Глава 27

Снег в очередной раз не радовал, даже наоборот, раздражал тёмные глаза, поэтому Фогель простонала и опустила голову на плечо Ани, чтобы хоть как-то спрятаться от яркости белого полотна за окном такси и рези в глазах. Ефремова удивлённо приподняла брови, но сразу же расслабилась, поняв, что это Катя, а потом аккуратно порылась в сумочке, стоящей на коленях, и вытянула оттуда очки без диоптрий с фотохромным стеклом, протягивая их своей протеже. — Катёнок, возьми. Они без линз, зато с темнеющими стёклами, глазам будет намного легче. — Фогель, которая едва могла держать свои очи открытыми, улыбнулась и с благодарностью приняла аксессуар, моментально устраивая его на лице. — Было бы, за что меня благодарить. Разве что за то, что я поехала с тобой снимать швы, пока Гриша на работе. Я догадываюсь, с какими воспоминаниями у тебя ассоциируется снятие швов, поэтому всё время буду рядом. Ты такая, какая есть, а вот это вот всё на твоих руках и ногах — твоя сила, твоё прошлое и неумолимое доказательство твоей стойкости. Поэтому ни за что не думай о чём-то плохом, хорошо? — Спасибо, Ань. Из-за того, что Адель в школе, Гриша на работе, а у крестной консультация с главврачом с работы, поехать могла только ты. Я не хотела тебя лишний раз дёргать, но ты права, я боюсь ехать туда одна. Как минимум потому, что я не помню, больно ли их снимать. В то время я была в состоянии крайней апатии, не помню даже, как с меня их сняли и как домой папа привёз. — Вздрогнув от мыслей, что это может быть больно, Катя села ровно и потёрла глаза, с улыбкой отметив, что теперь им стало действительно комфортнее. — Радует, что хотя бы от них избавляюсь. А на следующий день после нашего возвращения с конференции, избавляюсь от гипса и на день рождения уже не буду выглядеть, как жертва насилия. Впервые за жизнь я действительно очень жду свой день рождения, хотя даже не могу загадать, какой он будет, где и как пройдёт, какие новости принесёт и смогу ли я после него задуматься, наконец, о будущем. Сейчас я боюсь в принципе что-то загадывать, потому что верю, что можно рассмешить судьбу, рассказав ей о своих планах. — Не говори глупости, если бы у Адель было больше опыта в отмазках, она бы тоже сейчас ехала с нами. Но, к сожалению, искусство хитрить дано не каждому, а она после своего… Кхм… Прошлого и вовсе вряд ли когда-нибудь снова попробует, потому что может бояться стать тем, кем была в шестнадцать. И я её всецело понимаю. Ты меня не отвлекаешь, я же говорила — кофейня не нуждается в моём постоянном присутствии. К счастью, я смогла создать такой коллектив, который может работать автономно, без постоянного надзирателя над душой. К тому же, я в любом случае приехала бы тебя поддержать, а ещё это возможность побыть вместе, пока вы не уедете. Всё-таки, целую неделю не увидимся. — Стрекоза ущипнула Катерину за нос, отчего та дернулась и чихнула, вызвав у них обеих приступ смеха. — Можно, поэтому правильно делаешь, что не загадываешь. Кстати, насчёт твоего дня рождения. Я тут придумала то, что можно преподнести тебе, как подарок, и вот сижу, думаю, согласишься ли ты, чтобы я подарила тебе твой образ на день рождения — платье, туфли, даже украшения и макияж. Я хочу сделать тебя лучшей версией тебя же, чтобы ты посмотрела на себя в зеркало и поняла, наконец, что ты очень красива. И большего мне не нужно, чтобы почувствовать себя счастливой. — Да, ты права. Мы только завтра уедем, а я уже безмерно скучаю по тебе, крестной и Аде. А ещё боюсь, как бы мы с Гришей не умудрились поссориться из-за какой-нибудь ерунды, пока будем в Москве. Что-то с ним не так в последнее время. Часто пропадает в своих же мыслях, что не дозовешься, может сесть и таращиться в одну точку половину дня, злой через день ходит, а это, между прочим, очень ощутимо. Не понимаю, что вызывает в нём такие негативные эмоции, если Мурад пришёл в себя. — Катёнок, поверь мне, у него просто в некоторых вопросах начался путь принятия, а это очень тяжёлый и, в некотором роде, нервный процесс. У него во многих вопросах меняется мнение и восприятие. То, что раньше для него было нормой и обыденной жизнью, теперь трещит по швам, потому что ты появилась. Не такая, как все, светлая, к которой нужно найти определённый подход, потому что в ином случае будешь постоянно натыкаться на иглы защиты, которые ты выпускаешь из-за недоверия к миру в целом. Именно в твоём лице Гриша получил урок о том, что за слова и действия может быть очень высокая плата. Но ему нужен был этот урок. Александр Олегович, на моей памяти, был диаметральной противоположностью сына — добр, всегда всем помогал, старался не обидеть, а любой спор или конфликт старался решать словами. К сожалению, Псина считает его слабым и бесхребетным, а после смерти отца вообще забыл всю ту мудрость, которую он пытался вложить сыну в голову. И я его понимаю — дядя ушёл слишком рано, мой друг только начинал окончательно формироваться, как личность. Не вини его и особо не беспокойся. Когда Гришаня примет эти изменения, примет то, что уже давно — я уверена — крутится у него в голове, станет спокойным, как удав в брачный период, обратно. Просто дай ему время, не пытай, старайся не показывать своего беспокойства по этому поводу, потому что ситуации это не поможет совершенно. А вот злиться начать ещё больше он может. — А ведь точно… Я и не думала даже о том, что раньше Гриша жил по принципу «срать я на вас и вашу реакцию на меня хотел», а тут появилась я, вся из себя такая недотрога, которой слова не скажи — сразу истерика и агрессия. Как сейчас помню, как сильно он меня разозлил и обидел в первый день нашего знакомства, хотя после того, как попала домой и выкинула свои таблетки, уже ничего практически не отложилось в голове. Помню только, что Эмма снова отличилась. Но мне даже не стыдно, это ему должно быть стыдно. — Ему стыдно, поверь мне на слово, — Аня рассмеялась, обращая внимание, что они почти приехали. — Ну что, готова покорять вершины торговых центров? Мне нужно, чтобы ты показала мне, какие тебе украшения нравятся, а потом мы пройдёмся с тобой в обувном. — Если это действительно нужно, то пошли. Только сперва избавимся от швов. Надеюсь, с очками, которые ты мне дала, это станет веселее и легче. А Гриша пусть идёт к чёрту, я очень хочу, чтобы у него снова было хорошее настроение. Я… Скучаю по нему, когда он постоянно шутил и вселял в меня оптимизм и веселье. — Тихо пробубнила Катя, отчего Аня с сожалением и загадочной ухмылкой потрепала тёмную макушку, чтобы хоть немного поднять ей настроение. — Спасибо, Аня. Всё нормально, я буду стараться его не дёргать, но мне правда страшно уже ехать с ним в Москву. — И этот страх вполне себе обоснован его поведением, но не накручивай себя раньше времени, Кать. Это никак тебе не поможет, а Псина просто идиот упёртый, иначе уже давно принял бы то, что есть, и жил бы себе довольно припеваючи. Но, как говорится, все мы люди разные и нам всем нужное разное количество времени, чтобы пройти все стадии принятия изменений не только в самой жизни, но и в нас. Забей, сегодня мы с тобой развлекаемся, чтобы я успела тебя достать так, чтобы ты как можно дольше не скучала по мне в столице. — Ты знаешь, что с ним происходит. Просто мне не говоришь. — То, с какой уверенностью Фогель сказала об этом, заставило Ефремову уверовать в то, что школьница уже и сама понимает, что с её классным не так, но это шло вразрез с тем, что ещё пару минут назад она сказала, а потому Фрикашине