Глава 26

— Катя! Эй… Воробушек, вернись на землю, пожалуйста, — Школьница заметно вздрогнула, поднимая глаза на Гришу, и слабо ему улыбнулась, зная, что он ну вот совсем в её эту натянутую улыбочку не поверил. — Неделя почти прошла, меня пугает, что ты практически разговаривать перестала с того момента, как мы узнали о смерти Мигеля. Не говори мне, что тебе его жаль. В жизни не поверю. — Нет, что ты… Посмотри на меня, Гриша. Синее лицо, швы на голове и брови, дикая головная боль и головокружение, я почти как инвалид, пока на мне гипс… Я всегда считала, что всегда должна быть гуманность, и что радоваться из-за чьей-то смерти — это не человечно. Но, как сказали умные люди, всё познаётся в сравнении, и конкретно в случае с этим человеком я действительно испытала счастье и даже злорадство, в какой-то степени, потому что ему вернулось всё. А ведь ему десятки раз, я уверена в этом, говорили, что он не безнаказанный, что перед Небесным судом отвечать всем придётся, а он явно смеялся и не верил. Даже если я не верю в Бога и не хочу верить, я тем не менее уверена, что весы после смерти ждут нас всех. Просто… Его смерть стала такой неожиданной, слишком неправдоподобно, как будто кто-то заказал его смерть, или, того хуже, он уже не был жив, когда они попали в эту «аварию». Не хочу думать, как и почему он умер, но кошмары до сих пор не оставили меня, я всё равно продолжаю просыпаться по ночам, так что теперь мой мозг не может прекратить думать и над этим. Я так устала, ты просто не представляешь. — Историк приобнял Фогель, и она расслабилась, прикрывая глаза. Мало ей было головной боли, так ещё и мысли уже почти неделю не давали покоя. — Правда, очень устала. — Ты прекрасна даже в таком виде, Катя. И ты не инвалид, прекрати, пожалуйста. Да, твоя работоспособность сейчас снижена, но это не навсегда. Скорее, тут уже мы должны сказать тебе, что не инвалиды, которые не способны помочь в такой ситуации. А твои швы, помнится мне, уже через несколько дней снимут. Другое дело, что на затылке у тебя есть небольшой ёжик, но это побритое место не видно, когда ты распускаешь волосы или, например, собираешь высокий хвостик. — Увидев, что Катерина расстроена этим фактом, Лещинский улыбнулся и потрепал тот самый «ёжик», другой рукой по-прежнему обнимая расстроенную Фогель. — Не грусти, он очень классный, мягкий такой. А что до Мигеля, то скоро он уйдёт из твоих мыслей — дело времени. Он годами там сидел, он был твоим ночным кошмаром, монстром, так что это не очень просто — взять и как мусор выбросить. А если совсем не можешь, тогда просто попробуй сдвинуть фокус внимания. Например на то, что уже через два дня мы с тобой уезжаем на конференцию. — Спасибо, Гриша. Если хоть кому-то нравится, как я выгляжу, значит, всё действительно не настолько плохо, как я уже себя накрутила. Но, как я и обещала Шреку, перед приездом я обязательно наложу на лицо тональник, чтобы скрыть синяки. Я и сама не хочу выглядеть, как жертва домашнего насилия. Достаточно того, что папа смог поспособствовать тому, чтобы моё имя никак не просочилось в прессу, а остальное рано или поздно меня отпустит. Ведь не буду же я себя до конца жизни жалеть? — Перестань, пока я тебе леща не дал. Я могу, ты не думай, и жалеть тоже не буду, пока ты такую ерунду говоришь. То, что тебе плохо из-за Мигеля, вовсе не значит, что ты себя жалеешь. Особенно, если учитывать, что у каждого человека психика отреагировала бы на такой травмирующий фактор по-разному. Даже если сравнивать вас с малой, то получается, что она справилась легче, если можно так выразиться. Почему? Потому что у неё была семья и мы с братом, а у тебя — никого. Возможно, если бы твои предки были адекватные, то и ты уже давно смогла бы это пережить и отпустить, но, кажется, помочь тебе переступить этот этап и были посланы я и Аня. Сфокусируй своё внимание не на том, что сейчас ты восстанавливаешься, а на том, каких успехов ты уже добилась в том, чтобы избавиться окончательно от этого человека и его влияния в твоей жизни. Если я дам тебе сейчас свою руку, то ты без истерики или ужаса сможешь взять ее и пожать, ты перестала шарахаться каждой тени и пропала необходимость в таком большом расстоянии, чтобы тебе стало комфортно. Это ли не прогресс, о котором ты мечтала, но который не могли дать тебе психологи? Не ты ли говорила мне в самую первую нашу встречу, что тебе невозможно помочь и что ты сдалась, потому что не могла добиться хоть какого-то сдвига? — Я. Да, это всё сказала тебе я в той кофейне. Я помню, как ни странно. Поразительно, уже почти полгода прошло, вторая четверть учёбы уже почти закончилась, а мы не просто не забыли про тот наш диалог, когда мои мозги напоминали вату, но сейчас сидим в твоей кухне и общаемся, как закадычные приятели, которые не виделись много лет, но всё равно многое знают. Если честно, Гриш, когда в тот день Вильям забрал меня домой, я ощущала впервые за долгое время хоть что-то, кроме пустоты и апатии. Это были чёрные, болезненные эмоции, но всё-таки эмоции, и я поймала себя на мысли, что никому не удавалось вызвать их так просто. Возможно потому, что папа и Эмма годами вкладывали в мою голову, что в изнасиловании я виновата сама, что об этом необходимо молчать, потому что стыдно рассказывать, и я верила в это, а потому их слова меня особо и не задевали. — Катя потерялась в своих воспоминаниях, Лещинский это видел, пока снимал закипевший чайник с плиты, и думал над тем, как ей помочь, хоть и понимал, что ей нужно время и очень хороший психолог, чтобы девочка научилась жить и принимать всё, что случилось, включая своих безмозглых предков, один из которых вроде как показывал какую-то извращённую заботу, но продолжал вести себя, как осёл. — Интересно, а кому-нибудь нужна будет такая, как я? Поломанная жизнью, со своими психами, возможно такая, которая первое время будет вздрагивать и шарахаться. Я вот часто думаю об этом в последнее время, и почему-то теперь мне… больно от размышлений, что такая девица, как я, будет отпугивать от себя всех возможных партнёров по жизни. Боязнь Фогель, что она будет никому не нужна из-за своих особенностей, заставила Гришу замереть с её чашкой в руке, совсем чуть-чуть не донеся до поверхности стола. Шальная мысль, которая пронеслась в голове, и то безумное желание закричать ей в лицо, что ему, ему нужна будет, причём любая — весёлая, грустная, смеющаяся, обливающаяся слезами, в хорошем самочувствии и с температурой под сорок — основательно закоротила мозг, но он вовремя прикусил себе язык, слишком дёргано доделав какао и двойную порцию кофе, поставив обе чашки на стол, натянуто улыбнувшись Катерине, которая уже сидела, забравшись на эти небольшие стульчики с ногами и обняв