающий себя фигурист обязательно делал их в любом удобном и неудобном месте, и она просто не позволяла себе забывать то, чему её учили. То, что вернуться в большой спорт она уже не сможет, Фогель прекрасно знала, но теперь к ней пришло то, что делает она это чисто для себя, чтобы иметь отдушину, занятие, которое помогало бы буквально остужать голову, если мыслей становилось слишком много. Именно там она провела вечер воскресенья, когда они с Лещинским дописали сценарий выступления и даже начали репетировать их поездку на конференцию через месяц. Тренер был прекрасным учителем, абсолютно все его ученики понимали, что от них требовалось, и не боялись разучивать что-то новое, а для тех, кто уже имел уровень или пытался вернуться после долгого перерыва, у Дмитрия Игнатьевича находился личный подход. Именно благодаря этому за несколько тренировок Катя вспомнила основные моменты входа и выхода во вращения, привыкла к внутренним-внешним рёбрам лезвий и уже активно вспоминала с помощниками прыжки, начиная с одиночных или перекидного, учитывая, что после перерыва перенести их с пола на лёд оказалось совсем непросто. Устав до гудящих ног, от души извалявшись в снегу, Фогель вышла из ледового, доставая пиликнувший телефон. Вильям старался писать ей так часто, как только мог, заваленный работой, едва только добрался до пункта назначения в Париже, и поэтому она старалась отвечать ему как можно чаще, с восторгом рассказывая о своих успехах в освоении самообороны и о том, как они с крёстной проводят время вместе. А в этот вечер Катя написала ему перед тренировкой, что боится, как будто её станет в жизни Стефани слишком много и поэтому та начнёт отдаляться или станет холоднее, на что от Вила пришёл ответ, что она дурочка, если правда боится чего-то подобного, особенно после того, как они обе обрели возможность физического проявления любви. Отправив ему сообщение, полное благодарности за понимание и волнение, хотела спросить, как у него самого дела, но телефон из рук едва не выбил доберман, который от счастья встал на здание лапы, закидывая передние ей на руки. – Принц! – Фогель начала тискать пса, поднимая взгляд в поисках хозяина, который уже аккуратно бежал по немного замёрзшему асфальту. – Гриша, а вы тут какими судьбами? Ты же не гуляешь с ним так далеко от дома. – Решил тебя встретить. Не очень хочу, чтобы ты возвращалась одна, когда уже так темно после твоей тренировки, – пожал плечами историк, потрепав Принца по шее, после чего пристегнул обратно поводок и проверил, надёжно ли держится намордник. – Как прошло? – Нормально, от души повалялась в снегу, где-то с десяток небольших синяков мне точно обеспечено, зато довольная, без лишних глупых мыслей в голове. – Понимание того, что Лещинский волнуется за неё, заставляло казалось бы умерших бабочек оживать и щекотать живот, а щёки – предательски гореть, но ей было приятно знать, что даже после того, как улетел её главный защитник, на его месте осталось трое других, которые разорвут за неё. – Так что приду и нужно будет сесть за домашку, она элементарная, так что не займёт много времени. А потом что-нибудь посмотреть, наверное. Есть что-нибудь на примете? – Я рад, что ты нашла в этом свою отдушину, Воробушек. А что касается просмотра, то можно посмотреть сериал Тюдоры, там и актёры на лицо ничего такие, и по истории снято. – О, а я слышала о нём, но никогда не смотрела, всё руки не доходили. Можно попробовать. Раз уж мы с тобой закончили подготовку к конференции, можно и расслабиться. Кстати, а точную дату нашего отъезда уже объявили? – Подскользнувшись, Фогель едва не упала, однако реакция Гриши оказалась быстрее и школьница рухнула ему в руки. – Святая матерь, я испугалась. Спасибо. – Будь аккуратнее, Воробушек, иначе будешь потом ходить с побитыми коленками. – С доброй ухмылкой произносит Лещинский, помогая ей стать в удачное вертикальное положение. – Дату объявили, через две недели выезжаем. Ровно через две недели. И уезжаем на