пришлось даже остановиться и глубоко вздохнуть, но Катерина даже слова вставить ей не дала. — Ты бы хоть не вздыхала так, это лишь доказало мои слова. Но я без обиняков, Ань. Если это такая уж тайна, то пусть так и будет. Они же, всё-таки, у каждого из нас есть, не волнуйся. Главное я услышала — волноваться не о чем. В остальном моё мнение не изменилось — захочет, так сам и расскажет. Аня внимательно посмотрела на протеже, но в её улыбку отчего-то совсем не поверила. Да только вот Катя пошла дальше, оставив Ефремовой почву для размышлений, и той пришлось догонять, так и не решившись сказать, что это просто не её тайна, а потому и открывать её Анна не имеет никакого права. Во-первых, такое вероломное предательство многолетней дружбы было для неё неприемлемым, во-вторых, могло привести к тому, что дружба закончилась бы, в-третьих, это абсолютно точно напугало бы Фогель. А это им было совершенно не нужно. К тому же, в одном она была со школьницей согласна — нельзя заставлять человека говорить, если он не хочет. Разница была лишь в том, что ей необходимо было не лезть в принятие Гриши и не навязывать ему «диагноз», пока он сам к этому не придёт, но ей было невыносимо наблюдать за тем, как Лещинского штормило. Оттого и пыталась своими шутками и подколами подтолкнуть, но прекрасно увидела, какой дискомфорт это ему принесло, пришлось прикусить язык. А теперь ещё и очевидно меж двух огней оказалась, как будто своих проблем и головных болей мало было. Но Фогель облегчила ей задачу, потому как больше тему с Гришей не поднимала, не требовала «по секрету» рассказать ей правду, просто сделала вид, как будто разговора в такси и около входа в больницу не было. Потому что ей было проще сделать вид, как будто ничего не случилось, чем разрывать голову догадками о том, что эта двоица могла скрывать и что на самом деле происходит с её верным спасителем. Молча зашла в медицинское учреждение и так же молча прошла к посту медсестры, учтиво поинтересовавшись, куда им нужно пройти и можно ли с ней пойти двоюродной сестре по матери. Аня едва брови на месте удержала, но ложь была учтена и их обеих провели по коридору, в котором сидели бледные мальчишки ещё, пусть и совершеннолетние, либо пенсионеры преклонного возраста, явно сгорбившись в молитве тому, кто никогда не услышит и останется безучастным к горю. По коридору, который весь провонял медикаментами, что вызывало у Кати головокружение и тошноту. Она обещала держаться, но едва ноги понесли глубже фойе — и воспоминания начали резкими и болезненными вспышками проноситься перед глазами. Окружение изменилось. Крики людей. Тряска. Ослепительный белый свет с потолков, как будто одиннадцатилетняя девочка попала в Рай. Жуткая вонь медикаментов, которая забила нос — и впервые за целых триста с лишним дней там был не едкий вонизм хвойного леса. Пульсация в висках, словно ей насильно проводили лоботомию. Ощущение удушья. Боль, электрическими разрядами бегущая по венам, разносящаяся по всему телу с током крови. Снова крики. Боль. Темнота. Ослепляющий свет. Боль. Темнота. Горящие лёгкие. Маска. Боль. Темнота. Свет. Пустота. Запястья пронизывает током. Снова провал. Голос. Звонкий. Громкий. Знакомый. Он далеко. Так далеко, словно раздаётся над огромной толщей воды. Под ней холодно, но имя, которое явно принадлежит тебе, продолжает звучать. Робкие попытки двигаться. Темнота. Тепло. Крики над головой. Озноб. Ужасно тряслась рука, уложенная на колени, а в горле было ощущение, словно вся вода мира закончилась. Щёки мокрые, а веки тяжёлые. Жарко. Чьи-то контрастно-холодные руки прикасались к щекам и заботливо потирали разгорячённую кожу. — Давай, Катёнок. Приходи в себя. Кивни, если понимаешь, что это я. — Фогель медленно вспомнила, что они в больнице, чтобы снять швы, и что рядом с ней сидит Ефремова. Заторможенно кивнула. — Сейчас медсестра принесёт тебе воды, знаю, как сушит в горле. Давай, я помогу. Нужно пересесть на кресло. Помогите, пожалуйста. Катя не глядя дала свою руку кому-то, кто возник рядом с ними, и на негнущихся ногах подошла к стулу, опускаясь на него, предпринимая попытки открыть свиноцвые веки и оценить обстановку, а после воды узнать, что произошло, и почему в голове ощущение, будто кто-то битой огрел. Фрикашина опустилась рядом с ней, беспокоясь, чтобы девочке не стало хуже, а потом протянула стакан с водой и помогла выпить, благодарно протягивая его обратно женщине в белом халате. А вот школьница уронила тяжёлую голову в ладони и потёрла лицо. — Ань, что случилось? Почему такой переполох? Почему ощущение, что мне в голову кто-то заехал? — Хрипло спросила Фогель, с горем пополам открывая глаза и удерживая их открытыми. Правда, пришло осознание одной небольшой истины. — А очки где? — Так, Катя, успокойся. Сейчас всё объясню, ты пока отходи. После того, как мы прошли в коридор, ты прошла пару шагов, а потом твои движения стали дёрганнее, испуганнее. Я поняла, что у тебя приступ. Больница триггер для тебя, да? — Кивок. Анна вздохнула, беря её руку в свою, ободряюще сжав её. — Ну вот. Потом ты просто рухнула около стены и уставилась в никуда. Медсестра сделала тебе укол с обычным успокоительным, а потом побежала за водой сразу. Всё хорошо. Я буду рядом. Не думала, что увижу такое своими глазами. Мы верили, что у тебя получилось пройти этот этап. Как ты себя чувствуешь? Очки у меня в сумке, я сняла их, когда поняла, что ты потерялась… Там. — Прости, Аня… Что разочаровала. Но у меня снова началась сильная паника ещё тогда, когда я лежала в больнице из-за Мигеля. Уже тогда я знала, что случился откат. Что этот ублюдок в очередной раз меня сломал. Но я прошу тебя, не говори Грише, не надо. Он будет разочарован. Я не хочу, чтобы он снова меня жалел, чтобы мне напоминали, что я жертва насилия и до сих пор всё-таки подвержена влиянию насильника на меня. Он будет раздавлен тем, что ваши старания летят в трубу. Я и так ненавижу себя. Но я верила, что когда я специально приеду, чтобы быстро снять швы и уехать, смогу справиться. Не смогла. Слабачка, и всё тут. Я вам не чета. — Резко втянув в себя воздух, рассказала Фогель, боясь даже смотреть в глаза Ефремовой. А она молча подсела поближе и крепко обняла, прижимая к груди. — Но эти вспышки из прошлого были такими настоящими, такими болезненными. Как будто я из будущего и вижу, чувствую то, что мне предстоит пройти. Мне теперь безумно страшно идти в процедурную. Прости меня. Я такая слабая. — Не надо, Катёнок. Нельзя. Не смей, даже вот так тебе скажу. Как будто приказываю — не смей. Ты не слабая. Напуганная, кинутая с головой в болото, из которого семь лет пыталась вылезти, одинокая до недавнего времени. Мигель не имеет более власти над тобой. Это просто остаточные реакции, просто твой страх перед тем, что вновь повторялось то, что однажды тебя уничтожило. Не отрицай, что тебя это сломало. Каждого ломает. Абсолютно. Но кто-то сдаётся, сводит счёты с жизнью, наказывая тем самым не насильника, а своих близких, если они нормальные, или самих себя. Потому что насильникам всё равно. Они все — глубоко больные люди, которых не оправдывает пресловутое «не такое» детство. У буквально большего процента населения детство было в жопе, но убивать и калечить из них ринулись всего несколько процентов. Подумай об этом, Катерина. Подумай не о том, что ты снова боишься больниц, а о том, что ты выжила, причём дважды. И что ты сохранила в себе человечность и гуманность, ты не побежишь калечить людей только потому, что