Глава 25

Принц как всегда ждал под дверью с поводком, когда Гриша вернулся из школы. Погладив пса по шее, историк прошёл на кухню, даже не разуваясь, и выпил таблетку от мигрени, после чего вернулся на коридор, цепляя намордник и поводок, и пропустил добермана вперёд. Прогулка не должна была занять много времени, потому как Аня написала, что они с крёстной Кати уже выехали за Адель, а это значило, что у них было около получаса, а не час, как обычно, но и этого Принцу хватило за глаза, ведь в парке не оказалось людей, и Лещинский отпустил его побегать по округе. К дому они вернулись как раз тогда, когда подъехала знакомая белая машина, из которой буквально вывалилась малая, а следом и Стефания с Двоеглазовой. Улыбнувшись девушкам, Гриша подошёл к ним и пропустил вперёд себя в подъезд, сразу же уточнив у Ани, нормально ли она себя чувствует, потому как заметил на её ноге фиксатор для колена. Ответу, что всё хорошо, он не особо поверил, но в присутствии Ады и Стеф настаивать не стал. В квартире он первым делом отправился на кухню, чтобы покормить Принца, а потом уже спросил у всех своих гостей, будут ли дамы пить что-нибудь горячее, учитывая, что уже как неделю погода абсолютно не радовала – постоянные снегопады и мороз. – А где Катя? – спросила Аня, когда обратила внимание, что уже достаточно поздно. – У нас сегодня в планах тренироваться не было. – Она в ледовом, – уклончиво ответил Гриша, не солгав, но и не раскрывая секрет Кати. – Она сказала мне, что хочет сходить на каток, чтобы охладить голову и выкинуть из неё оставшиеся глупые мысли и страхи. – И когда она вернётся? – Стеф сидела, поразительно прямо удерживая осанку для своего возраста, и смотрела на молодого человека, слегка прищурившись. – Уже достаточно поздно и темно, я волнуюсь, даже если птенчик начала брать уроки самообороны. – Согласна, – хмыкнула Адель, доставая телефон, чтобы набрать подруге, но не успела, прерванная неожиданным рёвом телефона. Чужого телефона. – Что это... Катя! Аня, Гриша и Адель мгновенно среагировали, ведь с недавних пор они договорились писать друг другу, чтобы понять, что кто-то в опасности, едва поступит звонок, и бросились к телефону. Лещинский дрожащими руками смог нажать на зелёную кнопку, и его сердце упало, когда он услышал звуки борьбы, а потом глухой удар, как будто кто-то упал, и уже через секунду – пронзительный крик, от которого мурашки упали вниз по позвоночнику. Двоеглазова дёрнулась и отшатнулась, а Ефремова сразу же бросилась за своим смартфоном, открывая приложение для отслеживания, чтобы узнать, где сейчас была Катя. – Чёрт возьми, адрес не определяется. Что это за место? – выругавшись на своё плохое знание Петербурга, Аня повернула телефон к Адель и Грише, показывая, где конкретно горит точка, больше всего их интересующая. – Вот здесь. – Я вызываю ментов, – отозвался Потёмкин, ощущая, что не может припомнить, что за место может быть там, где горела красная точка. – Если будет необходимо, мы просто найдём координаты этого места, они без проблем вычислят, что конкретно там... – Дьявол! Как я могла забыть. Стройка! Это незаконченная стройка, там три этажа всего сделали, даже стены не везде доделали на последнем имеющемся этаже, туда как магнитом тянет молодёжь, которая сидит на игле или просто ищет крепких ощущений, – дрожащим голосом сказала Адель, хорошо припоминая это место, где Игорь однажды покупал наркотики в её присутствии. – Адрес вы и не сможете найти, его не существует, потому что стройку не закончили. – И что нам, чёрт возьми, делать? Просто сидеть, когда я обещал ей, что найду её, что как можно быстрее приду на помощь? Что? – Лещинский едва мог контролировать свою звенящую ярость и бессилие, уже набирая номер полиции. – Если мы не знаем, что за адрес, значит я вызываю этих идиотов с автоматами, но сам иду за ней до их приезда. Я обещал... Отчаяние в голосе Гриши заставило дёрнуться Аню, которая за два шага оказалась рядом с другом и похлопала его по плечу, напоминая о том, что у него есть она и все остальные присутствующие в квартире. А потом Адель вызвалась ждать полицию, после чего она покажет им дорогу на нужный объект, и Потёмкин, наконец, позвонил. И уже спустя десять минут ноги несли его через кварталы и целый район к набережной, которую нужно было обойти, чтобы добраться, наконец, до проклятой стройки. Снег, который бил в лицо, не особо помогал ускориться, мешал видеть перед собой прохожих, поэтому Лещинский несколько раз врезался в тех, кто шёл против снега и видел его, получая в свой адрес порцию ругательств от каждого, кто не подумал, что сильный снегопад мешает обзору, но и это не могло заставить историка сбавить ход, отказаться от его обещания спасти до того, как станет поздно. И страх того, что уже было поздно, коротил мозг, заставлял лёгкие неровномерно качать кислород, вызывая боль в грудной клетке и ужас от осознания, что где-то там сейчас, возможно, уже остывает девушка, которую они не смогли спасти. Он не смог. Но этот страх поглощала и перебивала пугающая, необузданная ярость, которая гнала по венам адреналин вместо крови, давала силы бороться с сугробами, в которые Гриша запрыгивал и шёл, когда людей на дорожках было слишком много и все они, по его мнению, шли слишком медленно, слишком растянувшись, просто слишком.

Поздно. Может быть поздно. Не успеет. Мертва. Одинока. Напугана. Уже сломлена дважды одним и тем же монстром.

Злость. Ярость. Бессилие. Гнев. Неумолимый ход времени, которое не желало замедляться, как бы он ни молил, и страшное осознание, что пошёл не туда. Он оказался на противоположной от стройки стороне, откуда видел недостроенное здание, но до которого не мог добраться, если только не сделает невозможное – научится ходить по воде, как Иисус. Но в такой ситуации даже Гриша понимал, что невозможное действительно невозможно, а потому как с цепи рванул в сторону разводного моста, зная, буквально внутренне ощущая, что если не успеет добраться до второй стороны моста до того, как он поднимется, Катю они больше никогда не услышат, не смогут обнять и показать ей мир, не смогут научить быть подростком со своими мыслями, чувствами и опытом. Оказавшись около моста, Лещинский уже едва мог дышать от боли в боку, но понимая, что отсюда ему предстоит бежать ещё столько же по другой стороне, он принял решение перейти мост, глубоко вдыхая и медленно выдыхая, чтобы привести дыхание в порядок и избавиться от отдышки, а следом и от ножа в боку. За то время, что он бежал на другой берег Невы, снегопад успокоился и теперь с неба медленно падали маленькие пушистые хлопья снега, моментально обращаясь водой, когда достигали пальто, и это выглядело так, как будто Гриша обычный прохожий, который наслаждается моментом и просто куда-то торопится, как и все люди земли. Ведь миру всегда было всё равно, что где-то вот-вот погубят невинную душу, которая расплачивалась за неведомые ей грехи родного отца. «Дети всегда платят за ошибки родителей» раньше казалось чем-то тупым и максимально смешным, потому что, ну с чего вдруг платить должен тот, кого, возможно, на свете ещё даже не было, пока сам не сталкиваешься с этим. Будь то нажитые отцом враги или обозленные любовники матери, будь то долги отца, который спускал все деньги на игры, или матери, которая не знала меру между тем, сколько у неё было и тем, сколько она могла потратить. Но хуже всего, когда дети платили за непосильные грехи – убийства. Потому что в таких ситуациях многие дети своих родителей обречены. Прямо, как была обречена Катерина, пока Гриша бежал по заснеженной набережной, рухнув в сугроб при попытке обогнать очередных улиток, развалившихся на всю дорогу, но который поднялся, игнорируя боль в предплечье, которому было уже на весь мир плевать, лишь бы успел.

Воробушек, умоляю, дыши, хотя бы дыши, когда я найду тебя. Тогда будет не поздно. Тогда я смогу весь мир этому отродью обрушить на голову, чтобы он, наконец, получил то, что заслуживает большего всего на свете. Дыши...