неделю, помнишь, да? – Конечно, после приезда заселение в отель, знакомство с местом проведения, четыре дня конференции, потом один свободный день для прогулки по Москве, а потом дорога домой. Я, если честно, очень волнуюсь, потому что черт знает, что нас ждёт уже завтра. А что, если я пострадаю? Как тогда быть с этим всем? Думаю об этом и прямо плохо становится, я уже грежу этой чёртовой конференцией, потому что смогу на ней доказать, что годы изучения не прошли зря. – Я бы так хотел пообещать тебе, что ты не пострадаешь, что всё обойдётся, Катерина, но не могу. Но я обещаю тебе, что, даже если Шульц начнёт действовать и ты успеешь послать звонок мне, я сделаю всё возможное, отправлюсь за ним в Преисподнюю, чтобы спасти тебя, я сделаю всё возможное, чтобы по месту твоего нахождения как можно скорее прибыли правоохранительные органы. Я сам пойду на твои поиски и задержу его, чтобы он больше никогда не смог уйти от правосудия. В этот раз любое его противозаконное действие приведёт к тюрьме. – По лицу историка Катя понимала, что он говорит абсолютно серьёзно, и ощущала, что бабочки всё активнее распространяются по телу, правда, вновь чуть не упала, и тогда Гриша без колебаний ухватил её за маленькую ладошку, крепко сжимая, как будто это было чем-то, что само собой разумеется. – Перестань пугать меня, ты уже третий или четвёртый раз за сто метров чуть не присела на пятую точку. – Спасибо... И я не специально, я не знала, что за вечер станет настолько скользко, поэтому пошла в кроссовках, а у них чертовски скользящая подошва даже для плитки в магазине, так что неудивительно, что я едва могу идти по подмерзшему асфальту. – Не оправдыйся из-за такой мелочи, пожалуйста, просто не отпускай мою руку, если не хочешь упасть и пораниться. Я в любом случае смогу одной рукой удержать твой бараний вес, Воробушек, если ты посчитаешь, что пора научиться летать. Дорога домой оказалась приключением, наполненным смехом и смущением со стороны Кати, которая ощущала себя странно, чувствуя себя в самой большой безопасности, пока Лещинский сжимал её хрупкую ладонь своей большой рукой. Девочка, которая годами считала, что прикосновения к ней будут приносить ту адскую боль, которую она, казалось бы, навсегда запомнила и выжгла на сердце, заклеймила в душе, спустя семь лет шла по вечернему Петербургу и размышляла о том, что ей комфортно и безопасно от такого обычного жеста заботы. И это было для неё непривычно, но так чудесно, что Фогель не могла даже допустить страшные мысли в свою голову. Даже тогда, когда она все-таки рухнула в паре метров от дома, да так, что прихватила с собой Григория за компанию, и валялись они в итоге вдвоём в траве, пока вокруг них бегал Принц, обеспокоенный состоянием этой парочки, которая разразилась безудержным смехом прямо посреди улицы. Катя положила свою голову на плечо Гриши, наблюдая за прохожими за его спиной, продолжая сотрясаться от смеха, прекрасно понимая, что в таком состоянии они встать не смогут, иначе была высока вероятность ещё более эпик-фейл падения. А вот Лещинский довольно быстро успокоился, но ощутил огромное желание смеяться просто слушая смех Фогель и чувствуя тяжесть её головы на своём плече. С трудом подавив желание обнять её и крепче к себе прижать, он отпрянул и предельно осторожно поднял себя на ноги, после чего протянул руку Кате, бережно увлекая её верх, и убедился, что она крепко стоит на ногах. Дома Лещинский отправил Фогель откисать в горячий душ, а сам поплёлся на кухню, чтобы поставить чайник и проверить, не закончились ли у него запасы какао, которое так полюбила его неожиданная сожительница. В заботах о том, чтобы для них появился горячий напиток, Гриша не заметил, что Катя вернулась и заняла своё любимое место за столом, уже уткнувшись носом в тетради. Он проследил взглядом за ней, отмечая, как сильно раскраснелись её щёки после морозной улицы и горячей ванны, влажные волосы, которые Фогель брезгливо откинула на спину, а потом до него дошло, что школьница спёрла