Глава 28

Ледяной ветер ударил в лицо, никоим образом не помогая дыре в душе закрыться, даже если хотя бы новой корочкой льда. Больно. Вот, что сейчас чувствовала Катя, выскочив из отеля, едва разбирая дорогу из-за слёз. Душила боль, обида и разочарование в себе. Он был так зол, смотрел на неё, как на главную ошибку в своей жизни и, скорее всего, прекрасно отдавал отчёт своим словам. Она была виновата. Флешка была сломана действительно по её вине. Фогель это понимала, поэтому, пытаясь справиться с неотступными слезами, шагала вдоль улицы, где находился отель. Школьница никогда не была в столице, не знала, как и куда ей можно добраться, но слова Гриши каждую минуту били под дых. «Почему я не удивлён, что ничего не смогло быть нормальным?» – потому впустил её в свою жизнь. Такой Катя сделала вывод. Она умела только усугублять, не научилась или просто забыла, каково это – копать ниже, видеть глубже, искать скрытый смысл там, где он, возможно, существовал. И знание после разговора с Аней днём ранее, что Фогель является причиной его злости и смятения, не помогли ей понять, что историк мог просто сорваться на неё из-за тяжёлого путешествия, начавшегося с вокзала, орущего чмошника в купе, которого яжмамка даже не пыталась заткнуть, и заканчивающегося ивзестием, что жить им вновь придётся в одном пространстве. Поплутав какое-то время по улицам, Катерина осознала, что совершенно не помнила, как вышла сюда, где она вообще находилась и, самое страшное осознание, которое её постигло – девочка совершенно точно не помнила, как называется отель, где они с Лещинским остановились. И то, что у неё не было с собой ключа от номера отеля. – Чёрт... Я взяла свою карту, потому что она была около пальто, но забыла на прикроватной тумбе ключ-карту. Ну... Ничего. Я больше не дам ему повода так злиться... Я всё исправлю... – прохрипела Катя, похлопав по карманам, и двинулась дальше, даже не представляя, куда шла и где вообще находилась. – Простите! – Вы это мне? – Молодой человек, поймав маленькую девочку, которая едва не проверила носом температуру снега, обернулся на едва ли не щенячий скулеж – так Фогель в мыслях описала свой голос – и поднялся на ноги, придерживая ребёнка на руках. – Я Вас слушаю, девушка, Вам чем-то помочь? – Да, извините, пожалуйста, за беспокойство. Я не здешняя, приехала на конференцию по учёбе, мне очень нужно купить новую флешку. Вы не подскажете мне, где я могу приобрести её и, если можно, как туда добраться? – В нужный момент Катя умела заталкивать страх в горло, говорить бегло, объясняясь максимально коротко и по делу, чтобы получить новую информацию. Только вот не была уверена, что в состоянии подавленности и обиды сможет запомнить мелкие детали по типу «поверните направо, пройдите через пасть дракона, спуститесь в жерло вулкана, заберитесь на вершину Эвереста и оттуда увидите нужный магазин», в нужном порядке. Это давило ещё больше, потому что она боялась вляпаться в ещё большие неприятности и услышать ещё больше мерзких слов от Гриши, его криков. – Спасибо. А не подскажете, пожалуйста, в таком случае, где здесь ближайшая ветка метро? Мужчина снисходительно усмехнулся, подошёл к Фогель поближе, но она втянула воздух и на дрогнувших ногах сделала несколько неуверенных шагов назад, наблюдая за тем, куда ей указали пальцем, внимательно выслушав, как точно пройти к проходу в метро. Широко улыбнувшись девочке на руках этого доброго человека, Катерина бросилась в том направлении, которое ей указали, но вновь пришлось немного поплутать. Однако, вскоре ей удалось найти проход и она бодрой походкой спустилась в метро, где не составило труда узнать, через сколько прибудет поезд до нужной станции. Увидев нужный номер, Фогель зашла в вагон, не придав значения тому, что поезд пришёл на ощутимое количество времени раньше. За всё это время она ни разу не подумала про телефон. Мозг крутил в голове только одну мысль – исправить сложившуюся ситуацию. Через какое-то время Катя осознала, что никак не звучит нужная ей станция, поэтому обернулась к женщине, которая сидела рядом с ней. Ей уже было не по себе и в голову закралась шальная догадка, но спросить было нужно. Уже через минуту школьница в последний момент вылетела из вагона, ощущая, как её с головой накрывала паника. Наконец адреналин начинал повышаться, мозг входил в стрессовый режим, помогая ей соображать, и тогда она, наконец, потянулась в карман за телефоном, чтобы найти, где она находилась. Пустота. Слёзы в очередной раз начали стремительно накапливаться в глазах, когда Фогель прокляла себя и свою глупость, начиная беспойно метаться по метро, пока добрые люди не притормозили её и не узнали, в чём дело. Ошибочное облегчение накрыло её, когда пара сообщила, что им нужно ехать дальше нужной Кате станции, а потому они помогут ей правильно выйти. Выскочив благодаря милым молодожёнам, как оказалось, на нужной станции, Катя бросилась вверх, на свежий воздух, и ахнула, проскользив нехилую дорожку, в последний момент поймав равновесие. Снег пошёл. Сильный, липкий, как будто был смешан с дождём. И стало ощутимо прохладнее, поэтому школьница поёжилась. Мокрые щеки моментально начало пощипывать, поэтому Фогель начала их тереть, подойдя ещё к нескольким людям, которые помогли ей добраться, наконец, до нужного ей магазина компьютерной техники. Но он рассмеялся ей в лицо своим «Закрыто». Катя едва не рухнула прямо на его порог, понимая, что так может оказаться в каждом магазине, куда бы она сейчас не побежала. В какие бы двери не стучала. Время уже явно перевалило за девять, раз магазин перед её лицом был закрыт, а людей вблизи не было, чтобы узнать, который час. Паника вновь начала давить на плечи. Непонятные осадки усилились, ветер стал намного холоднее и беспощаднее, поэтому потерянная и паникующая Фогель обхватила себя руками и двинулась дальше. Просто шла вдоль улицы, ощущая, как слёзы вновь обливали и без того замерзающие щёки. На место обиды и разочарования к себе стремительно приходили гнев и ярость на Гришу, который просто не сдержался, просто выместил на ней свою злобу и плохое настроение, вызванное неудачным днём и теми самыми изменениями, остановить или облегчить которые Катя не могла. Если бы он не психанул, если бы он был тем уравновешенным человеком, как в те дни, когда только появился Мигель, сейчас бы она не шла по незнакомому мегаполису, сотрясаясь от холода, в попытке найти хотя бы одного живого человека. Кого ты обманываешь? Ты знала, что Гриша не такой уж уравновешенный. Ты слишком просто забыла, как он ни за что сравнял тебя с землёй только из-за неудачного опыта младшего брата. Это было ожидаемо, на самом деле. Сама виновата, что не смотрела, куда вы заселились. Сейчас могла бы вернуться в номер. Совершенно невесёлые мысли не помогали делу, с течением минут истерика Кати усиливалась, руки болели даже в карманах, а найти более оживленную улицу не получилось даже спустя около