Отыскать вход в здание оказалось той ещё задачей со звёздочкой, и это ещё больше выводило Лещинского из себя, но когда он услышал крики, которые перебивались непонятным шорохом, а затем рыдания и очередные крики, просто побежал на звук. И тогда получилось найти задний вход в здание, там же оказалась лестница, которая не внушала доверия, но которая неумолимо вела туда, где сейчас была Катя, которая отчаянно кричала, уже, с большой долей вероятности, не надеясь на спасение. Она сдалась, потому что монстр, в руки которого ей вновь не посчастливилось попасть, ломал её снова. Адреналин в крови не давал обращать внимания на усталость и безумно гудящие ноги, просто нёс вверх по лестнице, пока Гриша не остановился в дверном проёме, мгновенно разглядев спину ублюдка, а позже и Катю. Под ним. Вспышка ярости толкнулась где-то под рёбрами, но разум отключило тогда, когда после очередного крика Фогель, которая заметила Лещинского, монстр на ней ударил её головой об импровизированный пол. Тело двинулось само по себе, снося Мигеля с Катерины, после чего Гриша несколько раз ударил его по лицу, окончательно ломая нос после удара школьницы. Кровь капала на пол, оставалась на лице ублюдка, окрашивала сбитые костяшки в алый, а потом историк схватил его за грудки и с такой же силой долбанул об пол, с разницей лишь в том, что он не остановился после первого раза. – Я же, сука, предупреждал, что уничтожу тебя, если ты хоть пальцем её тронешь, Шульц. – Прохрипел ему в лицо Лещинский, очередной раз встретив с полом. Смог остановиться Потёмкин только в тот момент, когда со стороны Фогель послышались сдавленные, явно невыносимо болезненные стоны. Взгляд Гриши мгновенно метнулся в ту сторону, он спрыгнул с Мигеля и на полпути к Кате услышал звуки сирены. Полиция здесь. Мигель будет наказан за все грехи, которые совершил. Правда, историк остолбенел и замер на середине пути, уставившись на то зрелище, которое наконец в полной мере предстало перед глазами. Она лежала на полу, обездвиженная, с небольшой лужей крови под головой, в полуразорванной школьной рубашке, в рваных колготках, школьная юбка была расстёгнута и на честном слове держалась буквально на выступе тазовых костей. Но больше всего сделало больно её лицо. Бровь и губа были разбиты, правая сторона лица из-за этого кишила кровью, на виске и скуле уже начали выступать синяки. Мозг в очередной раз закоротило, но вернуться и закончить с Мигелем не позволили вооружённые сотрудники полиции, которые ворвались на второй этаж с автоматами в руках, и Стефания, которая бежала за ними вместе с Двоеглазовой. Силовики вздёрнули пушки на Гришу и на Шульца, который принял полусидячее положение с помощью недостроенного окна, не понимая, против кого они должны действовать. Поняв, что Гриша с большой долей вероятности под аффектом, Стефани взяла дело в свои руки и указала на Мигеля, напоминая, что она крестная мать пострадавшей, а потом указала на избитую крестницу, после чего бросилась к ней вместе с девушкой в форме, которая, кажется, тоже имела медицинское образование. – Гематома на затылке, ОЧМТ, предположительно перелом левой ключицы, множественные синяки и ссадины, бровь, судя по количеству крови, придётся зашивать, – голос Вагнер дрогнул, потому что вид избитой крестницы навеял воспоминания из прошлого, которые делу не помогли, поэтому их нужно было откинуть, потому что теперь она нужна будет своей крестнице. – Ей необходима экстренная помощь. Пусть врачи скорой поднимаются, спасибо вам за оперативную работу. – Не благодарите нас, пожалуйста, это наша работа, и всё равно мы не успели. Девушка пострадала. – Совсем ещё юная девица посмотрела на Стефани с сожалением, после чего удалилась к коллегам, предварительно вызвав бригаду врачей наверх. – Что у нас? – Пострадавшая — Фогель Екатерина Алексеевна, семнадцать лет, учится в лицее неподалёку, была изнасилована нападающим много лет назад и, судя по её внешнему виду, снова могла испытать то же самое. Арестованный — Мигель Шульц, двадцать два года, имеет целый послужной список, думаю, экспертиза выявит под его ногтями все необходимые улики, а также пострадавший, написал заявление против свидетеля. Свидетель и ещё один нападающий — Лещинский Григорий Александрович, двадцать три года, учитель истории из того же самого лицея, где учится пострадавшая. Его, я думаю, завтра к обеду отпустим из изолятора из-за состояния аффекта, потому что превышение самообороны налицо. – Но ведь превышение самообороны там буквально минимальное, в худшем случае нос сломан. Не нам судить, короче, Рома, поехали в отделение. К пострадавшей завтра наведаемся, сегодня она вряд ли даже в себя придёт. – Мужчина в форме, который занимался протоколами, кивнул, пропуская мимо них медиков. – Спасибо за сотрудничество, Аделия. Благодаря Вашей ориентации в Петербурге, Ваша подруга будет в порядке. – Спасибо, майор. Что будет с Григорием Санычем? За что его вообще арестовали? – бесцветным голосом спросила Двоеглазова, наблюдая за тем, как Катю укладывают на носилки и начинают выносить из здания. – Она сойдёт с ума, если узнает, что его арестовали. Он и Вильям много для неё сделали. Хочу в случае чего её успокоить. – Вообще он сейчас пройдёт по статье превышение самообороны, либо мы отпустим вашего рыцаря из-за действия в состоянии аффекта, или исправительные работы в течении года. На реальный срок он вряд ли набил будущего подсудимого. Будьте здоровы, девушка. Ада кивнула ему и понеслась вниз по лестнице, чтобы догнать Стеф. Когда она выбежала из здания, крестная Кати обнаружилась около дороги, разговаривая с врачом скорой. Когда он сел в машину и та отъехала от стройки, а за ними в машину полиции погрузили Гришу и Мигеля, Аня и Адель молча и устало смотрели на удаляющийся автомобиль. – Ласточка слетит с катушек, если узнает, что Гришу арестовали, – повторила свои слова Адель, усаживаясь в знакомый белый пежо. – Я сама сейчас с ума сойду. Я так боялась за неё... С ней же всё будет хорошо, правда? – Будет, Ада. А за Псину не волнуйся, сейчас я завезу вас домой и сразу поеду в участок, куда его увезли. Моя семья вмешается. Завтра в течение дня он должен быть дома. – Аня завела машину и глянула в зеркало заднего вида, вымученно улыбнувшись им. – Я, по крайней мере, очень постараюсь сделать это. – Анечка, ты только не засиживайся там, прошу тебя. Тебе тоже необходим отдых после всего этого, я буду ждать тебя дома. Кстати, Адочка, не хочешь сегодня остаться со мной, а завтра мы заберём птенчика из больницы? – А можно, я вам обеим не помешаю? – Вагнер видела, как оживилась подруга Катерины после такого предложения, и поняла, что совсем не зря предложила. – Вернусь обязательно, а ты, Адель, не помешаешь. Ляжешь на мою кровать, а потом я присоединюсь, когда вернусь из участка. Дорога до квартиры Вильяма заняла двадцать с лишним минут, учитывая, что им повезло не застрять в пробках, но, как только Двоеглазова и Вагнер вышли из машины, пежо отъехало от подъезда и вновь скрылось за поворотом. Вырулив на основную дорогу, Ефремова сразу же достала телефон и набрала Вильяма. Спустя бесконечное количество гудков трубку сняли и оттуда послышалось усталое, практически заспанное: – Слушаю тебя, Аня. – Катя в больнице, Гриша и Мигель Шульц арестованы. – На том конце резко замолчали, а потом послышался едва различимый шорох, а за ним уже откровенный шум, из которого Анна сделала вывод, что Вильям либо встал откуда-то, либо наоборот, начал садиться, но не мешала ему. – Я уже в пути в участок. – Насколько всё плохо? – По голосу Вильяма было понятно, что у него случился сдвиг не в ту сторону воспоминаний, и это сделало Ефремовой больно. – Ань, не молчи, пожалуйста. – А, да, извини. Что там с Гришей, я узнаю только тогда, когда доберусь до участка, а вот Катёнок с целым букетом. Твоя мама предположила перелом ключицы, у неё раскроен череп, придётся шить голову, ещё бровь, разбита губа, боюсь представить, сколько завтра будет синяков и ссадин, с большой долей вероятности сотрясение, учитывая, что Гриша успел упомянуть, когда его вели мимо меня, что Катю приложили головой об бетон. Прости, Вил, но я думаю, что тебе будет легче, зная, что я говорю тебе правду, чем если я начну юлить и недоговаривать, чтобы тебе было легче. – Да, ты совершенно права. Так, подожди, Гриша в участке? А он там что забыл? Ласточка не простит себе, если этого идиота осудят. – Моя семья собирается вмешаться, если его не выпустят за действия в состоянии аффекта. Сейчас мне нужно просто узнать, что происходит, за что арестовали и как планируют действовать. В крайнем случае завтра утром к делу подключится мой отец, и Гриша к вечеру будет дома, не волнуйся за него, просто Мигелю лицо поправил. И то, чисто сломал нос. Я больше удивлена тому, что он его не убил. Сомневаюсь, что Псина на это способна, но глаза его горели бешенством и яростью, когда его вели к машине. – Резко вдохнув, Аня зажмурилась, пытаясь удержать в руках контроль, но Вагнер