свои острые коленки, обтянутые ярко-красной пижамой. Безумный контраст бледной кожи, которая выделялась теперь не только чёрными волосами, но и таким вызывающим цветом. Но, по мнению историка, Фогель шли именно такие цвета — уверенные, яркие, которые определённо бросаются в глаза. А ещё она заметила, что Гриша не спешил сесть за стол, слегка склонив голову на бок, и спросила: — Гриша, ты чего не сел? Смотришь на меня так, как будто я тебе мерещусь. Извини, если сказала глупость, отвисни. — Ничего, Воробушек. Просто покурить хочу, но, кажется, я снова забыл свои сигареты на балконе, пойду, наверное, там и покурю в таком случае, посидишь тут без меня пять минуток? — Да, конечно. Спасибо за какао, это очень вкусно. — Лещинский видел, как она убрала ноги со стула и покрепче перехватила чашку, и вышел. Ему хотелось верить, что по нему не видно, каким идиотом, по своему мнению, тот превращался рядом с этой девчонкой, что невозможно сделать «неправильные» выводы. Но все его мольбы разбивались о голос малой в его голове, который столько времени уже периодически всплывал там и напоминал — даже Аня уже «видит», как он смотрит на Катю. А Гриша уже столько времени постоянно спрашивал у себя, как же он смотрит, и с таким же завидным постоянством мог дать только один ответ — обычно. Но при этом историк либо не замечал, либо упорно игнорировал, что смотрит на неё каждую чёртову секунду в любом месте, если они решают помолчать и она не смотрит на него, не обращал внимание, что с недавних пор считал её смех самым красивым звуком в мире за два десятка лет, что уже прожил на этом свете. Не видел, как стремительно поднималось настроение, если Фогель была в хорошем настроении и, тем более, если сама брала его за руку, особенно, когда они выходили на прогулку с Принцем, потому что головокружение и боль до сих пор не желали отпускать. Для него это показывало, что она начала ему доверять, или просто это было тем, как он всегда себя успокаивал, если всё-таки улавливал мысль о изменении своего внутреннего состояния после того, как Катерина не боялась и проявляла свою слабость перед ним. Выхватив с поразительной скоростью сигарету из почти закончившейся пачки, Гриша опёрся поясницей о внешний подоконник окна, выходящего на балкон, и уставился на небо, наблюдая за тем, как бегут облака по нему. Впервые за последние две недели утро, когда сумерки медленно уступали место дню, было ясным, и на небе не было ни одного намёка на очередной день, полный осадков. И это заставило улыбнуться, потому что даже Катя днём ранее пожаловалась, что ей уже надоел этот бесконечный снег, в который если на улицу выйти — потеряться можно. Смех разобрал, когда он подумал, что нужно было Воробушку немного раньше пожаловаться на это, мол, того и гляди, снег валить в таком количестве раньше перестал бы. А потом мысли всё же вернулись к тому, от чего Потёмкин так быстро бежал из кухни, чтобы остаться один на один со своими демонами, которые с каждым днём пугали его всё больше. — Что ж ты делаешь, идиота кусок? Что бы о тебе отец сказал, если бы ещё жив был? — Прошептал себе под нос историк, с силой прижимая к переносице большой палец, придерживая сигарету, чтобы не сжечь себе брови или не подправить стрижку. Благо, волосы свои очень послушные в какой-никакой хвостик собрал. — А может действительно к отцу съездить? Давно я там не был. Может, если посижу на могиле самого родного мне человека, и мысли эти идиотские смогу урезонить? Нужно позвонить Стефани и попросить её посидеть с Воробушком, тогда можно будет собираться. Решив, чем займётся в ближайшее время и заместив этими мыслями — глупые о том, что он совсем недавно чуть не сказал Кате, вернулся на кухню и расслабленно опустился на стул, хлебнув кофе на пол-заварившегося объёма. Раньше Фогель постоянно удивлялась, как он это делает, часто переживала, не обожжётся ли этот идиот, когда так много и за раз всасывает, а Потёмкин лишь смеялся ей в лицо и всегда успокаивал, приговаривая, что рано или поздно она привыкнет и перестанет так дёргаться. Вот она и не удивилась в этот раз, просто незаметно для Гриши рассматривала его руку, которой он сжимал чашку с кофе. Почему-то с тех пор, как она впервые ощутила желание рассмотреть его руку, ощущала это непроходимое желание постоянно, и начала ловить себя на мысли, что если кто-нибудь попросит её описать эту его конечность — Катя сможет в мельчайших подробностях рассказать, сколько у него родинок от кончиков пальцев до края наручных часов, которые Гриша часто забывал надеть, когда собирался на работу, сможет безошибочно изобразить все тонкие музыкальные пальцы, потому что они бесконечно притягивали взгляд, приклеивали к себе внимание, особенно тогда, когда Лещинский что-то делал руками. В какой-то степени она даже ему завидовала, потому что считала собственные пальцы некрасивыми, просто очень худыми и короткими, даже если так же, как и Аня, полжизни музицирует на фортепиано и скрипке. И постоянно мысленно просила его, чтобы дома он натянул майку или рубашку и закатал рукава, как всегда любил делать — даже в лицее постоянно к середине урока мог по самый локоть закатать. Потому что Фогель нравилось даже просто взглядом проходить по дорожкам вен, которые так хорошо было видно под кожей. Иногда она даже специально просила у Лещинского дать ей руку снова, чтобы просто рассмотреть россыпь этих сине-зелёных линий, отмечая, что он за всё время её идиотских просьб ни разу не отказал. И всё чаще ловила себя на мысли, что каждый раз, стоит Лещинскому сделать что-то, что поднимает ей настроение, или просто посмотреть с улыбкой и одобрением — и внутри всё как будто расцветало, хотя Катя была абсолютно уверена, что внутри всё уже много лет назад безвозвратно погибло. Ей было странно ощущать щекотку, исходящую, казалось бы, из желудка, было страшно ощущать что-то новое, когда оно было чем-то явно неплохим, если сравнивать с теми болью и апатией, которые стали спутниками Фогель в юном возрасте. И было очень стыдно, потому что она всегда умела обозначать социальные роли, и, к великому её сожалению, между ними была одна веская пропасть — Гриша учитель, а Катя ученица. Мнимая профессиональная этика, которая умело навязывала свои правила и так же умело диктовала, с кем быть можно, а с кем нет, упорно игнорируя тот факт, что сердце не выбирает. Оно просто чувствует. Но в юном девичьем сердце, от которого остались лишь крохотные ошмётки, нашлось место чему-то поистине прекрасному, пусть школьница и не умела и не могла классифицировать то, что с ней происходило. Просто ловила себя на мысли, что с Лещинским не страшно, с ним комфортно и всегда где-то рядом с ним тепло и уют, поэтому она чаще обычного за последний