получаса. Спустя бесконечное количество времени встретился пожилой человек, к которому школьница с надеждой бросилась, едва не сбив с ног, с трудом узнав, который час. И ужас новой волной прокатился по позвоночнику. Двенадцать часов ночи. А она – неизвестно где, понятия не имея, как вернуться в отель. Когда она с новой силой зарыдала, закрывая замёрзшее лицо, пенсионер подошёл поближе и хотел её погладить, но Фогель вновь отпрянула, и тогда он покачал головой и за несколько минут смог узнать, что Воробушек потерялся. Зато дедуля не растерялся и объяснил школьнице, как дойти до ближайшего поста МВД, мол, туда зайдёт, там помогут. И ещё раз тяжко вздохнул, когда понял, что объяснять паникующей девочке что-то бесполезно, а потом повернулся в нужную сторону и поманил Катерину за собой, приговаривая, какая нынешняя система образования в школах и воспитания, что такой «красивой худенькой девочке дали уйти в такой поздний час». Знал бы он, что ей не то чтобы дали уйти – просто не остановили – вряд ли бы сетовал и приговаривал, что «раньше было лучше». Катя в какой-то степени была с ним согласна, но двадцать первый век дал людям в тысячу раз больше удобств, жить стало легче, как и работать, как и поводов и возможностей, чтобы развлекаться, стало больше. Она не жила в лихих девяностых, не знала, как было тогда, но прекрасно видела и принимала плюсы настоящего. Один из которых в порыве обиды забыла в номере отеля и теперь была вынуждена стеснять дедушку практически в час ночи. – Алексей Петрович, какими судьбами?! – На лице дежурного полицейского расцвела удивлённая улыбка, когда тот увидел вошедших. – О... Что-то случилось? – Приветствую, Дмитрий. Да вот случилось. Девочка, учится в одиннадцатом классе, приехала в Москву по учёбе и потерялась. Ни телефона, ни названия отеля. Посмотри на неё – трясётся вся. Сможешь помочь? – Ох, и как же Вас зовут, милая девушка? Будем искать Ваш потерянный отель. Проходите, садитесь. – Мужчина указал рукой на дверь кабинета, которую секунду назад открыл. – Алексей Петрович, можете идти. Мы сможем вернуть её в целости и сохранности в отель. – Екатерина Фогель. – На автомате ответила Катя, едва попадая зубами на зубы, когда проскользнула в обозначенный кабинет. Кажется, один из бывших начальников и дежурный мгновенно переглянулись, заслышав довольно известную фамилию, и о чем-то зашептались, с интересом поглядывая на школьницу, усевшуюся на стул перед деревянным столом. – Начнём? Я правда очень хочу вернуться в безопасное для себя место и лечь, наконец, поспать. Нам вставать в семь утра, чтобы по вашим знаменитых пробкам доехать до конференц-зала. – Я Дмитрий Юрьевич, было бы приятно познакомиться, если бы в других условиях. – Без эмоций покивал следователь, как показалось Фогель, усевшись за стол с другой от неё стороны. – Итак. Я правильно понял: Вы приехали по учёбе в столицу, здесь Вы ни разу не были. Название отеля Вы не знаете, телефона, чтобы связаться с кем-то из класса, у Вас нет. И Вы несовершеннолетняя. Кто несёт за Вас ответственность во время пребывания в Москве? – Да, всё верно. Точнее, практически всё. Я была в столице, но не проходом, а проездом, когда мой отец приезжал сюда по делам и хотел, чтобы я была у него на виду. Обычно это был либо вычурный помпезный ресторанчик, либо такой же отель. Город я совершенно не знаю, а потому потерялась. Да и стресс оставил свой след. Мне семнадцать. Я приехала с учителем по истории на конференцию. Вы, наверное, слышали о ней? Кажется, она каждый год проходит или около того. Произошёл конфликт, я ушла за решением этого конфликта, дважды потерялась в метро, нашла магазин техники, он оказался закрыт и, вот спустя около двух часов, я сижу здесь. Почему-то я и не подумала обратиться сюда. Извините. – То, как школьница была смущена, приводило следователя в недоумение, учитывая, что она потерялась одна в огромном городе, где не бывала, можно сказать. Адекватные люди никогда бы не стали с этого смеяться или тыкать, потому что случиться могло с каждым. – Ах вон оно что. Да, Екатерина Алексеевна, слышал. Мы все в столице знаем о ней, потому что несколько отрядов из разных частей приставлены к этому мероприятию во избежание нападений. С учителем, значит. Как зовут? Сейчас найдём Ваш отель, думаю, на его имя должны быть номера. – Дмитрий поднял глаза на неё, смерив непонятным Кате взглядом, и залез в компьютер, что-то щелкая там, когда Фогель дала полное ФИО Лещинского. – Вы помните номер Григория? Это могло бы облегчить задачу. Думаю, Вас уже ищут. – Сомневаюсь, учитывая, как сильно он был на меня зол. Скорее всего, он уже спит давно без задних ног. Номер... Приблизительно. Я не уверена, что он правильный. Простите. – От собственной глупости и бесполезности Кате становилось хуже, и жгучее чувство вины вновь начинало расти в грудной клетке, не поддаваясь подавлению. – Мы можем попробовать, но я правда совсем не уверена. – Девушка, лучше мы попробуем и будем знать, что просто не получилось, чем я буду Вас мучить и держать тут, пока буду искать нужную информацию, хотя окажется, что мы могли отправить Вас в импровизированный «дом» раньше, верьте в себя. Вы не глупая, ситуация не идиотская. Это могло произойти с каждым. Вот, возьмите и попробуйте набрать, может, повезёт? – Мужчина протянул Фогель телефон, слегка кивнув головой в знак поддержки. – Ну же, Вы же тоже хотите поспать хоть немного. – Вы правы. – Катя улыбнулась и схватила телефон, активно набирая цифры, которые слегка заторможенно шли в голову, а потом приложила телефон к уху. – А... Извините, пожалуйста, кажется, я ошиблась цифрой. Спокойной ночи... Нет. Какая-то Александра. Дмитрий поджал губы и сосредоточился на работе, а Фогель всё больше проваливалась в дрему, особенно после того, как ей принесли плед и укрыли плечи, помогая согреть замёрзший организм. В какой-то момент дрема перестала быть поверхностной, дыхание выровнялось, а тяжёлая голова склонилась к плечу. Но момент спокойствия был совсем не долгим, потому как рабочий телефон затрезвонил, перепугав даже Дмитрия Юрьевича. Он бегло извинился перед дёрнувшейся Катей и поднял трубку, минуту просто слушал, а потом потребовал дать ему номер прямо сейчас. Уже через пару минут Гриша и Дмитрий говорили друг с другом, Фогель обессиленно сидела на стуле, понимая, что всё закончилось. Неудачное приключение по Москве подходило к концу. – Нет необходимости. Сейчас будет дежурить новый патруль, я дам распоряжение доставить Екатерину в отель без происшествий. До свидания. – Положив трубку, Дима набрал другой номер, передал просьбу подкинуть несовершеннолетнюю потеряшку до отеля и поднялся. – Что ж, пойдёмте, Екатерина Алексеевна. – Наконец-то это закончилось. Просто наконец-то. Спасибо Вам за работу, я очень Вам благодарна. Пусть у Вас всё в жизни сложится. – Поблагодарила школьница, когда протянула мужчине плед и опустилась на заднее сиденье машины патруля. – До свидания.