вновь поразил её своей внимательностью к ней, потому что в ту же секунду спросил: – Как ты? Тебе, кажется, тяжелее всего сейчас. Твой лучший друг в ближайшее время может уехать на уикенд в ПВЗ, а девочка, которую ты уже полюбила и старалась учить защищаться, в больнице. Кошмар случился, реальность окунула нас от души так в ледяную воду. Мне жаль, что меня нет рядом, Аня. – С той стороны было слышно, что кто-то подошёл к Вильяму, и тот тихо, кажется, послал человека восвояси, хотя на самом деле подходила коллега, которая работала во Франции секретаршей, чтобы она передала новости из России Фогелю. – Я волнуюсь за тебя, уже и так достаточно поздно, отдохни хотя бы чуть-чуть, Аня, пожалуйста. Гриша и тем более Катя будут совсем не рады, если ты будешь помогать им в ущерб себе. Как мама? – Я в шоке, но, как и в любой критической ситуации, звенящая пустота в голове. Это помогает мне сейчас. Я чувствую себя так, будто за минуту разгрузила несколько сотен тонн всякой херни из вагонов, но готова сделать всё возможное, чтобы выпустить Гришу, а потом заеду в больницу и узнаю, в каком состоянии Катёнок и попрошу, чтобы завтра её готовили к выписке, она будет восстанавливаться дома, под наблюдением крестной и нас с Псиной. А за маму не волнуйся, Вильям, она у тебя крепкий орешек. Когда они ворвались на стройку, Гриша безумно таращился на избитую Катю и не мог вообще ничего ответить силовикам, твоя мама взяла дело в свои руки.. Но этот ублюдок Мигель написал ответное заявление на него, видимо думает, что если он сядет, то и Гришаню за собой прихватит. Так что да, Стефани в порядке. Я отвезла их с Адой к тебе, сегодня мы будем ночевать все вместе, так будет легче справиться с шоком. – Ощущение, что Вил переживает за неё, вызвало улыбку и приятное тепло под рёбрами, как в тот день, когда он застал угрозы Артура и непечатным языком довёл до сведения, как нужно общаться с дамами, а потом забрал её из того ресторана и они катались на ягуаре практически до рассвета, – Нет, правда, всё... Неплохо. Катя жива, в любом случае поправится и переступит через весь тот кошмар, которому её подверг Шульц, а Гриша будет свободен, как лист на ветру. Мы, кстати, на каникулах зимних собираемся в Прованс, я хочу свозить Катёнка и Аду на свою родину, как ты смотришь на то, чтобы вырваться хотя бы на недельку и провести время с нами? – Идея шикарная, Ань, но я не знаю, что будет завтра, так что пока ничего не могу обещать. Но если Фогель узнает, что Катя хочет слетать с тобой, думаю, он и сам отправит меня с ней, чтобы я следил за ней в чужой для неё стране. Держи меня в курсе, пожалуйста, сегодня мы вряд ли спать ляжем, через две недели уже будем запускать процесс поглощения, работы колоссально много, так что смело звони. После таких новостей я даже не буду выключать звук, чтобы слышать звонок. – Бычок, не забывай отдыхать, пока ты там, пожалуйста, ты нужен... Нам, да, здоровый. А этого не будет, если ты не перестанешь забывать про отдых. Твой организм в какой-то момент просто не выдержит. Ты же знаешь это? – тихо попросила Фрикашина, аккуратно поворачивая на нужную улицу. – Знаю, Красавица. Прекрасно знаю, и то, что ты волнуешься из-за моего трудоголизма, знаю, но сейчас я больше, чем когда-либо, нужен Алексею. Как только мы начнём поглощение, работы станет в разы меньше, тогда мы и отоспимся все, а пока что приходится ночевать в офисе. – Усталость в голосе Вильяма поднимала в Ане волнение, ведь за те несколько недель, что они жили вместе, она вроде как смогла начать учить этого человека отдыхать, а теперь он мог снова вернуться к режиму работы нон-стоп, и это могло привести к деградации уже имеющегося успеха. – Не молчи так долго, пожалуйста. Обещаю, как только работы станет меньше, я начну отдыхать. Не хочу, чтобы твои старания пошли прахом. – Я верю тебе, Бычок. Спасибо, что волнуешься за меня, но правда, я в порядке, так что не трать на это свои силы. И за Катю не волнуйся там слишком сильно, ладно? С ней всё будет хорошо, мы двадцать четыре часа будем рядом, как и Стефани, у которой медицинское образование. Я буду звонить тебе каждый вечер, чтобы рассказать, как Катёнок и, если она не будет спать, давать пообщаться. Её телефон разбился, когда Мигель толкнул её. Но это и к лучшему, ни к чему ей видеть все эти новости и фарс, который поднялся вокруг семьи Шульцев. – Аня целенаправленно не стала говорить ему о том, в каком виде его маленькую подопечную вынесли медбратья, понимая, что именно хотел сделать Мигель, но также осознавая, что Вагнер может плюнуть на всё, включая Алексея Фогеля, и вернуться в Россию ради Кати, а такой исход сделал бы девочке только хуже, это Фрикашина знала очень хорошо. – Постарайся сегодня хотя бы подремать, Вил, а я уже подъехала к отделению, созвонимся завтра. Лёгкой работы. – Обязательно позвони мне, когда проснёшься, я буду ждать новостей. Обещаю хотя бы постараться отдохнуть сегодня в ближайшем перерыве, – ответил Вильям, и звонок завершился. И это было очень вовремя, так как Ефремова как раз остановилась около входа в здание участка. Куда её не хотели впускать, пока один из них куда-то резко не ушёл и не вернулся уже спустя минут пять, велев пропустить её внутрь и выслушать. И, когда Ане сказали, что в течение суток её друга выпустят, если за него внесут залог, успокоилась и узнала, какая должна быть внесена сумма и когда. Получив все нужные данные и узнав, что максимум, который может случиться с Гришей – исправительные работы в районе одного года, потому что врачи не признали травмы Мигеля даже средним вредом здоровью, пообещала, что уже завтра утром принесёт квитанцию о внесении залога, и отправилась в больницу, радуясь, что когда появились медики, она узнала, какая больница дежурила. Дежурная медсестра сообщила, что у Кати перелом ключицы, голову и бровь пришлось зашивать, что у девочки сильное сотрясение и гематома, размер которой не получилось определить, но в целом опасность заключалась в том, что она теряла кровь, пока не прибыли медики, но и с этой стороны всё обошлось. А потом добавила, что огромное количество синяков по всему телу, особенно на бёдрах и талии, и согласилась провести Аню на следующий день к главврачу, чтобы решить вопрос с тем, чтобы забрать её для лечения дома под ответственность крестной. Когда здание городской больницы оказалось позади, а до стоянки было пару метров, вновь пошёл снег, который кружил в свете фонарей больницы и мягким покрывалом накрывал землю, и почему-то именно в ту секунду Ефремова ощутила, насколько сильно она скучает по родной стране, по любимым стенам особняка их семьи в Провансе и бескрайним полям вокруг. Никто из её семьи не мог даже догадываться, чем обернётся её поездка к другу в Россию, а теперь участвуют в жизни Гриши, чтобы завтра Лещинский уже был дома, преимущественно потому, что Аня знала, какие условия в русских пунктах временного заключения и, тем более, во временных камерах, где сейчас был близкий для неё человек. Вздрогнув от порыва ледяного ветра, который забрался под полы расстёгнутого пальто, Фрикашина покачала головой, опускаясь в салон любимой машины, подаренной отцом, и отправилась кататься по Питеру, как совсем недавно они ездили с Вагнером. Она уже чётко осознавала, что ей не всё равно на быка Фогель, все-таки, она уже не была подростком, который истерично отнекивается от зарождения симпатии, и поэтому было тяжело. Аня навсегда, кажется, запомнила, что пришлось пережить Вильяму, высекла строчку той самой песни прямо под сердцем, чтобы не забыть – ты показала мне, насколько драгоценна жизнь – которая показывала, как сильно он любил свою маленькую дочь, которая оказалась пешкой в ужасной игре. Это знание делало больно, потому что ей не хотелось выглядеть в глазах Вагнера, как идиотка, которая пытается навязаться и вклиниться, как будто так просто снять с души клеймо плохого отца и зарубцевать такие раны. Да и не было у Фрикашины проблем с тем, чтобы понять, насколько бычок зациклился на прошлом и не готов доверять снова, а тут она такая: «Привет, дорогуша, я свалилась тебе, как снег на голову, так что ты это, давай, переставай хандрить уже из-за того, что прошло, пора что-то менять». Для неё это даже в мыслях звучало и выглядело ужасно. Но оно было, и остановить свою заботу и волнение, направленное на этого конкретного человека, который не умел себя ценить, не получалось, потому что Аня не хотела её останавливать. Даже если в итоге эта привязанность вела в тупик. Ближе к пяти часам утра она подъехала к подъезду и тихо вошла, ещё с дороги обратив внимание, что в квартире не горит свет, а значит обе обывательницы смогли заснуть. Как призрак прокравшись в комнату, Аня обратила внимание, что у Адель красные глаза, и сердцу больно стало от осознания, что она плакала. И заснула, видимо, совсем недавно. Аккуратно переодевшись в пижаму, Ефремова юркнула в кровать, и практически сразу сон настиг её, когда вся усталость сегодняшнего вечера упала на плечи.