месяц тянулась к его рукам. В них как будто была живительная сила, был заключён стержень, который годами не мог прорваться сквозь чёрный туман поломанной души. Медленно, но верно, забывалась боль, которую он причинил своими необдуманными словами, и на её место приходило доверие. Такое маленькое, едва ощутимое, которое пугающей теплотой начинало трепыхаться где-то за грудной клеткой, наполняя каждую клеточку в организме теплом, но оно было, и бежать от него Фогель считала величайшей глупостью, поэтому маленькими шагами училась не бояться показывать слабость. Потому что теперь лучше, чем раньше, понимала, что быть слабой — не стыдно. Особенно, когда увидела Гришу разбитым, стоило ему узнать, что его старший брат при смерти. И когда он так крепко обнимал её, когда понял, что она не ушла. Как будто ему было жизненно необходимо быть услышанным, получить шанс оправдаться. И это доверие росло и усиливалось с момента, когда он нашёл её, когда действительно спас от самой страшной участи, потому что в дни, когда они оставались только вдвоём, Гриша уже несколько раз помогал ей принимать душ, впервые узрев перед собой все те шрамы, увидев своими глазами подтверждения каждому слову Фогель о её боли и желании исчезнуть из сетей мироздания. И ни разу за те несколько раз с его губ не слетело ни одного комментария, ни разу Катерина не была вынуждена задыхаться от слёз, стоило остаться одной, когда ему приходилось уезжать на работу, потому что он не позволял глазам долго задерживаться на шрамах. На его футболках, в которых она принимала душ, на синих руках, на ярко выраженных шейных позвонках и ключицах — да. Потому что ему было больно видеть, насколько школьница худа, видеть, как сильно её здоровье было подкошено безразличием семьи и жестокостью мира. Но не на шрамы. Он прекрасно знал из опыта с Аней, что это приведёт к тому, что человек просто закроется от него. Понимал, насколько сильно Фогель могла ненавидеть эти напоминания о самом страшном дне в жизни, как сильно могла зациклиться на мысли, что уродина. С того вечера, когда она попросила его остаться, потому что ей страшно засыпать в одиночестве после того, как вернулись с удвоенной силой кошмары, Лещинский ни разу больше не ушёл. По крайней мере до того, как Кате удавалось провалиться в сон. Всегда незримой тенью был рядом. В мыслях, в жизни, в одном пространстве. И в какой-то момент Фогель осознала, что его становится много. Очень много вокруг неё одной. Но сразу окрепла мысль, что ей приятна его забота, что она безумно ценит его внимание и тот факт, что Грише практически сразу оказалось не всё равно. Правда, пришлось вынырнуть из реки собственных мыслей и неоднозначных изменений, поскольку Гриша пощёлкал у неё перед самым лицом, явно обратив внимание, что Катя потерялась неизвестно где. Проморгавшись, Фогель улыбнулась ему, одним махом допивая какао. — Извини, задумалась немного. Ты что-нибудь говорил? — Да, спрашивал, какого дьявола ты застыла, уставившись в одну точу, и перестала вообще на какие-либо слова реагировать. Зато, вон, хоть на щелчок среагировала. Я уж волноваться начал, как бы ты там совсем в статую не превратилась. — Я просто очень скучаю по Вильяму. Он, как ни крути, был рядом со мной последние шесть лет, а теперь вдруг пропал из моей повседневной рутины. Это чертовски непривычно, да ещё и звонить ему часто не получается, потому что они с папой очень заняты. Но, когда папа последний раз звонил, сказал, что они абсолютно точно вылетят двадцать пятого декабря и организуют мой день рождения. Проведут его со мной, а после им придётся снова улететь, но, кстати, Вильям сказал, что у отца есть чёткая цель довести, наконец, вопрос с разводом до логического завершения. Я так жду, когда Эмма, в конце концов, перестанет быть частью нашей жизни… Это вообще нормально? — Точно, у тебя ведь чуть больше, чем через три недели день рождения. Я очень рад, что они смогут прилететь и что ты из-за этого действительно ещё больше ждёшь этот день. Аня точно не упустит возможности тебя принарядить, так что советую заранее к этому подготовиться. Вроде и гипс твой уже должны будут снять, так что ты совершено точно будешь в свой день самая красивая. И окружённая людьми, которые никогда не дадут тебя в обиду. Ещё и с крёстной. Ей, к слову, явно очень нравится малая, а Стеф — малой. Какие-то у меня прелестные впечатления всё-таки на счёт этой парочки. Как думаешь, Воробушек, насколько высока вероятность того, что Вильям и Аня неравнодушны друг к другу, и его мать это либо видит, либо чувствует? — Ничего страшного, пусть наряжает. День рождения всё-таки только один раз в году, можно и потерпеть. — Вопрос застал врасплох, сбив с мысли, но школьница таки призадумалась над ответом. — Я так тебе скажу — Вильям ощутил самую страшную боль в этом мире, он был буквально уничтожен и раздавлен и только недавно ему начало хоть немного легчать. Поэтому я не могу, да и боюсь загадывать, но всё-таки мне кажется, что в состоянии и мировоззрении Вила точно что-то меняется, потому что Аня явно смогла задеть внутри что-то такое, что под силу было найти и дёрнуть только ей. Я понятия не имею, зарождаются ли там чувства, или то просто благодарность за участие, но я была бы самым счастливым человеком в этой жизни, если бы они состоялись, Гриша. Аня чертовски его дополняет, рядом с ней он начал хоть как-то отдыхать, с ней ему точно не скучно. Да и ко мне ведь он не может быть вечно приклеен, так ведь? Ему точно нравится, что с недавних пор в его квартире всегда кто-то есть, за долгое время его вновь кто-то ждал дома. А ещё, насколько мне известно, за последнее время они начали очень много общаться. Так что, я буду верить, что высокая вероятность. Возможно, это будет одно из моих желаний в мой день рождения. — Да ты явно сводница, Воробушек. Шучу, конечно. Я, честно признаться, тоже был бы чертовски рад, если бы рядом с малой после всех её бед в жизни, рядом оказался такой надёжный мужчина, как Вагнер. Я его очень уважаю и очень рад, что мне довелось узнать его поближе и изменить первое, признаться, неприятное впечатление. — Увидев в глазах Кати изумление и немой вопрос, историк добавил: — В тот день, когда у тебя случился приступ в школе, я позвонил твоему отцу и сообщил, а также сказал, что очень хотел бы встретиться с ним и немного поговорить, и, пока ехал за скорой, разговаривал с Серафимом. Он посмеялся, мол, не будет удивлён, если твой папаша пришлёт какую-нибудь собачку на побегушках. И тут появляется Вильям. Он был весь из себя крутой, держался настолько высокомерно, что мне захотелось дать ему в лицо. Но, как видишь, я изменил своё мнение. — Приятно слышать. Было бы обидно, если бы ваши отношения не сложились