***

Волнение выжигало дыры внутри грудной клетки, дышать приходилось по счёту, потому что лёгкие отказывались качать кислород. В какой-то момент, когда дождь смешался со снегом, Лещинский ошибочно посчитал, что он бьёт по лицу, хотя на самом деле это были слёзы отчаяния. То, что последний раз он чувствовал много лет назад, когда его родная мать повернулась к нему спиной, когда так сильно и брезгливо толкнула. Четыре часа поисков. Час ночи. Полное отсутствие реакции на холод. Только боль. Страх. Отчаяние. Безупречное. Неотступное. Ревущее в груди неугасимым пламенем, как то, что стремительно охватывало леса, если вовремя не потушить очаг возгорания. Стоя перед отелем, Гриша взвыл и запустил руки в свои мокрые волосы, сжимая волосы на затылке. Ему нужна была боль. Ему нужно было «протрезветь». Катя потерялась. Она абсолютно точно была неизвестно где, иначе уже давно смогла бы найти путь к отелю. И всему виной был он и его нежелание принимать то, как реагировала душа на эту девушку. Ледяной ветер и непонятные осадки помогли немного прийти в себя, поэтому историк вытащил телефон и дрожащими пальцами набрал последнюю надежду найти Воробушка – «102». Было два часа ночи, когда ноги перестали держать, и он осел на ступеньки перед главным входом. Нашлась. Она жива и невредима. Совсем скоро её привезут сюда. Гриша надеялся, что станет легче, что на него нахлынет облегчение, но этого не случилось. Легче не стало. Боль сдавила грудную клетку, ноги, ступни особенно, бок. Только в минуту, когда прервался звонок с полицейским, тело Лещинского резво ощутило боль и усталость от многочасовой беготни по мегаполису. А ещё из тела едва не начала выпрыгивать душа, потому что он знал – просто не будет. Катя была напугана, была одна, скитаясь по Москве долбанных четыре часа из-за него, и историк прекрасно знал, что заслужить её прощение окажется не просто. Если вообще возможно. – Катя... – Выдохнул её имя, как молитву, Гриша, когда рядом с отелем остановилась служебная машина, из которой вылезла бледная и дрожащая школьница. Которая шарахнулась от него в сторону, едва не рухнув на подьездную дорогу, выставив руку вперёд, как барьер. – Воробушек... Ты же совсем бледная, давай я помогу тебе дойти в номер, ляжешь спать. Не наказывай меня так. – Убирайся. Оставь меня, чёрт подери, в покое. – Прохрипела Фогель, послав в него горящий праведным гневом взгляд. Этот гнев поднялся из глубин души, стоило увидеть историка на ступеньках, и не думал угасать. – «Не наказывай»?! Какое, Полярная звезда, наказание? Ты идиот? Ты не центр Вселенной! Ты не пуп Земли, чтобы всё и всегда вертелось вокруг тебя! Из-за тебя я ушла! Из-за тебя я потерялась в столице, едва вошла в это гребаное метро! Четыре часа я скиталась по улицам Москвы, пытаясь вспомнить название отеля или хотя бы твой номер! Я едва не упала от холода, я безумно замёрзла! Я рыдала от отчаяния, считая себя бесполезной тупой амебой, которая может только сломать нужную вещь и потеряться! Я не желаю тебя видеть! И слышать тебя не хочу! Исчезни! Господи, просто исчезни, как хотел, чтобы не было меня. Если бы не я, ты не стал бы таким! Агрессивным, глупым, который не умеет думать заранее о последствиях! Хотя... О чём это я? Ты всегда был таким! А я поверила в то, что ты изменился. Какие бы там «изменения» у тебя не происходили – исчезни. Я ненавижу эту поездку всеми фибрами души, я мечтаю поскорее вернуться к крестной в Питер! Гриша задохнулся от неожиданной боли. Каждое её слово, каждый крик отчаяния, слетающий с её прекрасных губ, словно осиновым колом впечатывался в душу, вырывал сердце, которое билось раненой птицей. Но, кажется, его клинической смертью стали её слёзы. Второй раз в жизни она плакала по его вине. И каждое обвинение Катя выплёвылала с абсолютной ненавистью и болью. А потом просто сорвалась и, пошатываясь, чуть ли не побежала прочь от него. «Исчезни». Он не мог. Душа отчаянно рвалась к ней, и Гриша чётко знал, что сделает всё возможное, чтобы эта поездка сработала, чтобы раскол в их отношениях хоть сколько-нибудь залатался, пока они не сели в поезд «Москва — Санкт-Петербург». На негнущихся ногах Лещинский шёл в сторону номера, забыв, как мигать, на полном автопилоте дошёл до дверей и приложил к замку ключ-карту. Открыл и отошёл в сторону, пропуская мимо себя ураган под названием «злой Воробушек», который пронёсся вихрем сразу в спальню, хлопнув дверью так, что Гриша даже дёрнулся и поморщился. Устало вздохнул, выдохнул и прошёл в свою комнату, решив, что завтра не сможет встать, если не сходит в горячий душ. Сил на это не было никаких, но всё его тело было, как камень, а ноги гудели так, словно он пешком от Москвы до Рима дошёл. Горячая вода обрушилась на голову, как будто бы отращивая руки, которые невидимыми сетями ухватились за боль, усталость и отчаяние, и начали тянуть их вниз следом за потоком воды. Только приходилось прятать от этих горячих ручейков левый бок, который до сих пор окрашивал воду в розовый. Гриша не сомневался, что завтра у него будет огромный синяк на полбочины. Так упасть, чтобы ещё и бок об довольно острые края ступеней протереть, мог только он. Ему повезло, что мимо несколько мужчин проходили, помогли ему встать, даже скорую предлагали, а он от шока и страха даже боли не чувствовал. Просто оглянулся на след, который оставила его туша, когда летела вниз, и побрёл вдоль аллеи дальше. А теперь было больно, приходилось сжимать зубы. Покрепче так, чтобы не шипеть и не проклинать всё в этой жизни, разбудив этим изможденную Фогель. Почему-то историк был полностью уверен, что она заснула сразу, как только её прелестная голова коснулась подушки. Возможно потому, что он сам сразу бы заснул, если бы не решил смыть с себя усталость. И подумать о том, как бы так получше скрыть от Кати то, что серьёзно упал, ибо её простая забота не дала бы ей злиться, а ему очень хотелось, чтобы злилась, чтобы кричала, обвиняла во всех смертных грехах, потому что не было для