тебя какой-то ублюдок обидел и осквернил. Всю свою жизнь ты наказывала себя за грех, который не лежал вот тут. — Фрикашина немного отодвинула от себя Фогель, указывая на её сердце, и, понимая, что она действительно слушает, продолжила: — Это была не твоя вина. Твоего отца, который перешёл дорогу семье Мигеля. Его личная семья, которая непонятно чем насолила твоей. Вина самого Шульца в первую очередь. Но не твоя. Так и не бери ответственность за это. Прекрати нести ответственность за то, в чём не была виновата. Ты этим себя только изводишь, теряешь силы, в конечном итоге ты погубишь себя этим. Слышишь меня? И Псина тебя поймёт. Прекрасно поймёт. Он не монстр. Он знает, что такое столкнуться с умирающей душой. Ты думаешь, моя не перерождалась из пепла боли и отчаяния? Ошибаешься. Я просто смогла собрать себя по кусочкам. Но боль меняет. Очень сильно, Катя. Главное выйти из позиции жертвы и окончательно вырвать его из головы. А для этого тебе нужен хороший психолог. Но его очень трудно найти. Монолог Ефремовой как будто возрождал в душе Кати силы бороться дальше даже после отката назад, Аня как будто начинала скрести пепелище души в попытках откопать металлический стержень руками. И Фогель это ощущала, плакала ей в плечо, вновь жалея себя, и понимала, насколько Мальвина права. Она уже давно поняла, что просто продолжает себя жалеть, где-то около двух лет прошло с момента, как Катя осознала, что ей как будто было проще искать себе отмазки и глупые оправдания, продолжая находиться в позиции жертвы, про которую сейчас так жестоко, но метко, сказала Аня. — Я не хочу, чтобы Гриша знал. Не хочу. Хочу, чтобы в его глазах я осталась сильным Воробушком, который не опускает руки. Пожалуйста, Аня. Я не хочу видеть боль в его глазах ещё и из-за этого. Достаточно с него за последний месяц. Достаточно. — Прошептала школьница, когда укол начал действовать, затормаживая реакцию и работу нервной системы. Отпустила Ефремову, начиная тереть мокрое лицо, и уверенно посмотрела на Анну. — Я знаю. Спасибо. Это было мне нужно. Я уже давно знаю, что просто привыкла видеть себя жертвой. После дня рождения я начну поиски специалиста. Но я точно знаю, что уже вменяема, и что теперь я не дрожу, как осиновый лист, от осознания, что в январе предстоит комиссия, которая решит мою самостоятельность. Пойдём, нас ведь уже давно ждут. Мне уже стыдно перед врачом. — Ты с таким подростковым запалом заботишься о Псине… Катёнок, я сейчас буквально умру от умиления. Ты не представляешь, как мне приятно видеть, как ты о нём беспокоишься и оберегаешь. Ты очень светлый человек. Ты явный эмпат, Катя. Я горжусь тобой, знаешь это? А за доктора не волнуйся, они были предупреждены. Сказал заходить, как будешь готова. Мне пойти с тобой туда? — Конечно я забочусь о нём. Он был рядом, когда у меня был синдром отмены, как и ты, он гладил меня по голове и менял холодные компрессы, когда температура летела под сорок. Он забрал меня с собой в квартиру, когда я пришла к нему с окровавленным лицом. Он всегда рядом, как немая тень следует по пятам. Он меняется ради меня, ломает себя ради меня. И моя забота о нём и безмерная благодарность это всё, что я могу дать ему взамен. И я, в принципе, хочу ему их давать. Пусть видит, что мне не всё равно. И за Мурада я волновалась от чистого сердца, он всё-таки последний, кто остался из кровной семьи Гриши. Я рада, что он справился. Это доказывает, что семья нашей с тобой псины, как ты выражаешься, может справиться со многим. — То, как Фогель улыбалась, рассказывая о своих чувствах к историку, вновь натолкнуло Аню на мысль, что, кажется, метания друга могут оказаться взаимными, если её догадка и умение видеть в людях такие изменения верны. — Нет. Знаешь, нет. Я должна сделать это сама. Это будет первый шаг к перерождению моей личности после боли и смерти в детстве. Просто, пожалуйста, посиди со мной под дверью. Этого будет достаточно, чтобы я ощущала небывалую силу. Фрикашина улыбнулась и поднялась вместе с Катей, подходя к дверям процедурного кабинета, опираясь спиной о стену с противоположной стороны, и кивнула протеже. Фогель втянула в себя воздух и, медленно выдохнув, шагнула внутрь. Там пахло не настолько удручающе, как на коридоре, да и обстановка была намного легче. Кабинет был светлее, белые стены и светлая мебель даже как-то успокаивали нервную пациенту, когда она подходила ближе к человеку, которому сейчас предстояло доверить снятие швов с головы. Довольно молодой мужчина с забавным усами поднял взгляд и осмотрел девушку, которая у него на глазах билась в истерике, кивая в знак приветствия. — Здравствуйте… Простите. Я –Екатерина Фогель. У меня запись на снятие… — Швов. Да, я знаю. Проходи и садись на кушетку, сейчас я тебя запишу и приступим. Не бойся — это не больно и довольно быстро. Первый раз? — Врач быстро что-то записал в карточку и поднялся, проходя в сам кабинет. — Ты в порядке? Сейчас я проверю состояние швов, проверю наличие каких-то отклонений и тогда медсестра снимет их. Так, опусти голову вперёд, пожалуйста. — Нет, не в первый. Мне снимали с рук, с ног, но я этого соврешенно не помню. Мне было одиннадцать, я была в крайне тяжёлом состоянии. Поэтому сейчас я очень боюсь. Но я понимаю, что вряд ли мне зашили черепную коробку рассасывающимися нитками. А к чему могут привести не снятые вовремя швы мне рассказала крестная. — Спокойно проговорила Катя и послушно опустила голову, потерев нос, на который попали волосы. — Неужели медсестра не могла сама понять, всё ли со швами хорошо? — Тогда могу заверить, что всё будет нормально и быстро. Не может. Нет полномочий. Она же не врач, девочка. А у меня работа такая. Я же хирург, всё-таки. Диалог на этом закончился, но Фогель поймала себя на мысли, что хирург говорил и объяснял ей всё, как маленькой, а не как почти совершеннолетней девушке, и ей понравилось. Захотелось хоть на эти пять минут вернуться в детство. В беззаботные дни и месяцы, когда она ещё не знала, что однажды у неё отнимут любое право на нормальную жизнь среди людей и оставят на месте счастья и детской наивности лишь ненависть, пожелания смерти вперемешку с проклятьями, а так же непроходимое ощущение грязи на себе. Это то, о чём она никому и никогда не говорила. То, что всегда жило внутри неё и больше всего убивало. Катерина считала себя грязной с той самой минуты, когда в неё насильно вторглись. Она росла в обществе, где развитие остановилось в средневековье, где превыше всего всегда была мнимая честь и «чистота». Ребёнок, которого уничтожали, понимал и думал в первую очередь о том, что в минуту, когда об этом узнают Фогель и Эмма, а также абсолютно все на приёме, она станет грязной и испорченной. Мигель знал, что он испортил товар, который в высших кругах общества можно было выгодно продать для укрепления бизнеса. И Катя всегда прекрасно понимала, что её брак точно будет покупной, с детства учила правила этикета и училась танцевать вальс, потому что не хотела разочаровывать отца. И в те годы даже женщину, которую десять лет называла матерью. С самых ранних лет многим из них вкладывали в голову только одно понятие — долг. Когда ты единственный ребёнок, что автоматически делает тебя наследником, это навязывают с ранних лет стократ сильнее. А она была «испачкана». С тех пор Катя каждый поход в ванную драла себя мочалками до ран, до сдёртой кожи и рыдала, ощущая, как боль ломает кости. Отец смотрел на неё с разочарованием. Мать — с ненавистью. И тогда в