только потому, что папа постоянно занят и не выбирает меня, даже если я в больнице. Я уже привыкла к этому, единственным исключением было тогда, когда я оказалась в реанимации. И именно потому, что особо ничего не изменилось с тех пор, я перестала обижаться из-за того, что не являюсь его приоритетом. — Грустная улыбка Фогель вызвала в Лещинском ещё один приступ желания придушить Алексея, но Потемкин благоразумно промолчал. Не хотел ещё больше портить разбитой ученице настроение. — Ты уверен, что Аня сможет позаботиться о Принце в наше отсутствие, если боишься, что её вновь мучает колено? — Не ищи ему оправданий, Кать. Он отец в первую очередь. Ты его единственный ребёнок. Это отвратительно, что он тебя в приоритет не ставит. Но зато у тебя есть мы, так что даже не думай раскисать. — Опустив чашки в раковину, Гриша поплёлся в аппаратную, чтобы переодеться для прогулки с собакой, и продолжал говорить, зная, что из-за незакрытой двери его прекрасно слышно: — Да, я уверен. Но… Не в том, что она справится, а в решении малой не говорить, если ей правда больно. Однажды у нас случился уговор — если она молчит, больно ей или нет, не выпытывать, а принять её решение. Я принимаю его. В крайнем случае на помощь придёт Стефани, мы уже успели с ней поговорить об этом. — Кстати, что касается крестной, Гриш, что она говорит по поводу Мурада? — Спросила Катя, быстро натягивая свитер, с горем пополам опустив его на место, успев от души обругать гипс. — Если она поможет, тогда я не волнуюсь. А то я уже успела полюбить этого великовозрастного добермана, а тут мы оба вынуждены уехать. — Да. Точно. Стеф сказала, что шансы комы на самом деле близки к нулю, он без сознания, но по её мнению это обусловлено резким кризом, когда случился разрыв. Дала прогноз, что в течение недели должен придти в себя, а где-то через две уже вернётся к учёбе, но придётся сидеть на таблетках и приезжать на перевязки. Не волнуйся, Воробушек. И из этой передряги выберется, я уверен. Ты тогда правильно сказала — его ещё есть, кому ждать. — На коридоре, лицезрев то, как Фогель мучается, чтобы застегнуть сапог одной рукой, историк присел перед ней на колено и, придерживая молнию, начал застегивать. — Дай мне. Твои эти длинные монстры практически чудо застегнуть без использования второй руки, так что не храбрись. Будешь потом рассказывать всем, кому не лень, что перед тобой учитель на коленях ползал. Поражённая тем, как перед ней только что опустились, Катерина просто глупо похлопывала ресницами и с подпрыгнувшим сердцем следила за тем, как ловкими движениями рук Лещинский застегнул оба сапога, после чего театрально побил рукой об руку, мол, какую пыльную работёнку сделал. Это действие вызвало волну смеха, отчего Гриша даже уставился на Фогель с немым вопросом, нет ли у неё, случаем, каких-то проблем. А на самом деле ему было снова пугающе хорошо и радостно от того, что слышит её искренний заливистый смех. Особенно после практически недели полного безразличия и отключения школьницы от мира после новостных сводок в фойе лицея. Первые двое суток она даже не разговаривала. Просто пялилась часами в одну точку и, кажется, бесконечно думала. Пыталась понять, принять, научиться жить дальше с таким знанием. Понять, наконец, что теперь её душа и сердце свободны от главного кошмара жизни. И всё равно это было страшно, пусть ни Григорий, ни Анна, ни Стефани не пытались даже её трогать. Понимали — время. Просто нужно время. И теперь Потёмкин видел, что прошло достаточно, чтобы Катерина начала возвращаться к жизни. Стараясь не выпадать из диалогов, он тем не менее часто заглядывался на счастливую ученицу, которая бегала с Принцем по парку, визжа, когда едва успевала вписаться в поворот без тормоза пятой точкой в растущие с каждым днём сугробы. Бледность лица отступала, особенно на морозе уступая место красивому румянцу, организм начинал обретать силу, улыбка всё чаще светилась на её лице. И в душе историка впервые за последний месяц цвели умиротворение, тишина и спокойствие. Реакция сработала быстрее мозга, тело сдвинулось в бок, а руки уже стремительно летели вперёд, ловко ловя Катю в объятия, пока его нога уезжала, а они вдвоём в очередной раз летели в сугроб. Гриша крепче сжал руки на талии Фогель, когда они встретились со снегом, и позволил ей смеяться и шутить, сидя у него между колен, что у неё была мягкая посадка и благодарность тому, что он её смягчил. А Гриша в свою очередь с безумным волнением начал расспрашивать, что случилось, не кружилась ли у Катерины опять голова, не пострадал ли гипс от такого не аккуратного приземления. Ну ничего он не мог поделать с тем, как сердце постоянно падало, стоило заметить, что с ней было что-то не так. И это ещё больше укрепляло мысль, что ему абсолютно точно нужно было сегодня съездить на кладбище к отцу, чтобы «очиститься» от этих мыслей, дурных желаний и какого-то маниакального желания опекать. Ведь людям очень часто проще отрицать, скидывать на волнение или жалость то, что было, на самом деле, предельно очевидно, чем позволить себе понять и принять правду такой, какая она есть, принять то, что есть и уже никуда особо не денется. Проще было страдать и сходить с ума, не желая принимать изменения и то, чем они были вызваны и к чему вели. И лучше уж людям учиться делать это «здесь и сейчас», чем тогда, когда уже становится поздно. Поздно говорить, поздно просить, поздно признавать. И намного лучше будет принять и сказать, чем однажды, не приведи Господь, человек, который дал ощутить то, что ты жив, отправится на вечный покой. Отправится туда, откуда начинается действительная точка под названием «поздно». Но Грише повезло, ведь однажды девочка перед ним уже отправила себя на грань, после которой она стала бы простым тире между двумя датами. И вряд ли в ближайшее время Екатерина мечтала или даже думала о том, чтобы вновь попробовать отобрать у себя то, что только — только начала учиться ощущать в полной мере. Он это прекрасно понимал, возможно потому и не хотел видеть то очевидное, что непрошенным гостем стучало в двери души. Которые пока он не готов был открывать. Вернувшись с прогулки и оказав помощь Кате, чтобы поставить сапоги сушиться, Гриша сообщил ей, что ему нужно немного побыть наедине с собой, но он попросил Вагнер посидеть с ней, на что получил ответ, что Фогель не нужна нянька, если ему нужно немного провериться, сказала, что могла просто лечь поспать, пока его нет, но что рада не быть такой обузой, которая полностью привязала к себе человека, и пожелала удачной поездки. И всё это она делала с мягкой, неизменной улыбкой на лице. Как будто сообщала, что всё обязательно будет хорошо. И Гриша, как бы странно то ни было, верил в это.