Лещинского наказания хуже, чем молчание. Вышел из душевой кабины и едва удержал глаза в орбитах. Левый бок уже практически весь был синий. Гриша явно был оптимистично настроен, называя это синяком, потому что ни чем иным, как гематомой, назвать его бок было нельзя. Но это, в принципе, объясняло ослепительную вспышку боли в момент падения. Так ушибить мягкие ткани – он бы больше удивился, если бы в итоге на этом месте ничего не вылезло. Так и стоял, тупо рассматривая себя в зеркале, понимая, что скрывать это будет неожиданно непросто. Пришлось тихо выскользнуть из душа, предварительно приоткрыв дверь, чтобы убедиться, что дверь в комнату Кати по-прежнему наглухо закрыта, и пробираться в свою. Историк вытащил аптечку, прошипев сквозь сжатые зубы, и подошёл к зеркалу на дверце шкафа. Ему было очень непросто обрабатывать бок рукой другого, но попытка поднять левую руку выше плеча стала практически фатальной. Ослепительная вспышка боли заставила Лещинского впечататься лбом в шкаф, вдыхая и выдыхая. Но прикладывать огромный кусок бинта, смоченный перекисью, оказалось ещё одной задачей со звёздочкой, и Гриша её едва не завалил, потому что начал ругаться на французском, чтобы отвлекать себя от ощущения, что по ране на боку калёным железом водят. Но спустя сорок минут всё было закончено, на боку красовалось нечто, вроде повязки, приклеенное с помощью ленточного пластыря, а Лещинский стоял в ванной, отмывая руки от ужасно пахнущего крема для заживления ран. Выйдя оттуда, Гриша хотел было пойти и упасть, наконец, в кровать, учитывая, что поспать ему осталось всего три часа, но его привлёк едва слышный шум из соседней «комнаты», и тот тихо подошёл к двери. И его сердце в очередной раз сжалось, а желание плюнуть на всё и просто вломиться, лишив Воробушка права на личное пространство и время подумать, едва не склонило чашу весов в свою сторону. Фогель рыдала, но это было настолько тихо, что несколько минут Лещинский думал, что ему показалось и он себя просто накручивает. Но кашель, который сопровождал рёв, когда ты буквально давишься слезами, дал ему понять, что это правда. И тогда ему захотелось, чтобы Катя его не прощала. Захотелось исчезнуть, ударить себя по голове пару раз, вырвать сердце из груди, из-за которого были все проблемы. В тот момент под её дверью Гриша ещё больше возненавидел эти чувства и убедился, что это стало гибелью для отца. С той разницей, что Олег был светом, а Гриша с годами всё больше склонялся к темноте и тени. Заснуть он в ту ночь не смог. Только подремал полчаса и встал, услышав будильник Фогель. Поездка стремительно трещала по швам и грозилась закончиться отвратительно. Сбылся его самый страшный кошмар – девушка, которая продолжала, сама того не ведая, трясти его душу и принципы, наказала его молчанием. Полным. Безоговорочным. Две тени: он и она. Безликие. Не имеющие права на голос. Боль и печаль на одних весах с ненавистью к самому себе грозилились просто сломать чаши, но никто так и не смог в то утро сделать первый шаг.

***

Фогель, встав наутро после того, как потерялась, едва не забыла, что ей ещё и накраситься нужно, но пустота и тотальное «ничего», ядом разливающееся по венам, помогло ей держаться на ногах, больше не кричать, не обвинять, не выяснять отношения. За полчаса до выхода школьница спряталась в ванной и умело скрыла следы нападения Мигеля, после чего молча обулась, оделась, услышав и молча приняв во внимание, что Гриша – вот молодец такой – купил две новые флешки и всю их презентацию перенесёт туда. Едва не упав на неочищенной дорожке около отеля, Фогель дёрнулась в сторону от руки историка, который хотел её подстраховать, и самостоятельно села в машину такси, убедившись по лицу Лещинского, что это нужный им транспорт. Тишина в салоне не давила. Свет от снега на удивление не раздражал глаза. Вакуум над головой нарастал, статический шум в ушах вызывал головную боль, и Катя испугалась, что сильный стресс мог вызвать ещё один шаг назад в её состояниях. Потому что такое безразличие она последний раз ощущала ещё до знакомства с Гришей в первый день осени. Но та боль, которая прорвала плотины, стоило Фогель остаться в одиночестве в комнате, высушила все эмоции и высосала все силы. И тогда Катя вспомнила, что Аня говорила ей, что ей лучше не лезть в состояние Лещинского. И тогда она поняла, что не готова говорить с ним, слушать глупые оправдания, слушать неправду. Фогель была уверена, что ещё не время, и правду историк ей не скажет. А без неё смысла в диалоге школьница не видела. Когда они добрались до места проведения конференции, Катя убедилась в правдивости слов ночного полицейского, потому как у главного входа и боковой двери, которая была либо чёрным ходом, либо запасным, ведущим сразу в конференц-зал, стояло по два служителя правопорядка. И почему-то она была уверена, что все эти мужчины были так или иначе вооружены. Поэтому с некоторой опаской подошла к ним, напряжённо пройдя рядом с Лещинским внутрь здания. Там в течение двух часов им пришлось слоняться, как дуракам, потому что всем участникам необходимо было пройти аккредитацию. И Фогель несколько раз пришлось отвечать на глупые бестактные вопросы о том, почему её рука в гипсе. Но на такого рода вопросы Катя заранее подготовила такой же тупой ответ: «Сломала, разве не очевидно?». Некоторых таким образом отбрить получилось, а вот не совсем понятливым стать таковыми помогал Гриша. И Фогель правда была ему благодарна, но его крик был громче любых «джентльменских» поступков, и она снова и снова понимала, что просто не готова говорить с ним. Устав стоять, Катя подошла к одной из скамеек и уселась на неё. Подняла взгляд, когда на неё упала тень Лещинского, но сразу же опустила голову, вновь уставившись в телефон. Её завалили сообщениями, потому что вчера Фогель так и не позвонила и не написала, что у них всё хорошо, а теперь ей очень хотелось рассказать обо всём Ане и попросить у неё совета, но в голове всплыли слова, что будет с