девочке ещё больше укоренялось безумное чувство, что она грязная. С годами это никак не отступало, поэтому Фогель научилась драть своё тело в меру. Останавливаться, когда кожа становилась уже красной и горела огнём. Больше никто и никогда не видел на её теле настоящие отметины и потёртости от невозможности смыть с себя клеймо, смыть чужую грязь. Она пыталась долбаных семь лет. И он вновь её очернил. Именно этого отката она боялась больше всего. Поэтому так радовалась тому, что после больницы ещё долгое время не сможет принимать ванную самостоятельно. — Девушка, мы закончили. — Настойчивый голос вернул школьницу из нежелательных воспоминаний, заставив вздрогнуть. И тогда Фогель поняла, что медсестра уже не в первый раз к ней обращается. — Покиньте кабинет, вы свободны. Катерина окатила её таким взглядом, что женщина сразу же замолчала, пропуская школьницу к выходу. Оказавшись за дверью, Фогель медленно выдохнула и искренне улыбнулась Ане, которая сделала шаг в её сторону. Вновь отдав протеже очки для облегчения боли в глазах, Ефремова повела её на улицу, чтобы пройтись до торгового центра, начиная диалог ни о чём. Она прекрасно знала взгляд, с которым её подруга вышла из кабинета, научилась следить за девочкой, когда она уходила в свои мысли. Её нужно отвлечь. Это всё, что я знаю. Хочу чаще видеть её улыбку, и Гриша тоже. Она справится, наш маленький птенчик. Когда обе они прибыли в торговый, Лещинский начал забрасывать Катю звонками: «А где ты?», «Воробушек, как твоё самочувствие после больницы?» — что наталкивало на мысль, что Фрикашина уже успела рассказать и ему, и крестной, что случилось, но та глазами клятвенно заверяла, что ему ничего неизвестно — «собираетесь домой в ближайшее время? Я волнуюсь, потому что уже довольно поздно, а ты не восстановилась». И ещё парочка звонков с разницей то по двадцать минут, то по два часа. И каждый раз, когда сбрасывала, Катя заливалась хохотом вместе с Ефремовой, которая внутренне понимала, насколько сильно увязал её лучший друг. Но то, как сиял после каждого звонка взгляд Фогель, продолжало порождать в груди Ани сомнения в веру девочки, что она не умеет любить. Да только говорить об этом было рано и страшно. Любое неверное действие или слово могло сильно расколоть отношения Гриши и Кати. Из-за страхов, барьеров и боли прошлого. Аня знала, что однажды может только попробовать подтолкнуть, но лезть не имеет права. Если она права и этим людям суждено быть вместе, то они должны прийти к этому сами, без тычков, без советов, особенно, когда они непрошены, без напоминаний о важности не бояться любить. А сейчас она могла только с улыбкой смотреть за школьницей, у которой мгновенно взлетело настроение от того, что историку не всё равно. Наблюдать со стороны за тем, что какие-то неведанные никому из них душевные раны, могут лечить просто внимательность и забота Псины, было неожиданно, но и по этому поводу сказать было нечего. И тогда Ефремова подумала, что она впервые оказалась в такой ситуации. Лучший друг-идиот, который ведёт себя, как последний баран, и рогом землю роет просто от того, что, кажется, Фогель нет восемнадцати, а с другой стороны та самая Катя, которая смотрит за ним, пока тот не видит, улыбается в колени при этом, если обнимает их, ловит каждое его слово и неотрывно следит, когда Лещинский делает что-то чрезмерно неестественное для себя, как было с носками. И сразу же подал голос третий мерзкий голосочек, который напомнил о той ночи, когда Вильям позволил разрушить все стены и барьеры, когда они впервые поцеловались. И это было безумием. Лавиной чувств, боли и страха. Его страха. Вагнер неосознанно — или так он хотел это показать — открыл Ане правду, оголил страхи и показал душу, изрешечённую пулями потерь и неверия. Её желание дать себе поверить в ложь вылилось в то, что она на следующее утро едва смогла стоять, когда Вильям проснулся с диким похмельем и не смог вспомнить практически ничего, кроме ресторана, того, как он привёз Аню в Лидер Тауэр и как они шли по набережной пешком. Слёзы душили, но она не позволяла им литься, но весь оставшийся день провела в кофейне. Просто сбежала. Поступила ровно так же, как Гриша поступает сейчас, но с той точки сдвинулось общение. Потому что Вильям заваливал её сообщениями, несколько раз даже сам позвонил. Но в тот день Ефремова не нашла в себе силы взять ответственность за свою сказку. Успокаивала себя, что знала, что так будет, но боль и тоска всё равно не давали жить, поэтому в квартиру она вернулась только к трём часам ночи и рухнула на кровать в спальне, куда Вагнер так и не вернулся. Остался в промороженной гостевой. Мысли вихрились в синей голове, пока Фогель примеряла туфли разных моделей, которые предлагала Фрикашина. С момента, как они посмотрели, какие примерно платья нравятся Кате, Аня уже примерно представляла в голове полный образ и хотела понять, какая обувь станет для девочки комфортной. Но каждый раз было что-то не так, что бесило ещё больше дезориентированную Фрикашину, и тем более злило будущую именинницу. Но из пыток, в ходе которых Катя уже буквально этой обувью швырялась, они обе смогли прийти хотя бы к одному выводу — шпильки прямой путь в больницу. Это доказало падение Фогель, когда ей дали померить последнюю пару. Хохот пронёсся по всему магазину, но всё-таки Аня помогла протеже подняться и после этого они с Катериной смотрели уже только на прочном широком каблуке. На них девочка явно держалась увереннее, пока высота не превышала семь-восемь сантиметров. Уже через час Синька имела представление, какую обувь подобрать под то, что она задумала, а потому предложила закупиться, если нужно, и поехать к Грише. Фогель охотно согласилась, заранее задумываясь о том, что будет готовить на ужин. Ей хотелось сделать что-то особенное для Лещинского, поэтому, пришлось пойти на хитрость. — Аня, послушай, а что Гриша любит? — Смущённо спросила, когда они спустились в павильоны бакалеи, проходясь между рядов товара. — Ты не подумай, просто мне… Интересно, да. Я совсем ничего не знаю про него. Только про семью и то, что он акционер в бизнесе твоего папы. — Если думаешь о чем-то съедобном, то сделай мясо по-французски, он растает. А то, что он, наконец, рассказал тебе, что он не просто хрен с бугра, я рада, правда. Так получилось, это благодарность папы за то, что они с Мурадом помогли мне пережить самый страшный период в жизни. — Я знаю. Ну что, тогда пойдём искать помидоры? — Фогель с улыбкой чуть ли не летать стала, когда Аня дала ей наводку, чем можно порадовать историка, и Ефремова это видела и хихикала, следуя за подругой. — Ты чего там смеёшься, Ань? — Да нет, ничего. Ты стала счастливее после выхода из больницы, я просто радуюсь за тебя и твоё хорошее настроение. — Врать и не краснеть становилось в арсенале Фрикашины всё более хорошим умением, и это её напрягало, но снова и снова возникали мысли о боязни испортить отношения между этими двумя, поэтому с губ продолжала срываться полуправда. — Кстати, если поторопимся, то ты успеешь всё приготовить буквально сюрпризом. — Тогда давай скорее возвращаться. Ты побудешь со мной дома или дела в кофейне? — Прости, Катёнок, но дела в кофейне всё-таки есть, поэтому я подвезу тебя домой и уеду. Завтра мы со Стефани проведём вас на поезд до Москвы, не волнуйся. — Ободряюще улыбнулась Аня, и они вдвоём побежали в мясной отдел. И тогда Кате начало казаться, будто жизнь, наконец, поворачивает в русло нормального существования.