***

Аня опиралась на капот Пежо, вертя ключи от машины на указательном пальце, скрашивая таким образом ожидание появления Лещинского, который попросил у лучшей подруги машину, чтобы не тратить половину свободного дня просто на то, чтобы добраться до нужного кладбища. И ей даже не пришло в голову ему отказывать или игнорировать просьбу. Слишком хорошо она понимала желание Гриши побыть наедине с собой. Когда-то, много лет назад, она и сама так бежала от того, что неумолимо наступало ей на пятки. И именно поэтому знала, что другу нужно буквально полное одиночество, а потому готовилась передать свою любимую малышку и подняться к матери Вильяма и Кате. — Вот ключи. Как тебе комфортно ездить на моей малышке ты знаешь, будь аккуратнее на дорогах и дай знать, когда будешь возвращаться домой. Если что, с Принцем погулять мы можем и сами. — С ходу сообщила Ефремова, отталкиваясь, когда перед ней появился лучший друг. А потом та хлопнула его по плечу, ободряюще ему улыбнулась и отправилась в сторону дома. — Возвращайся собой, Псина. Совсем ты как-то потерялся в круговороте жизни. — Спасибо, малая. Просто спасибо. — Выдавил из себя историк, с немой благодарностью следя за Аней взглядом, пока садился в машину. Он был безумно счастлив, что жизнь дала ему такого чуткого и понимающего друга. Ни одного лишнего вопроса, ни одной попытки напроситься поехать с ним. Просто чёткое осознание конкретной просьбы и, кажется, его внутреннего состояния. Возможно, она просто действительно обладала способностью «видеть». Даже то, что не видно, но, черт возьми, выбивало из коллеи. А он сам и не видел. Чувствовал. Где-то глубоко под рёбрами, мёртвой хваткой цепляющееся за сердце, переплетаясь отравленными нитями с артериями, сростаясь с нервными окончаниями оно билось, свиваясь в клубок и с каждым днем начиная обрастать формами, определёнными — до невозможности ненужными — очертаниями, приобретать определённые цветопередачи, яркими красками взрывающиеся в душе. И бежал. Мысленно, душевно, разумом. Думал рационально, принимал решения, исходя из принципов и собственной адекватности, стараясь откреститься и найти другой, настолько же прозрачный и логический ответ. Отказывался видеть и принимать тот, который уже есть, который ужасающей полупрозрачной дымкой всё чаще проносился, пусть ещё только в мыслях. Нельзя. Не должно быть. Плохо. Безумие. Не оно. Жалость. Не идиот. Несовершеннолетняя. Он не животное. Сотни причин, тысяча аргументов и оправданий себя, своих слов, молчания, своих реакций и частых взглядов, постоянно растущего пульса, стоило этой маленькой птичке Хаоса проявить рядом слабость. Гнев, отрицание, торг, депрессия. Что угодно из пяти стадий принятия, даже шестая стадия, приправленная отчаянием, но не принятие. Непонимание, страх, полная уверенность краха и боязнь превратиться в «идиота», как будто чувствовать было самым большим и наиболее смертельным грехом, а научиться показывать уязвимость перед выбором собственного сердца — главной схваткой жизни с самим собой. Устроившись в машине, Лещинский сжал переносицу двумя пальцами, потирая её. Головная боль за последний месяц стала постоянным его спутником, потому что мысли каждый божий день не давали покоя, лезли и лезли, сталкивались одна с другой, и так по кругу. Выдохнув, он завёл машину и аккуратно выехал на трассу, обращая внимание на то, что погода начала портиться, а это нужно ему не было, потому что место, где был похоронен Лещинский-старший, располагалось в чистом поле, где всё продувалось сильными ветрами. Сдвинув брови к переносице, Гриша покачал головой и начал постукивать пальцем по рулю, застряв в пробке на последнем светофоре в черте города, но это дало ему время немного отойти от размышлений о своих чувствах и изменениях, и сдвинуть фокус внимания на ощущение пустоты и нехватки близкого человека в жизни, ведь его отец ушёл слишком рано, не увидев даже сына образованным до конца. У них были не самые лучшие отношения, Потёмкин помнил, сколько у них было недопониманий, сколько ссор и уроков от жизни, которые сформировали в нём мнение, что чувства — это слабость, но тем не менее, в памяти отложилось то, что во всех жизненных ситуациях, в каждой беде, драке или ошибках первой любви отец был всегда на его стороне, ни разу на людях его не принизил, не начал отчитывать. Если Лещинский был прав — прилюдно хвалил, если защищал свои права и личное пространство — помогал их отстоять до конца, ну а если же был не прав — с глазу не глаз, находясь уже дома или за сценой, без отчитывания, без криков и бессмысленной ругани, объяснял, показывал на примере, как можно было поступить, что сказать. У него мальчик учился рассудительности, пытался впитать эмпатию и «патию» в принципе, но неожиданная смерть единственной опоры привела к тому, что всё внутри Гриши погибло и было выстроено и взрощено заново. И, к сожалению, позабыв многие советы и мудрость отца, когда «я не хотел её или его обидеть» стремительно изменилось в « мне плевать, если мои слова или поступки их обидели, их проблемы». Со дня похорон историк плакал только трижды. В сами похороны, второй раз в одну из, пока ещё немногочисленных, годовщину, и когда несколько недель назад ему сообщили, что второй самый близкий для него человек оказался на грани жизни, откуда мог не вернуться. То, что ему были чужды слёзы, всю жизнь наталкивало его на мысли, что Гриша неправильный, какой-то не такой, как «должен быть», и это тоже давало свои плоды в укреплении жизненной позиции после поступления в университет. Но встреча с Серафимом и быстро укрепляющаяся дружба с Аней показали ему, что всё нормально, он такой, какой есть, что отсутствие ярко выраженной эмоциональности не равно ненормальности. И тогда всё для него окончательно стало на свои места. — Пока ты не появилась, Катя. — Продолжил рассуждать вслух Гриша, сворачивая на нужную ему дорогу, заприметив, что проезжает уже живописное летом местечко: деревянный мостик над канавой, поляны, на которых не было ничего, кроме снега, а летом — чистой зелёной травы, в которую иногда хотелось просто броситься и лежать там, впитывая аромат земли и зелени. — Вот же, малая… Взяла меня с курса сбила тем своим «я вижу». Только разозлила так, что до сих пор не могу отойти. И что она видит, спрашивается? Как будто я Воробушка глазами раздеваю. Брр, даже думать об этом неприятно. Она несовершеннолетний ребёнок. И точка. Ане пора бы уже понять, что я не посмотрю на человека, если он несовершеннолетний. Годами этот принцип работал, а тут, по её мнению, перестал, что ли? В своих рассуждениях историк даже не заметил, что уже с ничего разозлился, ударив по рулю, вызывая тем самым протяжный звуковой сигнал. Сморщился он от этого звука, как от гнилого лимона, но немножко пыл поубавить это однозначно помогло, а потому пустынные полянки он проехал в более уравновшенном состоянии, и уже через полчаса езды через типичную около-сельскую местность начал замечать, как деревьев становится больше, машин тоже, а потом уже и сам забор, который являлся началом самого кладбища, показал себя. Ворота эти всегда Гришу раздражали, потому что были выполнены слишком пафосно и вычурно, по его мнению, для того, что всего-то предназначено покойников всех от любой другой земли отгораживать. Но делать было нечего, поэтому, найдя место, чтобы оставить машину, Лещинский неспешным шагом отправился прямиком к калитке, нервно вздергивая воротник пальто повыше, ощутив тот самый ветрище, идущий с чистых полей. Взгляд то и дело цеплялся за знакомые пейзажи, состоящие из чужих могил, крестов и фамилий, каждую секунду пребывания там Гриша проходился взглядом по тире между двумя датами, видел, как одно из них было длиной в девяносто лет, а другое — один день. И ему было больно. Всегда. Потому что кладбище в принципе являлось местом сбора боли, скорби и, чаще всего, полного отчаяния. И так же, как обычно, Потёмкину стало легче, едва он добрёл средь холодных могил до статуи величественного Ангела посреди кладбища. Святое существо, которое таким громадным монолитом спокойствия