Гришей, если он её обидит. Школьница покачала головой и поднялась, направившись в туалет, чтобы без лишней пары ушей позвонить крестной. Если звонить Ане было чревато для историка, то Стефани точно могла бы выслушать и дать какой-то дельный совет. А ещё не стала бы трогать его, если Катя об этом попросила бы. – Птенчик, доброе утро. Напугала ты нас вчера, когда никто из вас не сообщил, что вы добрались. – Нарочито весёлый голос Вагнер дал понять, что нервы её помотаны были знатно, но она не хотела, чтобы крестница чувствовала себя виноватой за это. – Что-то случилось? – Извини, Стеф. Я тебя хоть не разбудила? Аня рядом? – Всё хорошо, Mia cara. Ты же знаешь – я птица раннего полёта. Анечка спит, я вышла прогуляться, чтобы ей не мешать. Но если ты спрашиваешь, значит, хочешь поговорить о чем-то, чего я не должна ей говорить, да? – Послышался знакомый звук Невского, и Фогель невольно улыбнулась. Крестная не изменяла своим традициям. – Катенька, не молчи. Что случилось? – А... Прости ещё раз. Ты права. Когда вы прибежали на вокзал, Аня сказала, что открутит Грише голову, если будет что-то не так. Он меня... Очень обидел, но я не хочу, чтобы ему открутили голову. А ты можешь дать мне совет, который мне помог бы, правда? – дрогнувший голос крестницы заставил Стефанию свернуть прямо к тёмной Неве, отражающей тяжёлое серое небо Петербурга. – Я вчера вечером заснула, а когда проснулась, Гриша предложил мне снова всё от греха подальше перепроверить и прогнать, чтобы не ударить в грязь лицом. Я взяла флешку и, когда заходила в его комнату, не заметила порог, с разбегу рухнула ему чуть ли в ноги, но произошёл казус – флешка сломалась, видимо, попала куда-то под мой гипс... И он на меня накричал. Очень сильно наорал. Сказал, что совсем не удивлён, что нормально ничего быть не могло. А что я... Ты ведь знаешь, что я сделаю всё, чтобы исправить положение. Ну я и ушла, забыла телефон, ключ-карту, а ещё название отеля или хотя бы улицы. И... – ...И ты потерялась, потому что не бывала там, судя по всему. Кажется, я понимаю, что в тебе борется – Григорию следовало бы научиться контролировать свои эмоции, если он не хочет в своей жизни иметь только врагов. Его язык – враг ему, помяни моё слово. И что ты хочешь у меня спросить, Птенчик? – Обеспокоенная женщина опустилась на скамейку и, покрепче прижав телефон к уху, уставилась на поверхность воды. – А он тебя искал? – Я с тобой согласна, но я ожидала чего-то подобного, потому что Гриша в последнее время часто был в плохом расположении духа. Я просто особо не распространялась об этом, не хотела ещё больше драконить его злость. Аня сказала не трогать его по возможности, потому что делу это не поможет, а вот агрессия возрасти может. Но, знаешь, как-то от этого не стало легче, когда он с ничего буквально накричал на меня. Я всё понимаю – да, виновата – но мы презентуем свою поисковую работу только завтра, у нас был весь сегодняшний день, чтобы спокойно сходить и найти новую флешку. Я, конечно, тоже хороша, но ты просто не слышала, с какой злостью он на меня наехал. Я глупая, да? – с горечью в голосе спросила Фогель, опускаясь на стульчак, чтобы не беседовать стоя. – Я не знаю, возможно. Но когда машина полиции остановилась возле отеля, чтобы меня высадить, он сидел на ступеньках отеля и, судя по взъерошенному виду, искал. Я не знаю, что делать, как реагировать, как говорить с ним... Я не готова слушать оправдания, потому что верю и знаю – он не скажет мне правду и настоящую причину его этих состояний. Но и я вчера не была лучше, я очень сильно ему нагрубила. – Ты не глупая, Птенчик. Ты ведь тоже человек, тебе было обидно, потому что тебе нравится, когда Гриша добр и заботлив к тебе, нравится, что он рядом и всегда поддержит. А тут вдруг сорвался. К тому же, ты ранимая, а это уже увеличивает реакцию на такое явление. Вам просто нужно время, чтобы остыть, а раз ты понимаешь, что тоже хороша и нагрубила ему – значит, уже не злишься, или просто понимаешь, что так было нельзя даже чисто по-человечески. Но даже я не знаю, как помочь вам, дорогая. Если ты права и правду он тебе не скажет, тогда и я сама не вижу смысла в попытке диалога. – Стефани замолчала, подбирая слова. Женщине было тяжело вести этот диалог, потому она-то с высоты прожитых лет и ошибок, безошибочно поставила их общему «пациенту» диагноз, она тоже знала и прекрасно понимала метания и состояния учителя своей крестницы. И почему-то чувствовала себя плохо от того, что тоже своеобразно обманывала Фогель. – Дай себе время, Пташка. Если ты не готова, то не говори с ним. Если он начнёт говорить –выслушай, тебе же не станет от этого хуже, правда? Предпочтёт сделать вид, что ничего не случилось – отпусти и сделай для себя выводы. Ты имеешь полное право на это время, иначе вы можете ещё больше поругаться. – Я скучаю по тому времени, когда он надо мной шутил, когда гордился моими первыми успехами и улучшениями. Он был таким светлым и на удивление добрым, учитывая, как мы с ним познакомились. А теперь агрессивный, практически не улыбается и перестал подшучивать. Изначально я думала, что проблема в том, что Мурад при смерти. Но ведь теперь это не так, он очень даже бодро идёт на поправку. Я боюсь, что Гриша устал от меня. До этого моё существование приносило в его жизнь только хаос и неразбериху, а ещё бесконечную чёрную полосу... И я не совсем уверена, что сейчас это не так. – Катя хотела было сказать, что ей страшно, что между ней и Лещинским начала расти пропасть, как услышала вдруг разговор только что вошедших женщин, которые обсуждали психа, который с агрессивным видом расхаживал под дверью. Чувство вины ещё больше возрасло. Она была уверена на несколько тысяч процентов, что речь шла про предмет их диалога с Вагнер. – Извини, крестная, мне нужно вернуться из дамской комнаты, иначе Гриша прямо сюда ворвётся, чтобы убедиться, что я в полном порядке. Спасибо тебе, что выслушала и да, пожалуйста, не говори об этой ситуации