***

Голова трещала по швам, злость неслась по венам вместо крови, а агрессия грозилась вылиться в то, что кто-то из каждого последующего класса пострадает. День выдался ужасный, потому Лещинский ужасно боялся возвращаться домой, боялся, что вот эта вся дрянь, копившаяся в нём с середины дня, может обрушиться на Катю, которая явно была не в порядке. Он чувствовал это. В какой-то момент так плохо стало, аж дышать не мог. А когда отпустило — не смог успокоиться. Потому, едва появилось время, историк схватился за телефон и начал названивать, чтобы хотя бы её голос услышать. Он был уверен, что этого ему абсолютно точно хватит, чтобы сказать — в порядке Катя или же нет. Так и получилось. В то, что с ней всё хорошо он не поверил, потому что слышал голос, который вернул его во времени в первое сентября, когда они впервые встретились и он узрел пик её приступа. Но все его сообщения с вопросами Аня проигнорировала, либо односложно заверила, что Фогель действительно в порядке. Малую он знал ещё лучше, чем Воробушка, поэтому получил несколько прямых подтверждений тому, что Катя была не в порядке. И исправить настроение это явно никак не помогло. Скверное настроение отлично выливалось на окружающих, которые ползли, как черепахи или смотрели в телефон вместо того, чтобы поводить лицом по сторонам, когда куда-то прут среди людей. На вторых Гриша от души срывался, абсолютно не церемонясь и не подбирая слов, но уже в нескольких минутах от дома нервно хохотнул тому, что специально бесился на них, а настроение лучше не стало нисколечко. А вот факт, что в окнах его квартиры привычно горел свет –очень даже приподняло его. Он знал, что там его ждут. И теперь не только довольно пожилой пёс, но и открытая, заботливая Фогель, которая точно будет врать ему в лицо, чтобы не волновать, и он так и не сможет узнать, откуда сегодня появилось такое дерьмовое ощущение в грудной клетке и почему сбоило в мозгах, как будто кто-то туда специально старый шипящий телевизор подключил. От мысли, что она там — дома, как недавно начала говорить — на лице историка расползалась улыбка и как будто даже фоновый шум в голове отходил на второй план. В момент, как глаза увидели свет в кухне, Лещинский понял — ему больше не страшно на неё сорваться. Потому что злости нет. — Я дома. — Громко сообщил Потёмкин, когда вошёл в квартиру, и сразу же снял пальто, заслышав цоканье по паркету. — Ну иди сюда, пердун старый. — С возвращением, Гриша. — В проходе между кухней и коридором показалась знакомая макушка, а следом выплыла рука в прихватке, которой Фогель помахала в знак приветствия. — с Принцем я погуляла, хотя ты это и так знаешь, да? — Привет, Воробушек. Конечно я знаю, я даже как-то и отвык, что не нужно мне ещё и с ним тащиться на улицу, когда выдался дерьмовый рабочий день. — Ответил Гриша, а потом поводил носом по воздуху и принюхался, улавливая чертовски знакомые запахи. Желудок его сразу же сжало и скрутило, отчего он издал урчание и потребовал незамедлительно отклеитть его от позвоночника. — Я пошёл переодеваться. Сейчас приду. Усталость наваливалась на плечи неподъёмным грузом и тянула к земле, но обижать Катю в его планы точно не входило, поэтому Лещинский переборол лень и усталость, натянул на прелестную пятую точку хлопковые штаны и двинулся на шикарный запах. И так и обомлел в проёме кухни, понимая, что его ждёт лучший ужин в жизни, потому что пахло его любимым мясом. Да ещё и как пахло. Да и мысли его ещё очень долго будут ему подкидывать картину, как Воробушек в своей шикарной красной пижаме и фартуке хозяйничала на его кухне, гремя шкафчиками в поиске, как он понял, больших тарелок, а не стандартных, как стояли на видном месте. И видеть, как она капризничала, едва не топая ногой от недовольства, было самым лучшим лекарством от усталости. — Такие подойдут? — Спросил историк, вытащив из кухонного гарнитура коробку, в которой нашёл большие по объёму тарелки. — Эй, ты чего так подпрыгнула? Я же говорил, что скоро приду. — Всё… Нормально. Ты просто как обычно ходишь, как мышь. Я не слышала, как ты вошёл. — Соврать, но покраснеть, могла только Катя, но вид Потёмкина без какого-либо верха всегда заставлял её щеки гореть. Только в этот раз сердце, её глупое сердце подскочило аж в горло и начало бешено биться там. Школьница боялась, что звук её сердца можно было даже услышать — настолько сильно оно стучало. — Да, пойдут. Как ты понял, что я не могу найти более подходящие мне тарелки? У тебя есть суперсила читать мои мысли? — Извини. Не хотел тебя пугать. А что касается посуды — ты слишком внимательно и нетерпеливо смотрела в шкафчиках, просто предположил. — Улыбнувшись её смущению, Гриша поднялся и поставил две такие тарелки на стол, потирая глаза. — Тебе помочь, Воробушек? — Нет! Я сама. Всё сама. У меня всё готово, садись. Кстати, у тебя кофе закончился. Я сбегала в ближайший супермаркет, но, если честно, не уверена, что это такой, как нужно. Я совершенно не разбираюсь в этом. — Фогель отошла от стола и склонилась над духовкой, отпрыгивая от неё, когда в лицо ударил знакомый жар. Вытащив противень с мясом, аккуратно положила его на полотенце, заранее растеленное на столе, и обернулась, чтобы схватить посуду. — Не знаю, что нам нужно для недельного пребывания в Москве, но лично я уже собрала вещи, которые должны поехать со мной. Но я не знаю, брать ли с собой ноутбук. — Завтра утром узнаем, хочу есть и умереть, но последнее мне только снится, я ещё слишком молод. Ноутбук возьми, Кать, на всякий случай. Тогда мы будем уверены, что в случае каких-нибудь даже самых идиотских эксцессов, сможем всё быстренько исправить. — Я могу сделать тебе массаж. Я лопатками чувствую, что ты на меня, как на идиотку смотришь, но я правда умею. Недавно даже крестной и Адель делала. Стеф сказала, что у меня на удивление хватает силы в руках, чтобы действительно подействовать на мышцы и расслабить их. — Перед Лещинским появилась тарелка, потом вилка, после нескольких секунд раздумий даже нож, а потом этот электровеник, наконец, уселся напротив него. — Приятного аппетита. Мне было существенно нечего делать половину дня, пока вы все были заняты. Сыр купила с ореховым запахом, половину съесть хотелось, пока я его тёрла. Иди отсюда, красавчик, ты уже ел. Гриша засмеялся с того, как Фогель выгнала с кухни Принца, а потом с восхищением принялся есть. И в это время повисла мягкая, приятная тишина, в которой оба они просто наслаждались, а Катя давала Потёмкину возможность побыть наедине с мыслями и отдохнуть от невозможного шума и гама, который являлся верным спутником в лицее. Она прекрасно помнила про его мигрени, как и видела последние