у него любимую рубашку, которая точно была в ванной, среди постиранных высыхающих вещей, и не удержался от того, чтобы не скользнуть взглядом ниже. В ту секунду Потёмкин понял, что испытал одно из самых, наверное, сильных облегчений, когда заметил, что она сидела за столом в его рубашке и леггинсах, которые заканчивались на середине худых икр. Нервно схватив чашки с какао, Гриша поставил их на стол и опустился на своё место, прикрывая глаза и просто позволяя себе насладиться тишиной и умиротворенным состоянием, которое часто приходило к нему с тех пор, как он нашёл Катю, истекающую кровью, на своей лестничной клетке. Однако долго расслабляться он себе не позволил, выйдя из кухни и вернувшись спустя пару минут с ноутбуком, чтобы заварить кружку хорошего кофе и засесть за работой, пока Фогель делала домашнее задание, изредка отвлекаясь на телефон. Он не то чтобы следил за ней, но пару раз поднимал глаза над ноутбуком, проверяя, не закончила ли Катерина, пока в документах не пошёл исключительно французский и историку не потребовалась вся концентрация, которая могла быть в нём в выходной день, чтобы правильно оформить эти бумажки. Но пару раз за те два часа, что прошли с момента, как он перестал отвлекаться сам, его отвлекал непонятный зуд, как будто кто-то слишком пристально на него смотрит, но каждый раз, когда его взгляд находил школьницу напротив, она смотрела в тетрадь или телефон. Улыбка сама собой расползалась на лице, потому что Гриша прекрасно знал, что смотреть на него, кроме Кати, некому, учитывая, что Принц отправился мять постель в аппаратную, и то, что она каждый раз мгновенно делала вид, что занята работой, его умиляло, ведь это показывало, как Фогель всё больше становится похожа на девушку своих лет. Это не могло не радовать, а потому Лещинский упорно делал вид, что не ощущает на себе пристального взгляда. Когда с делами и обязанностями было покончено, было принято единогласное решение отправиться в спальню смотреть ранее оговорённый сериал, который затянул уже с первых минут и Фогель, и Лещинского, которому было интересно прослеживать художественную выдумку, а также видеть, где режиссёры и сценаристы опирались на достоверные исторические факты. Правда, в какой-то момент Гриша ощутил странное шевеление Кати, проследил за её взглядом, который был направлен явно не на экран ноутбука, и протянул ей свою ладонь, сделав вид, что совсем не видел, как она таращилась на его руку несколько минут. Почему-то Лещинский внутренне ощущал, что она пытается привыкнуть к каким-то неведомым ему изменениям, и готов был поддержать её изучения молча, чтобы не смущать и не пугать. Фогель напряглась, первые пару секунд не зная, что ей делать с этим, пока не подняла глаза и не увидела, что историк занят созерцанием происходящего на экране, а не её странными порывами. Поэтому, прикусив губу, Катерина придержала его руку своей, а второй начала выводить замысловатые узоры по внутренней части ладони. И внутри неё вновь начали оживать бабочки, начиная щекотать внутренности, а сердце необъяснимо ускорилось, но она подумала, что так проявляется её остаточный страх перед прикосновениями, ведь не может так быстро пройти истерический страх, который почти десятилетие душил силой своего проявления. Задушив глупые мысли про страх, Воробушек сосредоточилась на своих впечатлениях, первое из которых было умиротворение, а второе – комфорт. Такая кожа мягкая. Интересно, а щёки у него такие же мягонькие? А если я сейчас ущипну Гришу за лицо, мне прилетит в собственное, или он пожалеет меня и просто на всякий случай вспомнит номер бригады определённого назначения? Но я не могу удержаться от того, чтобы не потрогать его, почему-то, когда Гриша меня держит за руку, такой комфорт появляется, странно как-то. Нужно будет попробовать подержать Вильяма за руку, провести эксперимент, будет ли такой же комфорт и ощущение безопасности? Или вообще спросить у Ани, насколько это нормальные ощущения. Мигель отнял у Кати не только