***

В больницу решено было отправить сразу Стефани, с которой очень попросилась Адель, а в участок – Ане. За ночь Ефремов уже поспособствовал тому, чтобы залог оказался на нужном счету и его практически сына выпустили, поэтому проблем с тем, чтобы забрать его, не должно было быть, но были, потому что какой-то идиот накосячил с бумагами, и эта ерунда неоправданно на долго растянулась. Однако Стеф повезло больше, бумажная волокита быстро закончилась, крёстной позволили занести крестнице целые вещи, чтобы вид порванных вещей не возвращал её к кошмару прошедших суток, и уже в районе обеда Вагнер с Двоеглазовой привезли её домой. Но не тот, про который едва идущая Катерина подумала, и это сразу же её напрягло, но сил с таким количеством травм и сотрясением не было от слова совсем, поэтому звуки из горла так и не вышли, даже тогда, когда крёстная завела её в ванную в квартире Вильяма. – Залазь, Птенчик, сейчас придётся приклеить к твоему гипсу большое количество пищевой плёнки, потому что нельзя его мочить, но тебе необходимо помыться, я тебе помогу, не волнуйся. Примем с тобой душ и пойдём спать, хорошо? – Фогель посмотрела на крестную и покачала головой, давая понять, что против. – Что именно «нет», солнце? – Я очень устала, мне плохо и очень больно, рука очень сильно болит, можно мы просто быстро помоем голову, потом ты меня быстренько сполоснёшь водой до места начала гипса, и мы пойдём в комнату? – Охрипший, по-прежнему как будто чужой голос пугал даже саму Катю, которая совершенно не привыкла слышать от себя такие звуки, и это было одной из причин, почему школьница старалась не разговаривать. – Пожалуйста. – Хорошо, Катенька, залазь, сейчас я принесу специальную штуковину, чтобы помыть тебе голову и не навредить гипсу, – Вагнер аккуратно погладила Фогель по макушке и через пару минут вернулась со специальной насадкой, которая закреплялась на плечах и никак не позволяла намочить ничего, кроме головы, и уже в скором времени начала мыть голову, каждый раз порываясь прекратить, когда Катерина заплакала от ужасной боли. Как ни крути, а гематома и шов на голове явно не давали очень приятных ощущений, но всё-таки с душем в течение часа было покончено. – Что тебе принести из одежды? – Что угодно, – меланхолично отозвалась Фогель, сидя на бортике ванной в полотенце, устало прикрыв глаза. Она вновь перестала ощущать холод, просто тотальное ничего, кроме ощущения острой боли под гипсом и ужасно ноющего затылка. И волнения. Всепоглощающего, забирающего у неё последние силы, которые нужны для борьбы, нужны, чтобы не позволить душе окончательно умереть снова, закапывая тем самым все те старания, которые приложили все те люди, которые оказались рядом несколько месяцев назад. В больнице у неё снова случился сильный приступ от прикосновения врача, потому что тело вспомнило всю принесённую ему боль, когда Мигель вновь попытался сделать то, что уже делал. И с тех пор в душе поселился страх, что её прогресс в контроле этого всего сойдёт на нет. – Крёстная, я вижу, как вы переглядываетесь с Адой, причём ещё с самого вашего появления в больнице, – начала в какой-то момент Катя, опускаясь на кровать Вильяма, смотря сквозь подругу и тётю. – Что происходит и где Аня с Гришей? – Ласточка... – Двоеглазова и Вагнер вновь переглянулись, они договорились не рассказывать ей правду, пока не поступят новости от Ани, но подруга не могла соврать, поэтому присела на край кровати и взяла Фогель за руку. – Гришу арестовали за нападение на Мигеля. Но... – Как? Когда? Дева Мария, что он наделал? Это неправда, ты врёшь... Они же с Вилом обещали. – Катя посмотрела на Адель и её глаза заметались, слёзы потекли по щекам, и Адель обняла её, поглаживая по спине. – Врёте... Где Гриша? – Я здесь, Воробушек. – Такой же уставший, но уверенный голос, те же мягкие изумрудные глаза, в которых до конца так и не прошла ярость, и тёмные синяки под глазами, означающие, что он не спал, пока находился в камере временного содержания. – Здесь. Фогель дёрнулась и вскинула на него заплаканные глаза, с недоверием наблюдая, как он медленно отрывается от дверного проёма и подходит к ней, а потом ахает от удивления, потому что Лещинский опускается прямо перед острыми коленями на собственные, упираясь лбом в её влажные оголённые колени, и через пару секунд, когда их оставляют наедине с подачи Ани, тихо произносит: – Прости меня, Воробушек. Прости меня. Я прекрасно помню, что обещал тебе, но, чёрт подери, когда этот ублюдок у меня на глазах ударил тебя головой об бетон, уже не думал ни о чём другом, кроме того, чтобы тебя защитить. – Горячее дыхание обжигало колени не хуже, чем слёзы, которые в очередной раз начали жечь глаза, но Катя слушала, застыв в том положении, каком была за секунду до этого. – Я искренне прошу у тебя прощения. – Идиот. Ты грёбаный идиот, Гриша. – Вновь заливаясь слезами, Фогель начала лупить его здоровым кулаком по спине, как будто это могло избавить её от ощущения вины, которое рухнуло на плечи, а злость как будто бы могла стать сильнее небывалого облегчения от того, что его выпустили и теперь он стоит ради её прощения на коленях, хотя до этого никогда его не просил, только у Ефремовой несколько лет назад. А потом просто обняла его этой здоровой рукой за шею, когда историк поражённо посмотрел на неё, потянувшись, чтобы вытереть мокрые красные щёки. И почему-то ликовала в душе, потому что, спустя долю секунды, колебания отошли на десятый план, и большая тёплая ладонь легла на талию, согревая холодную кожу. – Я никогда тебя не прощу, я же тоже обещала... Но спасибо, что нашёл меня. Ты правда меня нашёл... Я видела тебя, ты дал мне понять, что я ещё не проиграла. Но потом, правда, ослепляющая боль и полная темнота. Я никогда тебя не прощу, ладно уж, если тебя осудят на тюремное заключение. Исправительные работы я ещё смогу как-то пережить, но не срок. Я чуть с ума прямо сидя тут не сошла, когда мне Ада правду в лицо кинула. – Я знаю, Воробушек. Слышал, потому что мы вошли как раз в тот момент, когда твоя подруга рассказала тебе. Но я на самом деле не хочу раскаиваться за то, что избил его, потому что это наименьшее из того, что мне хотелось сделать с ним, когда я увидел твою кровь там. – Какое-то время спустя он отпустил Катю, сдвинув брови к преносице, и взял её за руку, а потом потрогал колено. – Ты безумно холодная, Катя. Прошу тебя, ложись под одеяло и попробуй поспать, а мы пока съездим в магазин и купим покушать. А вечером мы с тобой поедем домой, хорошо? – Ты не должен был рисковать тюрьмой из-за меня. Глупый Гриша, – пробормотала Фогель, но его растерянность во взгляде заставила молча поднять ноги на кровать и аккуратно опуститься на подушку, – Мы ведь обязательно поедем домой, правда? А если ты исчезнешь, как только я закрою глаза и позволю себе заснуть хотя бы ненадолго? – И я рисковал бы в каждой из мультивселенных, которые предлагали бы такой вариант, – тихо пробормотал историк, укрывая Катерину тёплым одеялом, после чего аккуратно спрятал и её ледяную ладонь под него, устало улыбнувшись. – Я не исчезну, Воробушек. Не в этой жизни. Мы чуть тебя не потеряли, я не успевал, мог опоздать. Тебя могли убить, и теперь мы все хотим с лихвой взять то, что можем от этой жизни и показать тебе, наконец, что такое настоящая жизнь. – Пожалуйста, будь здесь даже когда я проснусь, иначе я сойду с ума, – попросила Катя, и напряжённый обессиленный организм стремительно забрал её в тёмный, тихий сон, в котором её не мучили ни кошмары, ни счастливые, насколько это