несколько раз, что даже после таблеток ему не становилось прямо уж лучше. Но кто она такая, чтобы выговор ему делать, что он не пошёл к врачу, чтобы сменить их? Правильно, больная на голову психопатка, которая ещё несколько месяцев назад сидела на препаратах, после отказа от которых едва не сошла с ума. Не ей судить, как говорится. Зато Гриша имел право начать расходиться на комплименты, когда доел. Он так нахваливал мясо, что Катя в какой-то момент уронила лицо на стол, откуда парой минутами ранее Лещинский всё убрал, и ещё сверху рукой накрыла голову, мол, в домике спряталась, не трогать. А щёки вновь у неё нещадно горели. Не привыкла Фогель получать похвалу в принципе, а тут её было так много, да ещё и настолько искренней. Историк даже опешил от её реакции, боялся, что переборщил. А от неё едва пар идти не начал, но Катя нашла способ отвлечь внимание от себя. Лещинский приподнял бровь и с нескрываемым интересом начал наблюдать за тем, как Фогель двигалась к нему. Аккуратно, бесшумно, мягкой поступью. Как умелый хищник, который тайно готовится к атаке. Но она просто оказалась за его спиной, и уже через секунду историк ощутил на своей коже холодные тонкие пальцы, которые надавили на плечи. Мурашки непроизвольно понеслись вниз по рукам и спине, а тело сократилось. Катя втянула воздух, словно боялась сделать что-то не так, сделать больно, но реакция Лещинского дала понять, что начало было положено хорошее, и тогда она продолжила своё дело, массируя от плеч до шеи, ближе к позвонкам надавливая сильнее, чтобы убрать оттуда напряжение. Гриша расплылся по стулу, прикрывая глаза и отдаваясь ощущениям от её прикосновений. Улыбка тронула его губы, когда историк подумал о том, что Фогель действительно это умеет, причём очень хорошо. Он не мог, да и не хотел, отрицать, что под её руками тело расслабилось в считанные минуты, а он просто наслаждался, ощущая её поверхностное дыхание на своём затылке, зная, что девочка боялась ошибиться. А ещё он прекрасно улавливал её аромат. И улыбался, как ещё больший идиот. Потому что всё вокруг него обволакивал тот самый аромат, который Лещинский подарил ей после столкновения с Шульцем в торговом центре. Их он узнал бы даже среди сотни похожих, потому что лично выбирал тот самый. И в груди поселилось самое настоящее умиротворение и спокойствие. Как будто так и должно быть, как будто так было всегда и будет дальше. Именно вот так. Он, который только приехал или дошёл с работы, и Катя, которая волновалась за то, как прошёл его день, а потом делала бы что-то настолько обескураживающее, как массаж плеч и шеи, что он до конца времён помнить будет запах и номер Лакосты, который уловил, и холод пальцев на своей коже. — Достаточно, Воробушек. Иначе я буду спать, растёкшись по этому стулу. Спасибо. Это было максимально классно. Я уже и забыл, что настолько расслабиться можно. Во сне-то я этого ощущения расслабленности не помню. — Гриша перехватил руку Фогель, вновь задерживая её холодные пальцы в своей руке, и поднялся со стула, зевая в свободный кулак. — У тебя всегда такие руки ледяные? Не помню, спрашивал ли раньше. Пойдём в спальню, нас ждёт сериал, а потом сон. А. Хер мне, ты будешь смотреть, а я маячить. У меня ничего не готово для поездки. Поезд завтра в одиннадцать с чем-то, да? — Не знаю. Правда. Я никогда не следила за тем, чтобы у меня были тёплые руки. Наверное, не всегда, но мне не холодно, если ты об этом. — Тихо ответила Катя, гипнотизируя взглядом свои пальцы в его руке. Сердце в очередной раз за вечер подскочило и забилось в горле, и это довольно сильно мешало и напрягало, но Фогель не подала виду. — Поезд в без пятнадцати двенадцать. Тебе помочь собраться? — Я сам, ты ложись. Было бы куда проще, если бы эту идиотскую конференцию не растянули на неделю практически. Радует, что у нас будет три свободных дня, пока все участники выступят. Но, если честно, у меня уже нет никакого желания ходить и слушать выступления других целых три дня, когда мы могли бы спокойно уехать, это же не конкурс какой-то, ей-богу. — Бубнил историк, когда они перешли в спальню и он начал рыться в своём шкафу, прикидывая, сколько чего ему нужно, а потом вспоминая, что он учитель, пришлось напрягать мозг и думать, сколько костюмов с собой везти. — Терпеть не могу такие сборища. Вот и как ты всё собрала? — Я с тобой полностью согласна. Но зато у меня будет возможность рассмотреть столицу. Да, не смотри так на меня. Если мы с отцом ездили в столицу, то только для того, чтобы он мог решить какие-то свои дела, а потом ели в каком-нибудь вычурном ресторане и уезжали обратно в Питер. Как я и говорила — я уже семь лет не появлюсь на публике с отцом. Он на все каверзные вопросы отвечает, что я не товар, чтобы постоянно таскать меня на эти маскарады лицемерия. Но я лучше других знаю, что как раз-таки товар для него. Уверена, меня в ближайшее время уже кому-то «продадут» негласно. Ему же нужно каким-то образом усилять бизнес. — Грише как будто оплеуху отвесили, он даже замер, когда Катерина с таким спокойствием, которого, к сожалению, Потёмкин не увидел в глазах, сказала, что отец может с очень большой вероятностью продать её в фиктивный брак. Боль снова пронеслась в сердце, но он продолжил заниматься своими делами, позволяя Фогель выговориться. — Я не боюсь этого, честно. Просто папа должен понимать, что у него не будет наследника. Ну или, скажем так, на добровольной основе не будет. Кроме меня, как главной наследницы в данный момент. Просто мне всегда было интересно, сколько я стою по его мнению. А сейчас у меня есть Вильям, он обязательно расскажет мне, если у отца появится кандидат. А что касается того, как я собралась — кинула некоторые строгие платья, которые есть, прихватила пиджак от формы, чтобы была часть формы и они видели, что я от лицея, и всё. И несколько штанов со свитерами, когда будет свободное время. Это же просто. — Всё будет нормально. Ты же не обязана соглашаться на его игры. Аня… — Аня никогда не знала, что такое продажный брак. Не отрицай. Судя по её рассказам, Ефремов души не чает во всех трёх дочерях. Он никогда даже не подумает о том, чтобы ещё сильнее укрепиться за их счёт. Брось, это факт. А я… Я всю жизнь только и слушала про долг и честь, так что с малых лет имела представление, что, как в книжках про великую любовь, не будет. Да после последних лет своей жизни я уверена, что мне такая функция недоступна даже, о чём ты говоришь? — Ладно, ты права. Вова очень любит их троих, мы с Мурадом тоже привязаны к ним. Очень хорошие, они все похожи, хотя это и не удивительно, учитывая, что они тройняшки. Когда поедем во Францию, вы обязательно