детство, право на нормальное существование среди обычных детей-сверстников, но и умение идентифицировать собственные эмоции и реакции от контакта с другим человеком, и это ранило Фогель намного глубже, чем казалось даже ей самой. И даже сейчас, поймав за хвост мысль о том, что она даже такие базовые вещи будет сравнивать или проверять с другим человеком, привела в смятение и резко упавшему градусу настроения, что не укрылось от внимания Потёмкина, который поставил сериал на паузу и повернулся к Кате, но не пытаясь выдернуть свою руку. – Воробушек, ты чего плачешь? – ошеломленно вопросил Гриша, когда смог увидеть мокрую дорожку, которая преломила отражение от экрана ноутбука, после чего аккуратно стёр солёный след указательным пальцем свободной руки. – Не надо плакать, что это такое? – Прости, я сама не знаю. Просто буквально пару секунд назад я осознала, что даже базовые вещи, стандартные эмоции я вряд ли смогу правильно опознать самостоятельно. Потому что не умею. Даже любовь, кажется, просто не входит в мою базовую комплектацию. Или я просто... не помню, как это – любить кого-то. К Эмме такими эмоциями и чувствами я в принципе не пылала, а к отцу я не знаю, что чувствую, кроме боли и желания получить ответ на единственный вопрос, который меня интересует уже семь лет. – От этого жеста историка Катя дёрнулась и немного отпрянула, почувствовав уже знакомый толчок страха. – Чёрт. Извини, но я пока не могу контролировать это. Я не хочу плакать, оно как-то само. – Всё будет хорошо, Катерина, а из-за такой мелочи даже не думай загоняться, оно не стоит того, чтобы ты плакала. Ты уникальна, и то, что пока ты не совсем понимаешь все человеческие эмоции –абсолютно нормально. У тебя есть я, есть Вильям или малая, мы подскажем так, как сами понимаем ту или иную эмоцию. А сейчас ложись отдыхать, уже первый час ночи, а нам завтра в лицей с утра пораньше. – Аккуратно поднявшись с кровати, Лещинский собрал все провода от ноутбука, забрал его самого, и повернулся к дверям, кидая через плечо: – Спокойной ночи, Воробушек. – Спасибо тебе за всё, Гриша. Я рада, что мы нашли общий язык, – уже с улыбкой произнесла Катя, поправляя постель, после чего прыгнула под одеяло и зевнула в кулак. – Добрых снов. Ответив школьнице на её улыбку, Потёмкин задел локтем выключатель, погружая спальню в темноту, и прошествовал в аппаратную, оставив ноутбук поверх аппаратуры, после чего уселся на разложенный диван и понял, что пару секунд назад чуть не сломал лапу пса, которую было невозможно увидеть в темноте. Но ругаться на Принца сил не было никаких, поэтому историк просто рухнул рядом с массивной тушкой, перевернулся на бок и погрузился в сон, даже не запомнив, как засыпал. Только вот поспать ему не удалось, из сна вырвали сперва не очень громкие, но уже тяжёлые стоны, и окончательно вернули в реальность всхлипы, доносящиеся из спальни. Даже не успев проснуться, понять, кто он и зачем, Гриша скатился с дивана и бросился в соседнюю комнату, подбегая к кровати и задевая рукой ночник на тумбочке. – Воробушек... – он специально не называл её по имени, чтобы девочка поняла, что он не мираж и не сон, когда начал потряхивать за плечо, чтобы разбудить. – Просыпайся, Воробушек, эти просто сон, ты дома, в безопасности. Катя дёрнулась и проснулась слишком резко, и повисла у него на шее, обнимая безумно дрожащими руками, когда уловила знакомый запах и осознала, что она действительно в безопасности. Лещинский в очередной раз за вечер был ошеломлён, но всё-таки опустил свою руку ей на спину, поглаживая, пока школьница окончательно не успокоилась и не отпустила его, падая обратно на подушки. По тому, что она не поднимала взгляда, Гриша понял, что она чувствует стыд и вину за то, что разбудила его, и ещё больше за то, что обняла, а потому ущипнул за нос, пробормотав, что Фогель снова накручивает себя из-за ерунды и встал, чтобы вернуться в спальню, но Катя снова поразила его, когда едва слышно пробормотала, что ей страшно спать в одиночестве. От такого откровения историк даже к полу прирос, не зная, плакать ему или настолько же истерично смеяться. Но решение для него было только одно. Ночник был выключен, а матрас с другой стороны от Кати прогнулся под весом Гриши, когда он лёг, протягивая в темноте свою руку, позволяя этой малышке рядом с собой снова найти его ладонь и сжать, как они однажды уже засыпали вместе. Он всё помнил.