возможно, сны. А Лещинский ещё около получаса стоял в дверях и смотрел на бледное побитое лицо Кати, на разгладившиеся черты, и ощущал, как щемит в груди. Её слёзы едва не остановили пульс, а её «ты же обещал» вонзило осиновый кол в сердце и теперь оно кровоточило. Больно. Ощутимо. Напоминая, что оно, вообще-то, есть. Ещё по пути из участка случился такой безумный диалог, от которого Гриша никак не мог отойти, потому что вновь на поверхность всплывало проклятое «почему?». И теперь оно было направлено не на вопросы к Кате, а к самому себе, к своим реакциям, к своим изменениям. И вот он снова делает чертовски странные вещи, когда следовало уйти ещё полчаса назад. – Гриша, поехали. – Когда на спину легла маленькая ладонь, Потёмкин едва до атмосферы не взлетел, дёрнувшись вперёд и встретив ногой дверной косяк, сжав зубы, чтобы не рассказать Ане всё, что он о ней подумал. – Извини, не думала, что так тебя напугаю, ты же всегда слышишь, как кто-то подходит. Гриша посмотрел на неё, точнее ощущалось это, как немая угроза казни, и поковылял на кухню, чтобы попросить у матери Вильяма что-нибудь холодное. Вагнер осмотрела ногу, сообщила Григорию, что он максимальный лох, но все-таки сжалилась и нашла в морозилке кусок фарша. Картина маслом – историк и брикет фарша на мизинце. Но и облегчить боль спокойно не получилось, потому что он всеми фибрами души ощущал взгляд Ани, упёртый ему прямо между лопаток. И в голове звучали её слова:« Я же вижу, как ты на неё смотришь». И прямо выть хотелось, как волк на луну, потому что он сам не знает, как смотрит. Нормально смотрит, как человек на человека, но красноречивый взгляд Ефремовой всю дорогу сюда сообщал, что то ли он идиот, то ли лыжи не едут и всё-таки он идиот. Третьего ощущения Аня ему не дала, пришлось довольствоваться тем, что имелось. – Куда едем? – Спросил он, когда боль немного отступила, и они вернули фарш в морозилку. – Нужно обязательно взять мороженое с орехом и шоколадом. И киндеров набрать. – В торговый, где мы были, когда покупали Катёнку вещи. – Отозвалась Фрикашина, натягивая сапоги. – Зачем оно тебе? – Это не ему, мороженое с орехом это любимое у моей крестницы, киндеры, на моей памяти, Катерина тоже очень любит. – Вмешалась в разговор Стефани, накидывая пальто и открывая входную дверь, чтобы освободить немного места в коридоре. – Птенчик будет рада, что ты помнишь об этом, Григорий. – Да-да, Гришаня. Ей правда будет очень приятно, что ты помнишь про такие мелочи, которые не каждый человек в голове носит. – Заговорщицки согласилась Аня, когда они выходили из дома. – Интересно, ты помнишь, какое моё любимое мороженое? – Прекрати это, малая. Я просил тебя не нести абсурдные вещи ещё в пути сюда, – резко сказал Лещинский, ощутив, как что-то с максимальным протестом дёрнулось прямо под рёбрами. – Ты не ешь мороженое, разве нет? – Ванильное. – Легко закопала его Ефремова, легко пожимая плечами. Ей, как стороннему наблюдателю, уже давно всё стало ясно, и сейчас она просто убеждалась в своей правоте, понимая, что этот упёртый баран, кажется, все пять стадий принятия пройдёт, пока примет то, что есть. – Да не делаю я ничего, просто мне очень приятно видеть, что мой лучший друг меняется и так заботится о девочке, которой не повезло с родителями и детскимм травмами. Стефани начала подрагиввть от смеха, прикрыв губы рукой, потому что за полвека прожитых лет уже без каких-либо трудностей понимала, что человек заинтересован в другом, и сейчас без прямого текста от Ани понимала, к чему она клонит и что это, в общем-то, был стёб. Правда Гриша вновь прикинулся дураком и принял её слова за чистую монету, бросив только, что ему ещё в самом начале было жаль её, да и тема таких родителей для него немного болезненная, если напоминать Ефремовой, что его мать бросила, когда ему едва исполнилось четыре. На том попытки Мальвины натолкнуть друга на единственный верный ответ на интересующий его вопрос закончились, и дорога в магазин прошла хорошо и весело, потому что Вагнер рассказывала о том, каким неуклюжим был Вильям в детстве, о том, как он попал не в ту компанию и как она продолжала его любить и принимать таким, и с улыбкой поведала Ане, что умрёт спокойно только в том случае, если её сын отпустит прошлое и поймёт, что счастье есть и его нужно брать в руки и держать. Крепко-крепко, чтобы не убежало. А вот в магазине Лещинский мороженое выбирал с какой-то маниакальной тщательностью, как будто все эти ведёрки были отравлены по меньшей мере, выбрав одно единственное, которое по мнению Ани ну вот совсем ничем не отличалось от всех тех, которые её друг забраковал. И ещё больше её глаза полезли из орбит, когда Гриша взял аж две упаковки шоколадных яиц, и едва сдержалась, чтобы не пошутить, зачем ему столько, если свои пока есть. И сразу была видна разница между мужчиной в магазине и женщинами, потому что в их корзинках были всевозможные овощи, фрукты, соки, мясо и заправки, а в руках историка только сладкое и несколько пачек чипсов для самого себя. А потом он всучил малой карту и ринулся в середину продуктового и прибежал спустя пару минут, успев буквально в последний момент, кинув в общие покупки два пакета сладкого какао. – Что ты смотришь на меня, как на идиота полоумного? Воробушек его обожает, все мои запасы этого чудесного напитка закончились, подумаешь, вспомнил в последний момент. – Фыркнул историк, быстро разгребая покупки по пакетам, резко дёргая их вверх, чтобы добежать до машины и не надорваться. – Займись лучше полезным делом, забери киндеры, мне уже некуда. – Да нет, ничего. – С ещё большим смешком сказала Аня, все-таки забирая киндеры и предлагая Стеф поменяться, чтобы забрать тяжёлый пакет, но успокоилась, когда женщина сказала, что не инвалид на руки и может донести пару пакетов до транспорта, мол, всю жизнь же без мужа обходилась. – Как это некуда – а в зубы? – Ань, если ты не перестанешь, я дам тебе в них, честное слово, – застонал историк, закатывая глаза и закидывая все пакеты на заднее сиденье, нарочито громко хлопнув дверью. – Арбузер, кошмар просто. – Как ему отдавать крестницу будем? Ужас какой, а если он её съест? – Подхватила Стефания, театрально покачивая головой. – Ужас. – Сука. – Гриша резко остановился перед передней дверью и злобно уставился на обеих женщин. – Я вообще-то здесь, и я это слышу. – Ути-пути, арбузер разозлился. Я Кате на тебя пожалуюсь, тогда посмотрим, кто тут босс, Псина. – Пожала плечами Фрикашина, усаживаясь за руль, предварительно передав киндеры на колени Вагнер. – Садись или пешком пойдешь. До квартиры Вила дальше, чем до твоей. Имей в виду. Делать было нечего, поэтому он опустился на соседнее сиденье и до самой квартиры Быка ехал, издавая злобное сопение, пока Ефремова за рулём открыто смеялась с того, что он вёл себя, как маленький ребёнок. А он просто таким образом защищал себя от своих же изменений, которых боялся, которые приносили в жизнь много лишних тяжёлых мыслей, которых раньше не было, и которые превращали его в такого человека, которых Гриша всю жизнь считал слабыми, потому что его отец был таким. Добрым, заботливым, всё готов был отдать другим, и в конечном итоге умер никому, кроме двоих своих сыновей, не нужный. Психологическая травма родом из детства, которая укоренила в его голове чёткую мысль, что доброта и забота о других – слабость. Мысль и вера, которая была с ним около двадцати лет, возможно, чуть меньше – он не помнил, с какого момента его эмоции, включая сострадание, выключились. Ему было так хорошо жить, ничего не