познакомитесь. Но давай тогда не будем о грустном? Ты умеешь любить, перестань, Воробушек. Просто не нашла человека, который сможет вытащить твоё сердце из стадии шоковой заморозки. — Потёмкин пожал плечами, бросив быстрый взгляд на ученицу, и начал, наконец, выкидывать нужные ему вещи. Правда, пришлось сходить на балкон и в куче хлама отыскать чемодан. А потом он присел на край кровати и начал складывать их, недовольно сморщив лоб. — Успеем погулять с Принцем сами, потом Аня его заберёт к ним. — Брось. Забудем об этом. Принц молодец. Он приучен терпеть и всегда слушает команды, я буду скучать по нему. Никогда не думала, что могу так привязаться к собаке. Он на тебя чем-то похож, ты знал? — Спросила Катя, вновь обнимая колени одной рукой, следя тёмным внимательным взглядом за движением рук Лещинского. — Постоянно такой же недовольный и часто пыхтит, как старый дед. — Потому что он стар, Воробушек. Я надеюсь, что он проживёт как можно дольше, но ему уже почти семь лет. Папа нашёл его в мусоре незадолго до своей смерти. Помогал мне его воспитывать. А я, слава богу, ещё молод. Но подъеб засчитан. А ты как была Воробушком, так и осталась. Так же можешь нахохлиться, зато у тебя голос красивый. Не то, что мой, прокуренный уже сто раз. — Неожиданный комплимент снова заставил Катю уронить голову, чтобы спрятать красное лицо, и это вызвало у Гриши смех. — Ну не прелесть, а? Кать, ты краснеть от любого хорошего слова о себе собралась? Тогда я буду освещать твоим лицом путь в темноте в поезде. — Идиот ты, Гриша! — Пропищала школьцница, резким движением рухнув на кровать, спрятав ещё более покрасневшее лицо в подушку. Его подушку. — Замолчи, пожалуйста. А то я тебя ночью подушкой задушу. — Ой, как боюсь, маньячка. Ты от малой, походу, всё самое отвратительное нахватала. Пипец. Не хватало в моей жизни ещё одной безумной женщины, которая может избить меня хрустальной вазой или задушить во сне. Я же так хорош, куда мне умирать? Кто ж ещё, кроме меня, будет лицом торговать? К тому же, признай, со мной весело. — Лещинский хохотнул в кулак, с наслаждением слушая приглушённый подушкой смех. — Так-то лучше. Отсмеявшись, Фогель помогла Грише сложить вещи и убрать в чемодан, попросила его помочь запихнуть ноутбук в сумку для него, и оба они улеглись дальше смотреть всякую ерунду. Сериал, начатый некоторое время назад, был послан далеко и в пешее эротическое, оказавшись бредом, потому мучили они в итоге ютуб, с поразительным интересом просмотрев две мелодрамы с драмой ради драмы. Катя даже в процессе пошутила, что уже давно ходят приколы про «драма на России-1». А потом сон навалился на обоих с такой силой, что сопротивление ничего не давало, и тогда было принято решение окончательно укладываться. И Гриша в очередной раз никуда не ушёл. Потому что в его голове навсегда засел голос Кати, когда она попросила его остаться.

***

На вокзале в такое время, как назло, было слишком много народа, и это чертовски бесило Катю, которой через каждый метр хотелось кого-нибудь ударить. Рядом с ней верным защитником шагал Гриша, который вёз чемодан и нёс её сумку с вещами, умудряясь при этом ещё и всяких имбицилов, которые любят толкаться и в телефон смотреть, научить правилам нахождения на вокзале. Несколько из таких выслушали всё, что историк про них думал, с бугаем, у которого пивной мамон впереди самого мужика шёл, едва не подрался, потому что из-за него Фогель приземлилась на пятую точку, но всё-таки до нужного поезда они добрались. — Как хорошо, что мы вышли раньше времени. Я зол. Ты правда в порядке, Воробушек? — Взволнованно спросил Потёмкин, когда они подошли к поезду и начали искать нужный им вагон. — Гад. Почему ты не дала мне объяснить ему, как нужно обращаться к девушкам, если ты их толкнул? — Успокойтесь, Григорий Александрович. Вы же учитель. — С насмешкой протянула Катя, на лице которой непроизвольно растянулась дьявольская улыбка, когда она бросила совсем невинный взгляд на куратора грядущей конференции. — Я смотрю, тебе понравилось в пункте временного заключения сидеть? — Ладно. Ты права. Но я же не настолько ему помог бы. — Надеюсь, ты поверил сам себе, потому что я тебе точно нет. — Фыркнула Фогель, отыскав взглядом номер нужного им вагона. — Нам сюда. До отправления ещё десять минут. — Малая сказала, что они уже буквально на подъезде к вокзалу. Должны успеть. — Поделившись информацией, Лещинский начал искать взглядом знакомые лица, однако увидел ещё только в начале пешеходного моста синие волосы. — Кать, глянь вон туда, на пешеходный мост. Кажется, наши и бегут. — Ты издеваешься? Мне с такого расстояния уже ничего не видно. У меня не шедевральное зрение, как у тебя. — Обиженно пробурчала Катя, пошевелив пальцами на сломанной руке. — Если они, тогда это хорошо, мы успеем поболтать чуть подольше. Я буду безумно скучать по крёстной. Обсуждать дальше не имело смысла, потому как было только два варианта: либо они, либо нет. Диалог между ними стих, но вновь начался, когда всё-таки Аня и Стефани показались рядом с ними. Вагнер обняла крестницу и укачивала её в своих руках, давая напутствия о том, как лучше ухаживать за гипсом, и что можно использовать из подручных средств, чтобы быстрее сошли пожелтевшие синяки. Аня же отвела друга в сторону и попросила не сделать ничего такого, за что она точно будет готова сесть за тяжкое преступление, и особенно держать при себе агрессию, если он снова начнёт что-то отрицать в своей голове. — Она ни в чём не виновата, так не сделай того, о чём потом и сам жалеть будешь, ясно? — Неуверенно спросила Ефремова, с напряжением поглядывая на протеже, которая о чем-то говорила в руках крестной. — Что-то боязно мне вас двоих отпускать, хотя вы уже не дети. — Прекрати. — Гриша вновь хотел сказать, что нет ничего, что могло бы вызывать в ней этот страх, но с каждым днём врать даже себе становилось тяжелее. Прикусил язык и помотал головой. — Я не собираюсь её обижать, поверь мне. Иначе у меня не было бы желания начистить лицо одному идиоту минут пять назад. Всё будет хорошо. — Ох, смотри, Псина. Помни, что я вожу вазу с собой. — Аня подмигнула ему и подошла к Кате, чтобы обнять её на прощание. — Звони мне, если он выкинет что-нибудь. Сразу же начну придумывать план убийства. — С богом, Пташка. Удачи Вам, Григорий. Надеюсь и вернётесь вы такими же счастливыми. — Стефани улыбнулась обоим, и они с Ефремовой начали отходить. — До встречи через неделю. Гриша запрыгнул в вагон, помог подняться в него Кате, бережно держа за здоровую руку, и поезд тронулся. Их ждало весёлое путешествие. И почему-то у Лещинского было тотальное предчувствие, что закончится оно для них плохо.