Ане. Григорий Александрович, я надеюсь, не специально меня обидел. – Люблю тебя, Mia cara. Не скажу, раз ты просишь. Звони почаще и удачи вам с выступлением. Жаль, что мы не сможем посмотреть, как ты будешь блистать. – Женщина улыбнулась и, ещё раз попрощавшись, закончила звонок, а Фогель поправила юбку от формы и вышла, даже не посмотрев в зеркало. Боялась увидеть там, что вновь становилась лишь собственной тенью. И нашла подтверждение тому, что беспокойно метался под дверью именно Потёмкин. И почему-то в ту секунду его отъявленное волнение вывело её из себя. Промелькнула шальная мысль, что Гриша считал её психованным ребёнком, который из-за каждой ерунды мог быть не в порядке. И эта злость заставила Катерину вновь проглотить попытку заговорить и сгладить углы от инцидента ночью, поэтому она просто тяжело и вымученно вздохнула и, коснувшись ладони Лещинского в успокаивающем жесте, пошла обратно к месту сбора всех участников. Не смогла она оставить учителя в состоянии такого волнения, зато показала, что помнила о факте, что лучше всего его успокаивали прикосновения или поглаживания. И даже сейчас уловила, как тело историка мгновенно расслабилось, пусть и не до конца. Но думать о том, что заставляло Гришу находиться в состоянии напряжённости, не хотелось, и организаторы поспособствовали этому, потому как конференц-зал был открыт, впуская туда участников со всей России. А Лещинский зажмурился, сжимая зубы, и поплёлся внутрь, так и не отпустив холодную маленькую руку, поймав себя на мысли, что теперь в каждом моменте ищет любую возможность продлить тактильный контакт с ней, причём не особо из-за того, что так действительно было супер нужно, а просто потому, что у Фогель была мягкая и нежная кожа, и Грише нравилось её ощущать и в принципе щупать. Поэтому-то он часто, задолго до того, как «вляпался», любил щипать Катю либо за нос, либо за красные щеки, вытравливая шутки о том, что у Фогель такие красные щёки, как у него – голубая кровь. Душа тянулась к тем дням, рвалась туда, где всё ещё было просто и легко, где Катя не была для него Адамовым яблоком. Но чем больше проходило времени, тем сильнее Гриша осознавал, что дороги обратно нет и просто уже никогда не будет. И бурю в душе от того, что Катя выбрала в наказание молчание, хоть чуть-чуть глушило осознание, что пусть злая, пусть явно обиженная, но она не вырывала руку, которую сама ему дала, не шарахалась от него, как от огня, как ночью на пороге отеля, не отказалась участвовать в конференции, имея полное право вернуться в Петербург. И он бы даже не осудил её. Но почему-то сердце хотелось вырвать из груди и бросить к ногам маленького птенчика, чтобы заслужить прощение и вновь иметь возможность слышать её голос. Даже не смех. Прошло всего несколько часов с момента, как она ивзергала на него свою обиду и ярость, и пара мгновений, как окончательно замкнулась, но Лещинский уже ощущал, как сильно ему не хватало звука её голоса. Мягкого, как дальний ручей, до которого невозможно было добраться, успокаивающего, как колыбель матерей над своим ребёнком. Не хватало тех знакомых звуковых вибраций, которые помогли ему не умереть и не сойти с ума, когда Мурад оказался на операционном столе. И что-то изменилось в Грише, когда он, наконец, не выдержал, когда сорвался именно на неё. На место невыносимой агрессии и злости пришли апатия и тяжесть, а за ними медленно, но очень верно, шло понимание – влип. Очень сильно вляпался. Но ещё с не до конца угасшей надеждой, что сможет себя спасти. Или эту светлую девочку, которую жизнь уже и без него ужасно искромсала и выплюнула. Ведь именно осознание этого и пробуждало в нём звериную ярость и тотальное желание защищать, как на вокзале. Оттуда же было желание выкинуть себя в окно после того, как он понял, что Катя убежала из-за его оров и не умения себя контролировать, как и язык. Второй раз подряд с одним и тем же человеком жизнь подкинула Лещинскому урок о том, что нужно учиться думать и брать ответственность за свои поступки. И историк готов был брать и нести её, если бы только гнев Фогель не высосал из неё все силы, как и истерика, которую он прекрасно слышал ночью. Ему оставалось только держать крохотную ладонь в руке, согревая ужасно холодные пальцы, и прижимать вторую руку к боку, стараясь убедить себя, что болит не так, как казалось. Даже если боль не давала стоять прямо, как Оловянному солдатику. – Умру сейчас от скуки. Сколько можно растягивать этот цирк? Даже богачи на светских мероприятиях так кота за хвост не тянут. – Раздражение Кати никуда не пожелало уходить, но почему-то нагрубить тому, на кого оно было направлено, не получилось, потому что не хотелось усугублять ситуацию и ссориться ещё больше. – Сегодня вообще кто-то начинает выступать? Гриша зевнул в кулак и поёрзал в кресле, действительно борясь со сном. Отвечать он не стал, ведь с самого утра Фогель его игнорировала. И едва не выругался крепким русским словом, когда в левый бок пришёлся тычок, нацеленный на привлечение внимания. Лещинский выпустил свистящий звук сквозь сжатые зубы и сложился чуть ли не втрое, крепко зажмуриваясь, как будто это могло избавить от вспышки острой и яркой боли. Катя резко дёрнулась к нему, положив руку на плечо, пытаясь привлечь внимание. Гриша сквозь пелену боли понимал и слышал, что она что-то взволнованно спрашивала, говорила, но не мог разобрать. Приходилось вдыхать по счёту, выдыхать по чуть-чуть и медленно, чтобы просто не задохнуться. Тогда ему стало уже всё равно, поймёт ли, не поймёт. Хотелось просто броситься под пулемётную очередь или поезд, как Каренина, чтобы избавиться от ощущения пожара слева. – Гри... горий Александрович, Вам нехорошо? Эй! Учитель, пожалуйста. Вам больно? Где болит? – Катя нагнулась к нему ближе, чтобы её не слышали посторонние, – Гриша, пожалуйста, скажи, где болит? Давай, или я вызову скорую и будешь платить за меня штраф за ложный вызов. – Никакой. Чёртовой. Скорой. – Отчеканил слова Лещинский, едва стало