возвышалось на этом месте в любой день или ночь, в непогоду и зной, неумолимо говорило, попадаясь Грише на глаза, что всё будет хорошо, пока жизнь продолжается. И она продолжалась, даже если внутрь души в очередной раз за всего-то двадцать пять лет пришли шторма. Подойдя к Ангелу, Гриша положил руку на ледяной подол его одежды, прикрывая глаза. Атеист чистой воды, человек, который получил за двадцать лет жизни несколько десятков причин не верить в Бога, но который всегда, приезжая сюда, десятки минут мог просто стоять рядом с этим гранитным слугой Всевышнего. Каждый раз, добираясь обратно, Лещинский смеялся и подшучивал над собой из-за этого, но чем больше приезжал и неизменно подходил сюда, тем меньше становилось шуток и больше росло понимание, что рядом с Ангелом в его душу приходит нужный ему покой, чтобы дойти, наконец, до места, где возвышался гранитный памятник «Александр Олегович Лещинский». — Ну здравствуй, папа… — Сдавленно произнёс Гриша, опускаясь на корточки около надгробия, с которого на сына смотрели до рези в глазах родные зелёные изумруды — единственная, по иронии судьбы, вещь в историке, которая была только от отца, ведь черты лица и цвет волос мальчик унаследовал от женщины, которая его родила. И улыбка. Такие же ямочки, только у мужчины на гранитной плите улыбка явно давала понять, что он был мягким и добрым человеком, который всегда мог выслушать, помочь, не ожидая чего-то взамен, тогда как у Гриши она являла собой открытую насмешку, издёвку чистой воды или ничем не прикрытую демонстрацию превосходства. Но теперь отцовская усмешка продолжалась в сыновьях, точнее одном, старшем: Мурад улыбался практически так же, только ямочек не было, всё-таки и мать у него другая, но черты лица ему достались отцовские, потому Гриша после его смерти, когда больше всего накрывало, запирался в спальне, создавая шедевры музыки, и часами душевно выл, целенаправленно разглядывая в экране ноутбука фотографии старшего брата. И даже сейчас подумал про него, сжав руку на груди. Потому что буквально болело, буквально давило, как будто булыжник поверх сердца, причём многотонный, уложили. А потом Лещинский просто уселся рядом с могилой и, оперевшись спиной на надгробие, веря, что так он намного ближе к отцу, начал рассказывать: — Знаешь, пап, у меня всё не сказать, что плохо. Терпимо. Я работаю учителем в хорошем лицее, пусть и с идиотами, вижу своё примерное будущее и помогаю твоему другу с бизнесом. Он не бросил нас с Мурадом, когда ты умер, надеюсь, ты это видишь, а теперь мы пытаемся хотя бы сотую часть оплатить ему, пусть Вова и говорит, что мы дураки и делал он это по той простой причине, что вы были хорошими друзьями. А я так вообще «сиротка», но это и не удивительно, учитывая, что он забрал Аню и её сестёр. Работать с детьми мне нравится, особенно такими, которые заинтересованы в моём предмете, и теперь у меня есть такая ученица, представляешь? Катя. Ей всего семнадцать, а на её долю столько выпало… Черт, видя её, зная, какие у неё убогие родители, причём оба, по моему мнению, я благодарен тебе ещё больше за то, что ты у меня был. Да, ссорились, да, не понимали друг друга, но ты был. И был всегда рядом, всегда на моей стороне для каждого, кто смел тыкать в меня пальцем, кто поносил… А у неё никого нет, только Вильям, с которым её отношения изначально не заладились. Я прекрасно вижу в её реакциях, в мимике и жестах, что эта девочка страдает и чертовски боится одиночества, что ей тяжело принимать помощь и как она робеет от того, что мне просто не всё равно на то, что она рассказывает, что я всегда внимательно слушаю любой её рассказ и всегда поддерживаю начинание говорить в принципе, просто потому, что родители явно никогда ей этого не давали. Принц её тоже очень любит, иногда мне даже кажется, что этот пёс любит её даже больше, чем меня, и не понимаю, чем это обусловлено. Но, знаешь, папа, у неё такая красивая улыбка, её пальцы такие тоненькие, что я боюсь их сломать ненароком, когда она позволяет взять себя за руку, если на улице скользко, а ещё ей безумно идут яркие цвета, но она мило смущается, если Аня находит для неё такую вещь, от которой в голове ни одной мысли трезвой не остаётся. Как-то платье, которое они купили совсем недавно… Ты б её видел, отец. Я своим глазам не поверил, когда малая меня в спальню пустила. Всё подчеркнула, абсолютно всё, нашла все «достоинства» и выделила. Я впервые, честно, дар речи потерял, увидев девушку в платье. А Воробушек так умопомрачительно краснела, да ещё и глупости рассказывала, что она голая только потому, что там ноги открыты, подчёркивая их стройность и то, насколько они длинные, оказывается, и рассказывала, что её «косточки для нарезки хлеба» — это Фогель так свои плечи, ключицы и лопатки назвала, потому что очень выпирают из-за худобы — совсем не подходят для таких платьев и всё портят своим нездоровым видом. А я чуть свой язык не проглотил, когда только начал её переубеждать. Боюсь представить, какая рожа у меня была, что Аня аж хихикала в кулак, бросая в меня многозначительные взгляды. Кстати об этом… Она совсем недавно, когда меня из пункта временного заключения выпустили — гордись мной, я впервые, можно сказать, за настоящую стоющую девочку подрался — сказала, что прекрасно видит, как я смотрю на Катю… А я думаю, думаю и думаю, да всё в толк взять не могу — как это вот так я на неё смотрю, чтобы это как-то видно было. Мне очень тяжело без тебя, я скучаю… Я безумно скучаю, папа. Дрогнувшим голосом сказал историк, закрывая глаза рукой, когда ощутил, что в очередной раз слёзы катятся. И если обычно это были «мужские скупые слёзы», то в тот день Лещинский буквально зарыдал, с силой надавливая на глаза, как будто это могло прекратить извержение эмоций, чувств, одиночества, боли от потери отца, которая вряд ли пройдёт и за всю его жизнь, страха, что Мурад, в итоге, не так силён и до его операции они говорили в последний раз, от навалившихся проблем в виде неопознанных изменений, которые сбивали с толку, а обратно в толк возвращаться не давали, от того, какое сильное притяжение у него было на Фогель. «Мальчики не плачут» было его вторым кредо по жизни, но в тот день «мальчик» просто не выдержал. — А ещё Мурад… Он умирает, папа, понимаешь? И снова сердечные проблемы. Почему? За что эта проклятая жизнь хочет в очередной раз отобрать у меня последнего близкого человека, не беря в расчёт Катю, которая стала моим спасением, и Ани, которая является константой моей жизни уже много лет? Почему? Я тебя умоляю, папа, если действительно существует Ад и Рай, если существуют ангелы-хранители, помоги ему, я прошу тебя… Я так сильно прошу тебя, позволь Мураду стать счастливым, стать хорошим врачом… Он так заслуживает хотя бы попробовать это всё испытать. Я так надеюсь на чудо, хотя никогда в него не верил. Никогда, ты ведь помнишь это, папа? Пожалуйста. — Промычал в ладони Гриша, раскачиваясь взад-вперёд, как будто это могло остановить истерику, не ощущая ни снега, ни мороза в принципе, хотя руки уже очевидно мерзли, пальцы всё больше напоминали варёного рака, а губы уже давно были суше пустыни Сахары. — Я люблю его, папа, и хочу проводить с ним больше времени. Пусть он просто придёт в себя, наконец, и пойдёт на поправку. Пожалуйста… Я так надеюсь, что прошу не много. Секунды сливались в минуты, слёзы продолжали литься, но Лещинский, наконец, чувствовал облегчение, руки прекращали дрожать, а огонь в грудной клетке как будто затихал, медленно, но верно, позволяя булыжнику, упавшему на душу, скатываться вниз. Рядом с могилой отца Гриша взаправду смог утихомирить собственные мысли и помехи, смог найти компромисс с ненужным ему «шумом», около самого близкого человека ему удалось договориться с самим собой и в какой-то степени даже перезагрузить себя. Поэтому он сделал для себя вывод — отец будет с ним рядом всегда, везде и до последнего вздоха, даже если никогда больше они не смогут поговорить по душам с глазу на глаз, если каждый раз это будет просто монолог, полный боли, чувств и отчаяния, направленный в никуда.