***

Отель встретил очередным скоплением людей, новой порцией раздражения и злости, которая копилась ещё с момента, как они вдвоём сели в такси около вокзала, и первыми проблемами, которые повергли в шок Катю и вызвали ярость и злость Гриши который от души поругался с портье на ресепшне. Никто из них не ожидал, что свободных разных номеров, оказывается, нет, и плевать этот отель хотел на то, что оба раздельных номера уже были забронированы лицеем. — Да срать я хотел, что у вас есть свободный номер для двоих. Вы тупые? Я не собираюсь жить со своей ученицей, слышите, у-че-ни-цей в одном проклятом номере! Лицей бронировал номера ещё месяц назад! Месяц. Назад. — На крики историка сбежалась половина персонала, а он и не думал сбавлять обороты. Уезжая на конференцию, Гриша верил, что это будет шанс пожить раздельно, а это могло привести к тому, что его мысли вернулись бы в нормальное русло. Самообман в итоге привёл к тому, что в нём ещё сильнее клокотала ярость. Хотя на самом деле это было обычное бессилие перед обстоятельствами. — Давайте сюда книгу жалоб. Пусть меняют тупой стаф, который понятия не имеет, что номера бронированные. Мне нужен раздельный номер. — Что здесь происходит? — На шум, наконец, вышел молодой человек в классическом костюме-тройке и зачесаными назад волосами, подойдя к ресепшну. — Простите, может я могу Вам чем-то помочь? Я — Павел Юрьевич. Управляющий отелем. — Поменяйте безмозглых сотрудников. В вашем отеле месяц назад Питерский лицей бронировал два номера для своих людей, которые приедут на историческую конференцию. Мы приезжаем сюда, а нам говорят, что все номера заняты, и есть только для двоих. При этом эти идиоты не понимают, что я не собираюсь жить с собственной ученицей. У меня чёртова профессиональная этика. Меня за это накажут. — Необдуманно бросал Гриша, пока Фогель рядом, как предмет интерьера, стояла и слушала, зная, что он абсолютно прав в своей злости, и решила под горячую руку не лезть. — Для чего тогда вообще их бронировать? — Простите. Сейчас я проверю и узнаю, как вышло так, что ваши номера были отданы другим людям. — Мужчина скрылся в лифте и вернулся уже через несколько минут с выражением полной озадаченности на лице. — Прошу прощения, но мне сообщили, что бронь от лицея действительно была. Только не на декабрь. А на январь. Я могу предложить Вам всё-таки номер на двоих. Но это люкс, и там в одном номере две отдельные комнаты, своя ванна и туалет. Наш отель приносит Вам свои извинения. — Пиздец. Катя, иди сюда. Ты готова жить со мной в одном номере, но в разных комнатах? Это тебя устраивает или едем в другой отель? — Спросил историк, и тогда Фогель подошла, раздумывая над словами Павла. — Там всё своё. Я уже не могу, правда. Хочется убивать. И они будут первыми. — Я устала, Григорий Александрович. Давайте хотя бы посмотрим, раз уж есть возможность жить в разных комнатах. — Зевая, отозвалась школьница, и тогда они пошли следом за управляющим в лифт. — Хочу уже лечь, наконец, спать. Голова болит. Когда их впустили в люкс, Катя сразу же согласилась оставаться. Планировка была похожа на маленькую квартирку внутри одного номера, только кухни не было. Комнаты находились друг напротив друга, справа от крайней комнаты были туалет с ванной, и выходили окна комнаты на север, а это значило, что солнце не будет раздражать глаза полдня. Историк с её доводами согласился и ушёл вместе с Павлом оформляться, оставляя школьницу в номере, чтобы она могла умыться, переодеться и лечь отдохнуть. Уладив все вопросы и дела, он вернулся в номер, отдал вторую ключ-карту Кате, точнее, оставил на тумбочке около её кровати, так как школьница задремала, и отправился к себе. Рухнул на кровать и начал думать, как теперь ему быть, как продолжать жить с Фогель в одном номере и перестать сходить с ума. Злость продолжала носиться по венам вместо крови, и это пугало. Состояние близилось к тому, когда Лещинский взорвался и сорвался на Владимира. Теперь под руку могла попасть только Катя. Поэтому он надеялся, что она не проснётся уже до утра, когда ему придётся сходить разбудить, чтобы уехать в конференц-зал.

***

Голова стала ещё тяжелее, глаза не хотели открываться, но Катя заставила себя подняться в сидячее положение и осмотреть номер. А потом к ней вернулись воспоминания, когда только приехали, о том, что живут они в итоге всё равно вместе. Вздохнув, Фогель пошла в ванную, чтобы умыться, и угукнула, когда Гриша через стенку предложил ещё раз всё перепроверить, пока есть возможность. Немного придя в себя, школьница вернулась к себе, порылась в сумочке и, сжав флешку, двинулась к Лещинскому. Однако, она не ожидала, что при входе в его комнату будет порог, поэтому зацепилась за него и полетела на пол, роняя флешку непонятно куда. Грохот заставил Потёмкина подпрыгнуть и обернуться, бросившись через кровать к Кате, помогая ей привстать. Правда, раздражение никуда не ушло, даже с течением времени становилось сильнее, поэтому он старательно молчал. Пока не увидел, что Фогель подняла. Флешка. Сломанная. Полностью раскрошившаяся флешка со всей их работой. –Про… — Да блять! Катя, ты издеваешься?! Почему ты не можешь быть аккуратнее? Почему не можешь, черт возьми, посмотреть хоть раз под ноги? Ты понимаешь, что всё сейчас вылетело в трубу?! У нас нет больше флешек! Вообще нет! Ни одной чёртовой флешки! Что мы теперь делать, блять, будем? — Язык работал быстрее мозга, злость сотрясала всё его тело, пока Гриша орал на Катю. Пелена злости помешала ему увидеть, как Фогель сдерживала слёзы, сжавшись до микроскопических размеров. — Я так и знал, что ничего нормально не может быть! — Я… Я всё исправлю… Прости… — Катя втянула обратно в себя рыдание и бросилась прочь из номера, схватила только своё пальто, карту и сапоги, которые обула, пользуясь заминкой. — Косорукая. Я куплю новую… Даже хлопок двери не вернул взорвавшегося историка в нормальное состояние. Он пришёл в себя только спустя минут десять, когда долго и упорно умывал лицо ледяной водой. Став вновь монолитом спокойствия, он вспомнил, как сильно наорал на Фогель и бросился в её комнату. И тогда его сердце упало.

Ушла! Идиот, блять! Она ушла. СУКА, СУКА, СУКА! Она никогда не была в столице, дебил! Ищи, мать твою. Если она сядет не туда в метро, то может до утра так по веткам кататься. И всё из-за того, что ты, блять, ублюдок!

Гриша попытался дозвониться, но жизнь рассмеялась ему в лицо, когда знакомый рингтон раздался из её спальни. Вот тебе и первое доказательство, что поездка для них обоих обернётся личным кошмаром. Лещинский быстро накинул пальто и бросился из отеля, надеясь, что Фогель помнит, в случае чего, его номер или малой, и он сможет узнать, где она. Почему-то сердце подсказывало ему, что его Воробушек, оказавшись в таком огромном мегаполисе один, уже потерялся. А потом поднял взгляд и понял, что снег пошёл. Жизнь дважды меньше, чем за пять минут, рассмеялась ему в лицо, как будто бы кричала : «Ну-ну, удачи тебе спасти ситуацию, идиот». А он и без того знал, что таков. И побежал по снегу туда, где ещё были видны следы именно от её сапог.