парило лишний раз, кроме здоровья брата и удачной реабилитации Ани впоследствии. А тут с ноги врывается семнадцатилетняя девушка, которая просто своим появлением пронеслась безумным катаклизмом по принципам, по всем замкам и барьерам, пробуждая и оживляя то, что по его мнению, уже давно было мёртвым. И не то чтобы Лещинский жалел о том, что Катя появилась в его жизни, нет, так бы он ни в одном диалоге не сказал. Просто ему не нужны были пугающие изменения и какая-то нелепая мысль, что он превращается в не пойми кого просто потому, что эта раненная прошлым школьница чертовски прочно проникла в мозг. И, кажется, не только туда. Намёки Ани для него были не прозрачными, а буквально очевидными, он понимал, к чему она клонила и в дороге к Вильяму, и в магазин, и даже сейчас, и знал, что малая тоже хорошо понимает, что Гриша правильно их истолковывает и от того начинает злиться. Но его раздражало и злило не это, а то, с какой уверенностью она заявила ему, что его «болезнь» – очевидна. Как будто могла залезть в его голову, пройти жизненный путь в его шкуре, теле и с его мыслями и взглядами на жизнь. «Любовь – слабость» – кредо, с которым он жил, а тут, пусть и лучшая подруга, с места заявляет, что он влюблён в малолетку по его взглядам, которые до этого никогда его не интересовали, да ещё и подшучивает, что Катя его младше всего-то на пять лет. Мол, какая ж это разница в возрасте, опуская тот момент, что этой «разнице» ещё даже восемнадцати нет, чтобы даже задумываться – комфортная у них разница или же нет. Но в этом вопросе у них с Ефремовой всегда была пропасть. Он никогда не стал бы рассматривать в качестве пары несовершеннолетнюю девушку после своего совершеннолетия, Ане же всегда было всё равно и для неё было важно, как к ней относится партнёр, слышит ли её и есть ли им вообще, о чём говорить. На невообразимо поразительном автомате выйдя из Пежо, историк едва не забыл про пакеты, которые Фрикашина и Стеф набрали для себя домой, но все-таки немного перестроил маршрут и в квартиру они вошли со всем, что было задумано. И слух Гриши приковали стоны, заставившие буквально за секунду оказаться в спальне, где они оставили Фогель. Он сразу понял, что это за звуки. И ярость вновь удушающими языками поднялась из глубины души, потому что Мигель даже после того, как, наконец, окончательно исчез из её жизни, оставил свой след. Эти ужасные кошмары вернулись. И что-то подсказывало всем троим, кто в комнате оказался, что это одно из самых безобидных проявлений очередного покушения этого человека. – Малая, неси холодную воду. – Скомандовал Потёмкин, опускаясь на колени рядом с кроватью, начиная осторожно потряхивать беспокойную Катерину. – Воробушек, давай, мы здесь, иди к нам... Это всё ложь. Боли нет, больше нет и никогда не будет. Просыпайся. Стефани вышла из спальни следом за Аней, чтобы найти в своей сумке сильное успокоительное, которое как нельзя кстати привезла из Германии, чтобы отдать эти шипучие таблетки Грише, доверяя ему дозировку больше, чем крестнице, которую подвергли очередному слишком сильному душевному потрясению. Вернулись девушки одновременно, когда Катя уже не спала, обезумевшим напуганным взглядом критично оглядывая пространство, но при этом, к удивлению обеих, крепко вцепившись в руку Лещинского. Ефремова отмерла раньше Вагнер, шагнув к кровати, чтобы присесть на край кровати, и протянула Фогель стакан с действительно ледяной водой. – Держи, Катёнок. Как ты себя чувствуешь? – Гриша помог школьнице сесть, после чего поднялся и придержал ей стакан, при этом отвернувшись куда-то в другую сторону. По-прежнему что-то пытался себе доказать. – Ты немного отдохнула, если хочешь, мы сейчас тебя оденем и я отвезу вас с Псиной домой. Принц, конечно, выгулян, я попросила Серафима об одолжении, но он точно скучает по хозяину и тебе, как-то он поразительно тебя полюбил, дорогая. – Всё нормально. Я привыкла к ощущениям от кошмаров после семи лет пребывания в них. Как я уже сказала – я очень благодарна Грише, что он разбудил меня, я слышала, что нельзя будить людей во время кошмара, но это не мой случай. Крёстная, ты не обидишься, если Аня действительно отвезёт нас домой? – Наполовину опустошив стакан, Катя зашлась в приступе кашля, поэтому отдала его обратно, а потом посмотрела на крестную и даже как-то опешила от вида её привычной улыбки. – Тётя, улыбайся чаще, пожалуйста. Они смотрят на меня так, что умереть хочется, а вот улыбка твоя поднимает мне настроение. Учитесь, дети мои. – Как скажешь, Птенчик, буду улыбаться чаще. Я не обижусь, конечно, тебе нужен отдых, а где, как не дома? Григорий, подождите, пожалуйста, на кухне, а я пока принесу твои вещи. – Женщина вновь улыбнулась крестнице, после чего ушла в ванную, чтобы забрать оттуда её вещи, в которых забирала из больницы, и вернулась уже с ними, правда, сразу же намереваясь выйти. – Я сейчас вернусь, дам Григорию таблетки успокоительного, Птенчик, хорошо? Одна таблетка вечером где-то с недельку, и ты начнёшь спать спокойнее. А то я могу забыть, всё-таки, мне не двадцать уже. – Ты уверена, что это хорошая идея? – Тихо спросила Фогель, тонко намекая на свою зависимость от седативных. – Всё будет хорошо. В этот раз тебя окружают превосходные люди. – Просто ответила ей Вагнер, подмигнув, и скрылась. А вот Аня помогла Кате натянуть штаны и аккуратно одела свитер, просовывая её здоровую руку в рукав. Она понимала замечание по поводу того, что они с Гришей смотрят слишком волнительно, но ничего не могла с собой поделать. Даже если ей удалось пережить свою историю, не значило, что воспоминания никогда не возвращались, и состояние девочки сейчас пробуждало некоторые из них. Но Ефремова гнала их, зная, что Фогель – не она, ситуации разные, а следовательно и реакция психики у них будет разная. А ещё Фрикашина знала и хорошо понимала, что её протеже окружают действительно превосходные люди, ну ещё один бесплатный клоун, по её мнению, но тем не менее все они никогда не позволят ей остаться с этим один на один. – Катёнок, хочешь я позвоню Вилу и дам вам поговорить немного? Все-таки, у тебя ещё не восстановились силы, а у него всё ещё чертовски много работы. — Предложила Аня, когда они трое поднимались в лифте уже дома. – А когда ты немного восстановишься и у тебя не будет кружиться голова, сходим за новым телефоном, если твой отец до сих пор не отправил тебе новый, в чём я крайне сомневаюсь. –Давай. Я думаю, он уже с ума сошёл от того, что я до сих пор не поговорила с ним, учитывая, что он в курсе. Не хочу, чтобы у него были проблемы от отсутствия концентрации из-за волнения обо мне. – При мысли о том, как там Вил, Катя даже слабо улыбнулась, правда, резко вцепилась в руку Мальвины, потому что проклятое головокружение не желало её оставить наконец. – А телефон мне точно не помешал бы. – Хорошо, только поможем Псине с пакетами. – С улыбкой отозвалась Аня, проверяя, не выпали ли киндеры из пакета, куда она старательно их запихивала. – А то ему точно только в зубы дать останется. – Ань, прекрати. Посмотри, ну на лице же у человека написано, что он тоже устал. Сейчас мы будем дома и сможем, наконец, отдохнуть, насколько это возможно, да, Гриша? – Фогель покачала головой и глянула на учителя, желая получить поддержку в его лице, и улыбнулась, разглядев кивок. – Ну вот, я же правду говорю, видела, да? – Ладно, ладно, что я такого сделала, блин? Ну и черт с вами, не понимаете вы юмора. Да вижу конечно, не волнуйся. Дам тебе с Быком пообщаться и поеду обратно, буду слушать истории из детства