полегче. Правда, выгнуться обратно по-прежнему не мог – боль, казалось, пульсировала в каждой клеточке левой стороны тела. – Всё хорошо, ты просто очень не вовремя попала мне локтем в бок. Чуть рёбра мне не выдушила вовнутрь. Зато ты заговорила со мной, видишь, Воробушек? Перед моей смертью решила наградить звучанием своего певучего голоса, да? – А что так, не любишь больницы? – злобно поинтересовалась Фогель, в очередной раз разозлившись на легкомысленное поведение историка. В её голове появилось едва контролируемое желание посильнее дать ему в рёбра, но пришлось сжалиться, учитывая, что он так и не поднялся из состояния «Зю». – А тебе смешно, я смотрю? Давай я тебе серенаду над могилой спою? Попрошу Адель сыграть на гитаре, а сама буду петь, даже на колени встану, мол, помолиться решила своему «Богу» истории. – И тогда я умру счастливым, Катерина. Можешь попробовать, мешать не стану. Но Вова вполне себе верующий человек, насколько я помню. Ты оскорбишь его тонкую верующую организацию. – Шутка, к счастью, обстановку слегка разрядила, и Катя даже посмеялась, но её волнение никуда не ушло. Гриша чувствовал это, а потому у него не было другого выбора, кроме как медленно выгнуться обратно, мысленно заклиная всё возможное, чтобы только снова так больно не стало. Историк был уверен, что вся его повязка на боку уже прекрасного алого цвета, от которого быки с ума сходят. – Я рад, что ты немного пришла в себя. Насколько я помню, сегодня должны начать выступать. Нас здесь очень много. Но я уже не хочу особо здесь сидеть. Ты права, даже богачи не распыляются так. – Фу. Не продолжай, пожалуйста. – Школьница сморщилась от упоминания Бога и веры в целом, и это повеселило Лещинского, хотя особо ничего смешного в этом не было. Её реакция имела все права на существование. – Я... Не то, чтобы пришла в себя. Шок оставил меня ещё ночью. Просто я не хотела говорить. Не хотела выяснять больше отношения, обвинять. Это не имело смысла, потому что я знаю – я не услышу правду. Ты не скажешь мне, что с тобой происходит. А в таком случае и говорить не о чем. Мы не можем бросить дело на полпути. А ещё я не умею злиться. К сожалению, я слишком быстро начинаю чувствовать вину за свою обиду на кого-то. – Чего так, не любишь Бога? – спросил Гриша и дёрнулся, как будто ему дали по лицу наотмашь. Как он и боялся – Фогель начала замечать, что с ним происходит что-то странное, и также в корень зрела, что не узнала бы от него правду. – Ты не должна чувствовать себя виноватой. Особенно тогда, когда человек действительно облажался. Я безумно виноват, я напортачил. Ты имела полное право меня ненавидеть и ругаться. Правда, к молчанию я точно готов не был. – Ненавижу. Но тут, скорее, я терпеть не могу фанатиков, которые вечно затирают промытую чушь про Бога и бесконечно навязывают это другим. Для меня это – дикость. А ещё меня тошнит от лицемерия, что у них за чувства, которые можно ущемить, статья есть, а то, что они постоянно ущемляют чувства атеистов – мы этого не видим и не слышим. Это вообще насрать. Я бы таким вообще кирпич в голову кинула, возомнили из себя непонятно кого. Причём объективный факт – многие люди против не Бога, как такового, а против Церкви и её фанатиков. А ты... Ну как тебе сказать? Я не считаю, что ты прямо уж облажался. Мы все люди и нам свойственно срываться. Я скорее в себе разочарована. Я ведь прекрасно знала, что не была в столице и вероятность того, что я потеряюсь – практически стопроцентная. – Я разделяю твоё мнение по поводу фанатиков, не поверишь. Но я отрёкся от Бога и всей этой ерунды, когда меня бросила мать, а потом это «Небо» забрало отца. И я теперь абсолютно не верю в то, что на старости лет жизнь многих обратно приводит к нему. Я возвращаться не планирую. И этих фанатиков всегда безбожно затыкаю. – Лещинский пожал плечами, мол, обычное дело, и мысленно выругался на всех значимых для себя языках. Боль никуда не делась и, кажется, совершенно не планировала. – Ты была расстроена и явно напугана. Я никогда с такой злостью на тебя не срывался. И, признаться, я удивлён, что ты не отказалась участвовать со мной. Почему? – Потому что я не безответственная. В нас с тобой верят люди, нас лично просил об этом Шрек. А я ведь тебе говорила – в моем мире чаще слов о любви мы слышим о долге и чести. Я воспитана так. И это не всегда хорошо, как видишь. Но сдавать назад просто из-за ссоры с кем-то я не привыкла. Я просто хочу делать обязанности, возложенные на меня, хорошо. Да и возможность показать кому-то работу, проделанную мной годами, тоже хочется. Да, я знаю, что девяносто процентов людей не будут нас слушать, но, тем не менее, я буду рада рассказать всё это тем, кому станет интересно. А ещё... Я не думаю так, как сказала ночью. Не хочу, чтобы ты исчезал из моей жизни. Это говорили гнев и усталость. Я была безумно напугана и прошу у тебя прощения. Нам обоим есть, куда расти. – На своих последних словах Катя сжала в руке край юбки, беспокойно сминая его, и тогда историк хмыкнул и положил свою руку на её, заставляя отпустить ткань. Потом положил её руку на подлокотник сиденья и встряхнул юбку, как будто это ещё могло спасти помятую ткань. – Спасибо? – Я знаю. Я прекрасно понимаю, что в тебе говорило. Просто ты была слишком уставшая и я тоже, чтобы как-то разбираться сразу. Но спасибо, что всё-таки заговорила со мной. В таком состоянии мы бы не смогли правильно выступить, да и жить стало бы очень тяжело. Ты действительно развита не по годам. Я восхищён. – Улыбка тронула его губы, и тут же из Гриши вылетело шипение, а рука мгновенно опустилась на рёбра слева. – Когда уже этот цирк закончится? – Прямо сейчас. Мы уходим, или я правда вызову скорую. – Тёмные брови историка взлетели вверх от того, какой уверенной сейчас была Катя, потому что просто по её глазам он понимал, что Фогель не шутила и реально сделала бы то, о чём говорила. – Пошли. В случае чего так и скажем, что тебе плохо, поэтому мы едем в отель и будем там до