***

Утро не принесло Кате облегчения, потому что в лицей они опоздали, она получила выговор от учителя физики за то, что не потрудилась постучать прежде, чем прервала урок, уронила спустя уже минуту весь пенал на пол и едва не порвала юбку, когда присела собирать всё, что выпало, и едва сдержалась, чтобы не объявить вслух всему миру, что её уже задолбала чёртова жизнь, которая решила поиздеваться с самого утра. Адель наблюдала за подругой молча, впервые видя, чтобы у неё не задалось с утра пораньше, но комментировать из соображений безопасности не стала, зная, что Катя сама ей расскажет, как только физик отпустит их с урока. И с нетерпением ждала окончания физики, потому что у неё самой было, что показать Кате, потому как сегодня это было самым обсуждаемым событием, едва она вошла в лицей, и её не удивляло, насколько сильный шум вызвала новость, которая стала достоянием общественности, больше поражало то, что такая новость существует и уже стремительно разлетелась по всему интернету, стала самой обсуждаемой новостью дня и уже вызвала волну осуждения в немецких СМИ, первая реакция которых появилась незадолго до появления Фогель в кабинете. – Урок окончен, вы свободны. – Наконец прозвучали заветные слова, после которых все выпускники вскочили и начали высыпать из кабинета. – Катя, иди сюда немедленно, – чересчур возбуждено попросила Адель, дёргая подругу к ближайшему окну, после чего протянула ей свой телефон с открытой новостью. – Читай. – Разоблачение педофила, который уже десятилетие растляет и насилует несовершеннолетних девочек, после чего всегда остаётся безнаказанным, потому что папочка всегда отстегивает деньги за молчание. О похождениях Мигеля Шульца рассказала пятнадцатилетняя Лиуза – настоящее имя засекречено в целях безопасности пострадавшей и её чести – которая стала жертвой всего год назад, когда ей едва исполнилось четырнадцать. – Замолчав на полуслове, Фогель подняла глаза на Адель и покачала головой. Она не могла поверить. – Ещё одна жертва, тринадцатилетняя немка, семнадцать лет, и есть самая первая жертва, которая пострадала в десятилетнем... возрасте. Я. Об этом знают только два человека, которые могли добиться выхода этой статьи и этого видео, где три семьи из пяти, указанных в статье, показывают результаты экспертизы. Вильям во Франции, и ему явно было не до сбора информации и поиска. – Аня, – одновременно заключили обе подруги, когда Катерина шокированно опустила телефон Адель, после чего обняла её, прижав голову к её плечу. – Неужто мы победили? Его накажут, он понесёт ответственность за всё, что когда-либо сделал, возможно, после такой резонируюущей статьи перестанут бояться и семьи других жертв из Германии, которым чета Шульцев была не по зубам. – Я... не знаю, но говорят, что из лицея утром он вылетал, как пуля из пистолета, хотя едва вошёл. Возможно, он уже собирает вещички и бежит к папочке, поджав хвост. – Истерично хихикнув, Двоеглазова погладила Катю по спине, – Но... ты в любом случае свободна! Твой гештальт закрыт, ведь эта вся задумка была направлена на то, чтобы эта статья стала резонансом именно в немецком СМИ, чтобы даже в Германии Шульцы больше не смогли себя отмыть. – Чёрт возьми, я не могу поверить в это. Аня молча собирала информацию, добивалась откровения от семей пострадавших девушек, привлекла СМИ и выставила Мигелю Шах и Мат тогда, когда он уже явно торжествовал над тем, что ему удалось сделать из меня изгоя, которому никто не поверит. А теперь весь мир обсуждает статью, которая ну не может быть поддельной, учитывая, что к ней прикреплены