Вильяма, у меня уже есть, чем его шантажировать можно. – Лещинский, который так и не вернулся в «мир» из мыслей окончательно, тем не менее смог закатить глаза, мысленно пожалев Вильяма из-за такой «прелести», как малая, а потом на таком же автомате вышел из лифта, когда двери открылись. – Принц сейчас точно с ума сходить начнёт от радости. Констатировала факт Фрикашина, из-за этого не пропустив вперёд себя Катерину, чтобы пёс случайно не сделал ей больно, когда от радости начнёт чуть ли не на руки запрыгивать. А Принц был чертовски рад видеть своего хозяина и немедленно потребовал любви к своей ненаглядной персоне, когда они трое вошли в квартиру. И Гриша сделал всё, чтобы сделать добермана как можно более спокойным, когда тот ринулся к Фогель, которая сразу же присела на одно колено и обняла собаку, когда он обнял её передними лапами и начал облизывать щёки и уши. Когда приступ любвеобилия прошёл, школьница поднялась и прошла на кухню, где хозяин квартиры уже вовсю хозяйничал, раскладывая покупки по своим местам. Аня протянула ей телефон. – Вильям. – Ласточка. Святая дева Мария, я чуть с ума не сошёл от того, что ты так долго не связывалась со мной, когда утром мама написала, что они едут забирать тебя из больницы. Как ты себя чувствуешь? Какие прогнозы дают врачи? – То, что он даже не сказал, как у них там дела, а сразу же начал заваливать вопросами о самочувствии, заставило сердце Кати сжаться от любви к этому человеку, но ответить она не успела, потому что Вагнер снова заговорил: – Твой отец в курсе событий. Эта семейка очень дорого заплатит. К сожалению, я улететь сейчас обратно не могу, он тоже, но я передал ему, что мама в России и пробудет там как минимум до твоего дня рождения, и Алексей немного успокоился. – Успокойся, Вил. Я в порядке, насколько это возможно. У меня очень болит голова, частое и сильное головокружение, а про сломанную ключицу и говорить нечего, но это правда лёгкие травмы по сравнению с тем, что я могла вообще не выбраться с той стройки живой. Я люблю тебя, и мне безумно приятно, что ты так волнуешься за меня, правда, но я в порядке.. Или буду, время обязательно покажет. Возможно, теперь я окончательно смогу отпустить своё прошлое и не завалю комиссию в январе. Не хочу больше зависеть от отца, кажется, я вошла в ту фазу, когда окончательно принимаешь, что он меня не любит и никогда не любил, и отпускаешь всё, что давило. Но общего ничего иметь все равно не хочется, когда я стану совершеннолетней и закончу школу. – Пока она говорила с другом, Лещинский разобрал пакеты и совершенно так непрозрачно сунул ей под самый нос шоколадное яйцо, вызвав детский восторг. – Мне дали киндер! Что может быть лучше? Ты лучше расскажи, как ты там, когда расскажешь мне хорошие новости? Ефремова закатила глаза, осознавая, что это может быть надолго, поэтому утащила Григория в обсуждение бизнеса отца, решив порасспрашивать, не забыл ли грешным делом этот плешивый, что у него обязанности и помимо работы в школе есть. Время быстро прошло, поэтому, когда счастливая Катерина вернула Ане телефон, та сразу засобиралась домой, выслушивая, что дела у них идут очень хорошо, что процесс поглощения практически запущен и уже совсем скоро Вильям сможет отдохнуть, с дьявольской усмешкой и едва удерживаемым внутри :«Я знаю». Фрикашина в принципе довольно много узнала об этом человеке за последнее время и продолжала узнавать. И ей было приятно, что тянуть не приходилось: Вагнер почему-то сам в некоторых отношениях открывался ей. Но это вовсе не значит, что тебе есть, на что надеяться, Аня, поэтому просто помоги ему научиться жить дальше, и пусть идёт в мир. Он заслужил, как никто другой, быть счастливым. Улыбнувшись своим мыслям, Ефремова попрощалась с лучшим другом, пообещала приехать завтра с настольными играми и крестной и уехала, а Фогель и Лещинский отправились отдыхать. Оба сошлись на том, что Гриша сходит в душ и придёт, чтобы они могли продолжить просмотр Тюдоров, раз уж случилость столько всякого говна, которое не позволило им сделать этого раньше. Катя с охотой согласилась, сказав, что пойдёт прилечь, потому что боится, что её стошнит от головокружения, и устроилась на кровати в спальне, задумавшись о том, что сегодня историк выглядел каким-то разбитым. В его глазах она видела непонятную тоску и печаль, а постоянная задумчивость наталкивала на мысль, что его что-то мучило, чем он не хотел делиться, и почему-то ей казалось, что это было связано с какими-то новостями о старшем брате, о которых она могла ещё не знать. И почему-то Фогель было грустно от того, что обычно весёлый и позитивный, сегодня Лещинский был только собственной тенью. Конечно она заметила. Последнее время школьница видела многие, даже незначительные, изменения, и поражалась тому, что умеет так, учитывая, что до этого не увидела очевидных изменений в поведении и состояниях лучшей подруги, когда та подсела на наркотики. – Воробушек, отомри, ты меня пугаешь. – Резкий голос, раздавшийся над самым ухом, заставил её взвизгнуть и подпрыгнуть, осуждающе уставившись на Гришу. Точнее, на его торс. На пресс, если совсем точно. Он выполз из душа без единой вещи на верхней части тела, и напрочь остолбеневшая школьница была благодарна, что хотя бы штаны свои любимые хлопковые натянул. – Извини, но ты сидела, как каменное изваяние, снова. Что тебя тревожит, Воробушек? Меня пугает, когда ты застываешь в одном положении и о чем-то так сосредоточенно думаешь. И да, я знаю, что прекрасен, слюни утри, дорогая, просто все мои чистые футболки в шкафу в аппаратной закончились, сейчас я оденусь. – От скромности кто-то точно не умрёт... – буркнула себе под нос Катя, накрывшись посильнее. – Как Мурад, Гриша? – Без изменений, состояние по-прежнему стабильно тяжёлое, но твоя крестная сказала, что до комы вряд ли дойдёт, но точнее она сможет сказать, какие шансы избежать такого исхода, когда клиника подготовит все документы, которые запросил Володя. А что такое? – Натянув футболку с принтом чихаушки, Лещинский улёгся поверх одеяла, заранее притащив с собой ноутбук, сразу же открывая там нужный сериал. – Ты из-за моего брата так зависла? – Ты сегодня вёл себя абсолютно странно. Я волнуюсь за твоего брата, но задумалась о том, что ты всегда весёлый и вокруг тебя всегда такая лёгкая атмосфера, а сегодня было холодно, была печаль и тоска... Чёрт, я несу такую глупость, извини, просто я правда никогда не видела тебя таким, и меня это напугало. – Рука, которая была уже на полпути к мышке, встроенной в корпус ноута, зависла, тело окаменело, а изумрудный взгляд задержался на лице Фогель, пока внутри снова что-то пугающе зашевелилось. Захотелось завыть, снова. Ему. – Отомри, давай смотреть. Сразу прошу прощения, если засну, мне начнут ставить домашние капельницы только завтра, поэтому в ближайшие пару недель я буду засыпать через каждый час. – Я в порядке, Катерина. Просто, поверь мне, за сутки в камере временного содержания было, о чём подумать, вот и думал, даже если малая вытащила меня, пусть и с приключениями. Завтра буду, как огурчик, но мне нужно будет вернуться к работе. Адам Васильевич вызывает меня на ковёр. Так, ты никуда не пойдешь. Нет. Не смотри так на меня. Воробушек, нет. – Он покачал головой для убедительности, но взгляд Кати прямо непреклонно сообщал : «Мне есть, что ему сказать», и дал понять, что она не отступит. – Ладно, но с условием, что ты не будешь нервничать и вернёшься домой сразу же, как выйдешь из кабинета. – Хорошо, договорились, только я немного подкорректирую: я ещё зайду к Адель, я всё равно на больничном и никто не сможет сказать мне что-то против, раз мой телефон пал смертью храбрых, приглашу её посидеть с нами после учёбы. Ты же завтра поздно вернёшься? – Да, где-то в семь я только выйду с работы, пока доберусь будет около восьми. К подруге зайди, конечно, просто я переживаю, что ты можешь не доехать сама, если перестараешься и перегрузишь организм. Если вдруг почувствуешь, что тебе совсем плохо – позвони мне, я спущусь и помогу тебе сесть в такси, а там тебя встретит Серафим, он живёт рядом. – Договорились. А у тебя нет рабочего мобильного? Кстати... По поводу Серафима, я спросить у тебя хотела, я слышала от Вила, что у них с Аней отношения не сложились, у этих двоих что-то случилось? – Есть, поэтому и прошу мне позвонить в случае чего. Твою симку я достал из сломанного, она в кошельке. Утром отдам. А что касается Серафима и малой... Кхм, если коротко – его брат был психически нездоровым человеком. У него было ОКР . Думаю, ты знаешь, что это такое. Так вот, в его случае он часто видел в своей голове желаемое, как действительное, и у него были нарушены функции распознавания и контроля эмоций, так вот, раньше мы все дружили компанией, но в какой-то момент он начал наседать на Аню, как-то слишком сильно навязывать своё общество.. В какой-то момент малая взорвалась, высказалась, и мы узнали, что он как бы выдумал, мол, он же ей нравится, что она стесняется признаться ему – сама понимаешь, Аня абсолютно точно не из стеснительных – и это стало шоком и болью для всех нас. Но естественно малая не стала бы его обманывать, она высказала всё, как есть, мол, она не хочет встречаться с ним, что он не совсем верно истолковал её волнения за него, и всё в таком духе. Но через неделю её попыток избавиться от навязчивого внимания человека, она сказала, что если он не отстанет от неё, то она просто вернётся во Францию и больше никогда не приедет. Персонаж Н, как говорится, повесился через два дня. Серафим обвиняет в этом Аню. Но это в какой-то степени нормально, малая принимает эти его нападки и нежелание общаться, как ни крути, а после такого неудивительно, что человек проходит все стадии принятия. Однажды он поймёт, что Анька не виновата в гибели его брата, что ему просто не повезло родиться с рассстройством личности, которая сыграла с ним самую жестокую шутку, какую только можно придумать, и они смогут хотя бы помириться. Я в этот конфликт не лез, сразу сказал – я тут не при делах, я не буду прекращать общение с кем-либо из вас. Они мой выбор приняли. Но, Воробушек, прошу тебя... –...не говорить об этом в присутствии твоего друга или Анны, я понимаю. Спасибо, что рассказал. Это так ужасно, мне очень жаль Серафима. Истеричные люди очень тяжелы в общении и сосуществовании, но я уверена, что он любил своего брата. – Возможно, даже сильнее, чем я люблю Мурада, – туманно ответил историк и они, наконец, начали просмотр. Час летел за часом, серии уходили одна за другой в просмотренные, обсуждения то стихали, то вновь бурно начинались, однако, уже в районе десяти часов вечера Гриша заметил, что Катя клюет носом, поэтому поставил на паузу начало новой серии и поднялся, чтобы поставить ноутбук на прикроватную тумбу. – Отыхай, Воробушек. Я тоже пойду. – Не уходи, пожалуйста... Гриша, я знаю, что это дикость, просьба едва выполнимая, но, пожалуйста, поспи со мной, пока я не смогу снова спать без кошмаров. – Чем ближе становились слова просьбы, тем тише она говорила, но в очередной раз пригвоздить Потёмкина к полу у неё получилось. Минута прошла, другая, третья, но все-таки Лещинский отклеился от пола и вышел, а Фогель ощутила, как слёзы жгут глаза, но не проливаясь, и насколько ей захотелось умереть, поэтому она перевернулась спиной к дверям в спальню и зажмурилась. – Двигайся, иначе моя подушка не влезет. У меня одно единственное условие – ты не отбираешь моё одеяло, у тебя вон, своё - моё есть. Хватит с тебя. – Ощутив, как матрас прогнулся под его весом, Катя поняла, что слёзы все-таки покатились по щекам, но в этот раз от счастья и облегчения. Но Гриша никогда об этом не узнает. – Попробуешь сегодня заснуть так, а завтра я уже сделаю тебе питье с таблеткой перед сном, договорились? Сегодня я боюсь сделать что-то не так, потому что слишком расплющен бессонной ночью. – Спасибо... За всё, Гриша. Я постараюсь проспать спокойно до самого утра, чтобы ты смог отдохнуть. – Сонно пробормотала Катерина, ощутив, что Лещинский нашёл удобное положение и повернулся к ней лицом, и отчего-то улыбнулась. В груди всё мгновенно согрелось. Он пришёл. Остался. Сон пришёл быстро.. У него. У неё. Ночь шла спокойно. Он не видел, как она умирает. Она больше ничего не теряла и ни от кого не бежала, как семь долгих лет. И за ночь Гриша обнял её, перекинув руку через тонкую талию, когда Катя перевернулась на живот из не удобного положения, и даже Принц в ту ночь пришёл на кровать, в ноги, и до самого рассвета охранял сон двоих людей, которые что-то меняли друг в друге.

***

Утром следующего дня они вдвоём погуляли с доберманом, попили кофе с какао и уже было время собираться в лицей, что оба и сделали. Как и обещал, Лещинский взял её с собой, напомнив о их договорённости, и они сели в такси.. Но уйти дальше первого этажа не смогли, Фогель не смогла. Едва они прошли турникеты, ушей коснулся репортаж из новостей. Катя вросла в землю и просто остолбенело слушала: – Мигель Шульц погиб на месте. Его везли в аэропорт для передачи немецким властям для расследования всех преступлений, которые были преданы огласке, но, очевидно, не доехал даже до аэропорта. Единственный выживший в аварии с последующим возгоранием госпитализирован с тяжёлыми ожогами. Проводится проверка на месте происшествия. – Умер. Шульц. Авария с возгоранием. Мёртв. Кошмар семилетней давности, обернувшийся раннее кошмаром, теперь оседал угарным газом в лёгких, пеплом на язык и торжествующим, медленным осознанием, что ему вернулось всё. Сгорел заживо. Это была мучительная смерть от удушья и горящей плоти. Любой понимал, что все погибшие испытали огромную боль перед смертью. Свидетель того, что Мигель Шульц уже был мёртв, когда «сел» в машину и был изуродован какими-то психами, которые явно получали кайф от того, что с ним сделали, как и того, что два других «пассажира» изначально тоже уже не являлись живыми, долго не протянет с тем количеством ожогов по всему телу, да говорить и не станет, если все-таки повезёт, потому что на больничном счету его маленькой сестры, которая болела и нуждалась в пересадке костного мозга, уже несколько суток как лежала огромная сумма денег, которая покрывала не только операцию, но и расходы на реабилитацию. Аня никогда не бросала слов на ветер. Последнее, что он слышал перед смертью, было итальянское: «Buon viaggio All'Inferno». Он приветствовал Фогель в Аду, ему же пожелали счастливой дороги туда на двадцати втором году жизни. Мигель Шульц пал жертвой собственных интриг и веры в свою безнаказанность, его семья стала самой обсуждаемой темой Германии, особенно когда отца осудили на несколько лет тюрьмы, а мать попала в психиатрическую лечебницу, не сумев справиться с потерей сына. А для Екатерины Фогель, у которой в десять лет отняли право на нормальную жизнь, в то утро, в семнадцатилетнем возрасте, получила свой второй маленький день рождения, с которого могла, наконец, начать всё с чистого листа и попробовать начать новую, совсем как и у обычных людей, жизнь. Ведь ей всегда говорили – место под солнцем уже заждалось её.