Ты всегда рядом, папа. Надеюсь, ты не осудишь меня, или уже не осуждаешь где-то там, за гранью человеческого. Я безусловно скучаю, но мне пора возвращаться домой. Телефон разрядился, да и потемнело очень, возможно придётся возвращаться в сильный снегопад. Воробушек, зная её, уже с ума сходит от волнения. Спасибо тебе. Даже будучи уже за гранью, где я не могу к тебе прийти, ты всё равно безумно мне помогаешь. До следующей встречи, папа.

Оторвав взгляд от надгробия, Лещинский, который смог, наконец, взять себя в руки, засунул эти замёрзшие конечности в карманы пальто и зашагал по заснеженным тропинкам обратно. Туда, где должна была и продолжалась жизнь.

***

— Алло. — Гриша закрепил телефон на зарядке машины, а потом поставил в подставку, выруливая на нормальную ровную трассу. И только убедившись в том, что дорога безопасна, скосил взгляд на экран. — Дядя, что случилось? — Гриша, мальчик мой! Мурад приходит в себя. Только что мне звонил лечащий врач и сказал, что положительная динамика, которая наблюдалась последние две недели, оказалась не ошибкой, и несколько минут назад твой брат пришёл в себя. Состояние стабильное, он окончательно просыпается, но, как и положено после месячной вегетации, он очень слаб и, как сказал Антонио, сейчас снова спит. В ближайшую неделю будут наблюдать, как он восстанавливается, и если всё пройдёт хорошо, где-то в двадцатых числах декабря вернётся домой и снова приступит к учёбе. Только ты знай, мальчик мой, что в первые дни после такого состояния, в котором был Мурад, он может не сразу вспомнить кто он, что он и где, так что не пугайся, если он тебя не сможет сразу же припомнить. — На том конце началась какая-то неразборчивая дискуссия, которой Лещинский не мешал. Он ехал, на буквальном автомате притормаживая на светофоре и перед лежачим полицейским, не в силах до конца поверить в услышанное. — Вэл передаёт тебе пожелания здоровья и просит, чтобы ты тоже заботился о своих мигренях, не терпел и в случае чего сразу же обращался к врачу. Переживает. — Дьявол. Черт возьми! Да я не могу в это поверить! Ты не шутишь, Вова, я знаю. Очуметь. Я еду с кладбища, и пока сидел там, попросил отца сделать всё возможное, чтобы они с Мурадом так рано не встретились. Не знаю, совпадение ли, но это самые важные новости для меня. Я думал, что умру, когда вы сообщили о том, что он в реанимации, ждал любых новостей, как приговора. Спасибо, дядя. Большое тебе спасибо! Передавай тёте Вэл, что я её люблю и обязательно обращусь к врачу, если таблетки перестанут помогать. — Прости, Валентина, но у меня просто нет на это времени. Катя была моим приоритетом, как и её безопасность, пока Мигель был жив. — Малая уже знает? –Нет, дорогой, первым делом я позвонил тебе, как и должно. А что такое? — Не звони ей, я сам расскажу им. Потому что Фогель вмешивалась в лечение Мурада, её крестная курировала врачей и изучала его дело, выдала, кстати, целый список рекомендаций. Нужно от души их обеих поблагодарить. Кстати, как там Эльза и Доминика? — Договорились, Гриша. Мои принцессы замечательно, Эльза делает большие успехи в консерватории, а Ника на сборах сейчас, они скучают по тебе и сестре, но Анна сказала, что в ближайший месяц точно не приедет домой. Кстати, я слышал о том, что ты хочешь привести свою эту девочку в Прованс и показать ей красоты Франции, и да, я не против. Привози, особенно если с вами вернётся на какое-то время хотя бы моя дочурка. — Вот же болтушка эта малая. Но вообще да, Кате очень интересно послушать про виноделие, и сам понимаешь, мне будет проще рассказать ей хотя бы чуть-чуть, если мы будем на плантации, даже если зимой. Я могу провести им экскурсию по теплицам и рассказать хотя бы об этих вещах, она уже будет счастлива. — Скрипя зубами проговорил историк, сжав руль на фразе «твою эту девочку». Он понимал, что Владимир сказал это без какого-то подтона, но тем не менее был зол. — Она не моя девочка, Вова. Воробушек ребёнок. Она несовершеннолетняя. — Конечно понимаю. Я буду рад гостям, тем более, Россия моя родина, так что я и сам смогу пообщаться с твоим гостями, Григорий. Приезжайте. Только заранее позвони, чтобы мы знали, во сколько в аэропорту должен быть наш водитель, который вас заберёт, чтобы вам не пришлось сталкиваться со СМИ. — Снова какой-то шум по ту сторону экрана заставил историка потянуться к телефону, чтобы закончить диалог, и следующая фраза Ефремова дала понять, что это было правильным решением: — Извини, сынок, на работе аврал, я вышлю тебе документы, нужно бежать. И да, насколько я знаю, девочка уже практически совершеннолетняя, так что… Так что да, все-таки, все мы однажды становимся совершеннолетними, а она, судя по всему, уже давно рассуждает лучше многих взрослых «детей». — Не будем загадывать, Вова, Фогель может заартачиться, кажется, он из тех видов родителей, которые рассматривают своих детей как удачное вложение, может не отпустить со мной во Францию. — Пробормотал Лещинский, обратив внимание на знак «Санкт-Петербург», прикидывая в голове, что уже через минут двадцать, если повезёт проехать без пробок, вернёт Ане машину и будет дома. — Я понимаю, дядя, иди… Прекратите это. Хватит! Черт подери, хватит! Катя ребёнок! Мне её жаль. Жаль. Я не рассматриваю её, как кандидата на роль партнёра жизни, ясно вам? Задолбали. Не рассматриваю! Впервые за всё то время, что в нём случались эти безумные изменения, Гриша сорвался с цепи. Впервые он буквально ощутил себя самой настоящей шавкой, которая бросается на любого мимо идущего человека, который просто посмотрит на агрессивную псину. Ударив по рулю так, что сигнал спугнул всех птиц с ближайших деревьев и проводов, Лещинский уронил голову в руки и с силой вцепился в волосы, торчащие после ветра во все стороны, проклиная себя и то, кем он становился в своих глазах.