нашего выступления завтра. Всё-таки, это же не конкурс. Мы не обязаны тут сидеть до победы. Спорить Гриша не стал, просто аккуратно поднялся на ноги, забирая пальто с сиденья, пока Катерина шла впереди и успешно извинялась за них обоих. Бок не позволил полностью выгнуться и идти ровно, но Лещинский старался не обращать на это внимания, потому что верил, что зацикленность на боли делала её ещё сильнее. А потому в машину такси, которая приехала уже через пять минут после вызова, они сели молча. Фогель беспокойно наблюдала за учителем, а он, в свою очередь, пялился в окно и делал вид, что всё хорошо и она просто неудачно попала ему локтем в рёбра. Ложь всё больше повисала между ними, хотя Гриша уже должен был понять, что у лжи есть цена. И если бы в тот момент, пока они ехали в такси, знал, какова цена – возможно, рассказал бы правду о виде и причине боли. Когда машина остановилась рядом с нужным отелем, Лещинский вывалился, запретив Кате выходить, пока не обошёл и не открыл ей дверь. Фогель скептично выгнула брови и прыснула от смеха в кулак, но всё-таки последовала за историком внутрь, правда, прямо в фойе Гриша попросил ученицу сгонять в ресторан и заказать поесть, потому что вчера они так этого и не сделали, а теперь желудок прямо болеть начал. И она правда пошла в противоположную от номеров сторону, а Потёмкин побежал в их обитель, молясь, чтобы успел, пока Фогель не вернётся. Ей не нужно было знать, что в поисках неё Гриша серьёзно поранился. И ещё более не нужно было знать, что к врачу он не поехал, зато на глупый первый день и открытие конференции – с радостью. Влетел в номер, кинув ключ-карту на тумбочку, а обувь под самой дверью, и моментально кинулся в ванную. Скинув пальто, Гриша узрел, что его белая рубашка уже стала насыщенного розового цвета, и выругался. Буквально содрав с себя эту ненужную белую тряпку, Лещинский зашипел от боли. Резкие движения были ещё хуже, чем ночная попытка обработать бок левой рукой. Разница была лишь в том, что ночью он был уверен, что Катя этого не увидит и не узнает, а сейчас она в любой момент могла вернуться «домой». Поэтому времени, чтобы перетерпеть боль, не было, что заставило учителя срывать с себя повязку, вновь и вновь изрекая ругательства на французском. Рана снова кровила, бок всё больше багровел, занимая практически всю область рёбер и уходя чуть ниже, к печени и желчному пузырю. Проделав всю нужную работу у зеркала в ванной, Лещинский бросился в свою часть номера, вновь вытаскивая бинт, перекись и новую порцию лейкопластыря. И, пока ножницы резали пластырь и бинт, Фогель сходила в ресторан и открыла дверь в номер, и тогда Гриша метнулся к шкафу, понимая, что ничего не успевал сделать, чтобы спрятать рану, кроме футболки, которую наугад выдернул из шкафа. И начал её натягивать, но дверь распахнулась. Точнее, Катя распахнула дверь, стремительно подошла и перехватила его левую руку, останавливая тем самым ход майки. Второй рукой приподняла её, рассматривая границы этого. Ладонь, которая была на предплечье Гриши, затряслась, взгляд заблестел. Пальцы невесомым, фантомным прикосновением прошлись по этому, пока школьница пыталась справиться с той плитой вины, которая мгновенно прихлопнула её. Дышать стало трудно, Катя стремительно подняла взгляд, ища взор историка, пока по щеке бежала первая дорожка, вторая, третья, пятая, и следом уже было невозможно сосчитать. А Гриша тем временем смотрел на подлетающую Фогель отсутствующим взглядом, словно это глюки и ей кажется. – Что это... – риторический вопрос, потому что до неё уже дошло, что это, откуда и при каких обстоятельствах, именно поэтому её сейчас так штормило и шатало, ноги едва держали, поэтому, сделав шаг назад, чтобы лучше видеть лицо Потёмкина, Катя начала оседать. – Почему? Гриша, почему ты пошёл. Зачем? Это из-за меня, кошмар. Идиотка. Это из-за меня... Я ведь даже не спросила, как ты меня искал. И ты не сказал, что упал. Господи, как я виновата! Виновата! Оно такое большое, цвет жуткий... Из-за меня... - Синяк. - Лещинский решил прикинуться идиотом, зато донельзя лаконичным. - Не заметно, что ли? Кажется, до неё не стремилось доходить ничего из того, что ей пытались сказать. Видимо, ощущение и понимание вины тоже вызвали в ней истерическое состояние, в котором с трудом доходило сказанное другим человеком. А девочка была именно в таком, заливаясь слезами, судорожно сжав руку Лещинского, но больше не смотря на него. Взгляд был опущен куда-то в область пола, а поза была такая беспомощная, что ли. Виноватая. Побитая. Катя понимала, насколько была виновата. А учитель задумчиво смотрел на неё, пока Фогель закапывала себя под чувством вины. В принципе - мысль правильная, будет думать наперёд, но вот подача – как-то слишком. Тем более, цвет синяка точно от неё не зависел. – Так. Во-первых: Екатерина, возьми себя в руки. - Он приподнял лицо школьницы за подбородок. - Во-вторых: да, выбежал из-за тебя, но связать падение с тобой я не могу. Историку начало надоедать это беспомощное положение Кати, а её стремление стать жертвой всё сильнее бесило. -Ты кинула снег на дорогу? - Рявкнул Гриша, чтобы привлечь внимание. - Ты долбилась в глазки и поехала на нём? Упал и упал. Остался жив, кости целы, не могу рентген показать, к сожалению, я в номере, причём вполне себе самостоятельный. Сейчас пойдём есть. Руку Кати мягко отцепили от своей, натягивая футболку. Сбежать ей всё равно не дали бы, а у историка вот-вот дым из носа пойдёт. - Да, я наезжаю на тебя, да, не стану жалеть, нет - не стыдно, а знаешь почему? Хватит быть жертвой, ты нормальная адекватная девушка. – А потом до него дошёл смысл. Потому что на него смотрели чёрные омуты. Так смотрели, что Лещинский буквально мог услышать звук бьющегося стекла, а это всего лишь рушилась душа Фогель. Она в очередной раз меньше, чем за сутки, отшатнулась. Её пустой взгляд был громче любых слов – он снова облажался. А его слова вряд ли дойдут до её мозга. – Я не это имел в виду.