фотографии настоящих экспертиз и даже фотография передачи денег отцом Мигеля есть. Это конец для них. – Так, скоро звонок на историю, пойдём скорее. Мне безумно интересно увидеть лицо Григория Александровича, – Ада глянула на наручные часы и потянула Фогель к нужному кабинету. – Вечером обязательно отпразднуем. – Окей. – Легкомысленная, слишком просто разыгранная партия была для Катерины удачей, в которую школьница поверила. Гриша был поражён действиями малой не меньше обеих подруг, а потому весь урок не сводил глаз с Кати и Адель, но они не могли в открытую поговорить, а после урока не было такой возможности, потому что всех учителей лицея собрали на экстренную пятиминутку, но Фогель не расстроилась и пообещала вернуться с тренировки в ледовом на час раньше. И она не обманула, когда уехала на час раньше, чтобы выйти в такое время, когда должна была успеть придти домой раньше времени, где её уже должны были ждать Аня, которая стала героем дня, Гриша, Ада и даже крёстная, которая звонила крестнице в середине дня, чтобы спросить, не знает ли она, что это за статья такая компрометирующая. Но даже в голосе своей второй мамы Катя отчётливо слышала торжествующую насмешку и злорадство над тем, что им наконец всё вернётся. В этот раз пробки были слишком длинные, поэтому Фогель вышла из машины такси и решила сократить через стройку, которую начали ещё в августе и до сих пор не закончили, и она начала превращаться в заброшенную, потому что положили только фасад и первые три этажа прямо на берегу Невы, однако по спине постоянно бегали мурашки, хотя одета в этот раз Катя была тепло, даже сапоги зимние обула. Но уроки самообороны не прошли даром, когда Катерина первым делом зарядила человеку, который неожиданно подкрался сзади, в нос, оставляя небольшой кровавый след, после чего наступила на ногу и хотела резко развернуться, чтобы иметь возможность обороняться, но резкая пощёчина, прилетвшая наотмашь, оглушила и подарила мерзкий привкус металла во рту, и в следующую секунду её уже тащили внутрь. Едва понимая, что она в настоящей опасности, Фогель по памяти открыла окно экстренных вызовов и мысленно отсчитала девятку, стараясь как можно незаметнее ткнуть туда, молясь всем богам, чтобы она действительно смогла войти в вызовы и позвонить, даже не испугавшись, когда резкий мерзкий голос прорезал тишину. – Шах и Мат, идиотка. – Открыв глаза, Катя увидела перед своим лицом Мигеля собственной персоной, с безумным блеском в глазах и тем самым блядским оскалом, который ей всегда хотелось стереть с его лица. – Как и обещал, добро пожаловать в Ад, малышка. Здесь я закончу то, что начал много лет назад и не смог закончить, потому что побоялся последствий. – Иди к черту, больной ублюдок. Я не сдамся. – И она резко дёрнулась, используя свою гибкость и изворотливость, что позволило ей сбросить руку Шульца, которая держала её, после чего она сделала выпад, чтобы нанести удар в бочину, которую этот придурок открыл, но она не рассчитала то, что у него был опыт борьбы. – Идиотка... И уже в следующую секунду Мигель без особых усилий ударил её в плечо, не отталкивая, буквально отбрасывая Катю от себя с такой силой, что она не смогла удержаться на ногах, после чего прилетел удар по ключице, и из глаз школьницы мгновенно хлынули слёзы, а из груди вырвался болезненный крик на ослепляющую вспышку боли. И ещё один, второй, десятый, пока этот монстр не устроился на ней сверху, несколько раз ударив по лицу, рассекая только начавшую заживать бровь, после чего склонился к её лицу. – Надеюсь, ты не забыла, каково это –быть моей, потому что тогда ты умрёшь слишком быстро, но я не дам тебе такой поблажки. – Пальто пало смертью храбрых, и в ту минуту Катя осознала одну простую истину – она проиграла, даже когда изо всех сил старалась дать отпор. Реальность обернулась окончательным кошмаром, когда Фогель выкинула белый флаг и признала себя, наконец, проигравшей. Game over её жизни и, к сожалению, она знала, что не успела сохраниться.