Это, блять, невыносимо. Как шавка себя повёл, идиот. Не забудь потом извиниться перед человеком, который тебе столько дал после смерти отца.

Долго предаваться размышлениям и самобичеванию не было времени, особенно когда тебе, стоящему на обочине, сигналят. Потому что, как говорится, аварийку нужно включать, раз решил встать посреди обочины дух перевести, чтобы домой не явиться в состоянии «не подходи, а то убью». Аккуратно притормозив рядом с подъездом, Гриша зайти в дом не поспешил. Встал под козырёк и вытащил пачку, прикуривая первую сигарету. Слишком много в нём сейчас было эмоций. Так много, что он впервые не понимал, какую из них ощущает лучше всего. Но и тут постигло разочарование — сигареты никак не помогли выйти из состояния непонимания, но все-таки он понял, что безумно счастлив из-за того, что его брат будет жить дальше и в ближайшее время начнёт идти на поправку. Выкинув окурок, Лещинский поднялся в квартиру. Открыл дверь и успел подставить руки, чтобы поймать пса, который едва ли не на руки к хозяину запрыгнул от радости. Ещё бы, ведь животные всё чувствуют, и Принц не исключение, который весь день находился в непонятном вегетативном состоянии: не играл, не ел, просто лёг рядом с дверью и лежал. — Привет, мой красавчик, ну что ты? Успокойся, Принц, я вернулся. — Поведение собаки вызвало у историка улыбку, поэтому он ещё несколько раз потрепал добермана по голове и шее, после чего поднялся с корточек и разделся, направившись в кухню, где горел свет, — Я вернулся, держи, малая. Воробушек, ты чего такая? — Привет, не за что. — Ефремова приняла ключи от машины и послала взгляд Кате, которая очевидно оживилась, когда Гриша вернулся домой. Правда, смутилась от вопроса и опустила взгляд, поэтому ей на помощь пришла Аня, — А ты чего недоступен был? Мы даже волноваться начали. — Вот оно что. Воробушек, — Лещинский улыбнулся и присел рядом с ней на колено, чтобы она посмотрела на него, а не изучала пол в кухне. — Извини, я знаю, что ты волновалась из-за этого, телефон просто разрядился. Но я поставил его на зарядку в машине, но не успел позвонить вам, потому что мне звонил дядя. — Папа звонил? Зачем? — Глупый вопрос, вызванный повышенной тревогой со стороны Стрекозы и Воробушка, которая очевидно напряглась, вскидывая напряжённый взгляд на Гришу. — Неужели какие-то новости про Мурада? — Мой брат сегодня пришёл в себя. — Единственное, что он успел сказать, потому что Катя бросилась на него, крепко сжимая своей худенькой рукой его талию, а щекой прижавшись к плечу, не умея прятать свои светлые чувства от чужих глаз. — Постепенно приходит в себя, динамика положительная. Предполагают, что уже к концу года он сможет вернуться к учёбе и домой. Сейчас он спит. Спасибо, Стефани. Я не знаю, как мне тебя отблагодарить? Воробушек, ты только меня не сдавливай слишком сильно, пожалуйста, мне жарко становится. Фогель вспыхнула и хотела отстраниться, но большая мужская ладонь легла на спину в успокаивающем и одновременно благодарном жесте, таким образом Гриша давал понять Катерине, что ему комфортно, если она обнимает его. И даже бровью не повёл, стоило перехватить взгляд малой, который буквально можно было описать простым «у-ля-ля», разве что бровями волну не сделала. Был, оказывается, один плюс в том, что Владимир вызвал в нём этот взрыв, иначе произойти срыв мог сейчас, а это сулило проблемы.

Не представляю, кому хочется получить в лицо сковородкой или хрустальный вазой. Но в лицо плюнуть хочется, когда она таким заговорщицким взглядом на меня смотрит. Нет ничего, Аня, нет. Пойми уже, неужели бегущей строки на лбу я не добился?

— Мне достаточно твоей благодарности, Григорий. Да прибудет твой брат в здравии и скорее набирается сил. Я верю, что теперь всё будет нормально, главное, пусть за сердечком своим потщательнее смотрит и ко всем неисправностям прислушивается. — Ответила Вагнер, сверкая своей мудрой и добродушной улыбкой. — Я рада, что он в порядке. Ты прямо светишься теперь, пусть так будет и дальше. — Я же говорила, что он сильный! — Вставила свои пять копеек Катерина, согревая нос в плече историка, подняв все-таки лицо, чтобы посмотреть на него, смущённо улыбнувшись и резко опуская взгляд, когда Гриша опустил глаза на неё. — Совсем скоро сможешь высказать ему всё, что думаешь о нём. Думаю, ему будет весело, если никто из его близких не будет зацикливаться на плохом. — Обязательно. А ты марш за носками, у тебя рука холодная, я даже через одежду чувствую, а это значит, что тебе холодно в ногах. Иди, мы никуда от тебя не денемся. — Пробурчал Гриша, аккуратно беря руку Фогель, чтобы удостовериться в собственных словах. — Ступай, пока я сам не нашёл и не одел тебе носки. — А ты можешь? — Выпалила Катя, и на лице её отразилось, что вылетело это раньше, чем она успела хотя бы подумать. — Найти мои носки? Лещинский прищурился, пока на лице расползалась торжествующая улыбка стопроцентного победителя, и удалился из кухни. А вот Воробушек так и осталась стоять там, где он её оставил, смотря в ту сторону, куда учитель ушёл, практически не мигая. И Аня это заметила, удивлённо приподнимая бровь, даже решив на стул около окна присесть, чтобы иметь возможность лучше рассматривать то, что показывали ей глаза, и во что ей не особо верилось, если вспомнить реакцию этой девочки на первую шутку Ефремовой про галочку на учителей. Ей очень казалось, как будто та самая галочка всё-таки кое-чей мозг переклинила или только начинала клинить, и тогда становилось на место то, как активно Катя за весь день рассказывала про то, какой Гриша хороший, как он её терпит, как и безумное волнение, когда несколько раз дозвониться не получилось у неё самой, а потом абонент и вовсе стал не абонент. А Фогель глупо похлопала ресницами, послушно опустившись на стул, когда Лещинский вернулся с любимыми носками Кати — зелёными такими, с оленями — и как заколдованная пригнула голову на бок, тёмным взглядом внимательно наблюдая за каждым действием историка, который вновь стоял перед ней на коленях, и тогда Ефремова уловила, как около школьницы колеблется атмосфера, и что она вновь практически не моргает, и решила просто ждать того, во что это всё выливается, понимая, что всё больше погружаясь в Вильяма, она могла просто додумывать и видеть то, чего не было. А за это время Гриша с лёгкой насмешкой успел максимально заботливо одеть Фогель носки, аккуратно потрепав по макушке, приговаривая, что он может всё, особенно, когда дело касается её здоровья. И даже не заметил, как вспыхнул её взгляд от такого простого действия, такой банальной ласки, как погладить по голове. Очевидно, не в то болото, не в том месте и, кажется, не в то время теперь падал уже не только Григорий, который единственный на данный момент отрицал правильный ответ.