Глава 29

— Да, я наезжаю на тебя, да, не стану жалеть, нет — не стыдно, а знаешь почему? Хватит быть жертвой, ты нормальная адекватная девушка. — А потом до него дошёл смысл. Потому что на него смотрели чёрные омуты. Так смотрели, что Лещинский буквально мог услышать звук бьющегося стекла, а это всего лишь рушилась душа Фогель. Она в очередной раз меньше, чем за сутки, отшатнулась. Её пустой взгляд был громче любых слов — он снова облажался. А его слова вряд ли дойдут до её мозга. — Я не это имел в виду. — Я… — слова не давались, статический шум в ушах достиг, казалось, предельного уровня, который было возможно выдерживать. А она сделала ещё один шаг назад, не сводя чёрного взгляда с лица историка. И ещё один. — Я не… Нет. — Блять! Ты никуда не пойдёшь! — Рявкнул Гриша, сделал один широкий шаг, практически невесомо ухватившись за тонкое предплечье, за которое притянул школьницу к себе, заключая в объятия со всех чёртовых сторон, отрезая любые пути к отступлению. Он брать ответственность умел, и после ночного больше никогда бы не дал ей уйти в таких чёрных чувствах. Особенно, когда сейчас имел все условия, чтобы оправдаться, чтобы извиниться по-человечески, показать, что он не специально, если только Фогель помнила, что Лещинский практически никогда и ни перед кем не извинялся. Особенно несколько раз. — А теперь послушай меня. Один раз просто успокойся, выдохни и позволь себе слушать. Потому что я дам тебе понять, что сказал не то, что хотел. Да, произошёл несчастный случай, я упал. Так бывает, и, время от времени, я падаю. Просто падаю, без какой-то конкретной причины, как в этот раз — из-за какого-то придурка Свыше, который бросил на дорогу плед из снега, который закрыл мне обзор, что там был лёд. Теперь он говорил менее эмоционально, ощущая, что, если не сбавит обороты, то снова может накосячить. — Извини, что выразился так, просто не выношу, когда на себя перекладывают всю ответственность. Она не только на тебе, но и на мне, и на этих гребаных ступеньках. И знаешь что, Воробушек? Я — идиот, который не может контролировать собственные эмоции, не может держать себя в узде и несёт всякую хрень, лишь бы стало легче, хоть как-то. У меня невыносимо болит бочина, но единственное, о чем я думал в тот момент: «Хоть бы успеть к Кате, хоть бы ничего не случилось!». Я до сих пор содрогаюсь от мысли, что с тобой могло что-то случиться, кроме шока и стресса. У меня брат был в коме, и не факт, что твоя крëстная ему поможет, если такое повторится. Они могут быть великолепными врачами, но и они не всесильны. Всегда бывает случай. На работе я хожу, как весь из себя правильный учитель. Дома — ты, с которой надо контактировать, причём осторожно, ломая голову, взвешивая каждое слово! А тут ещё и твои переживания и обвинения себя в том, что у меня на бочине синяк. Мне плевать! Плевать на этот грëбаный ушиб, потому что с тобой всё в порядке! Иначе я бы себя ни за что не простил. Я всё время на нервах. Всё. Грёбаное. Время. Я тоже не железный. Думаешь, мне приятно нести какую-то хуйню, неправильно выражаться, а потом видеть, как хочется донести один смысл, а получается совсем другой? Да чёрта с два! — Историк говорил не громко, но быстро, хрипло, стараясь не повысить на Катю голос. Она должна была знать, что он её не тронет, ни в коем случае, но только так, в этой «расстановке сил» она точно не сбежала бы. А потом замер и даже, кажется, забыл, что умел дышать, потому что Фогель потянулась к нему, и Гриша ощутил, как холодная рука обняла его за пояс. И сердце вновь пропустило удар — школьница специально сделала так, потому что знала, что в ином случае заденет рану. — Да, ты не виновата в том, что я начинаю сходить с ума, что не могу сдерживаться. Я уже просто не вывожу. Хочешь бить — бей, мне и так всё время больно. Хуже точно не сделаешь, только бей по другой части тела, по не пострадавшей. С твоим появлением всё стало другим. И кофе не тот, и прогулка с Принцем не та. Всё не то. Мне кажется, что я уже схожу с ума. Я хочу всё объяснить, успокоить, но у меня даже на это нет сил. Я хочу сказать всё, но не могу, слова теряются, предложения не складываются, всё, что я хочу — чтобы этот мир исчез, испарился, и ты была счастлива. Всё. Ну, и чтобы мои близкие были здоровы и прожили как можно дольше. Понимаешь? Потёмкин не надеялся ни на что, просто говорил, гладил по спине, пытался смириться с мыслью, что с Катей никогда не будет легко. Он не думал, не боялся, не ждал, что его услышат или что она как-то отреагирует. Поэтому, когда школьница заплакала, спрятав своё бледное лицо в его плечо, не успел остановить брови, которые поползли вверх. Так и стоял, обнимая её, запустив пальцы в тёмные волосы на затылке, пока Фогель выплакивала всё, что скопилось, всё, что не было предано огласке перед ним. И ни в коем случае не торопил и не просил успокоиться. Для него видеть это значило, что слова были услышаны, приняты к сведению и теперь находились в стадии глубокой обработки. Шли минуты, Катя всё плакала и плакала, а он, вместе с ней в руках, делал шаги назад, чтобы опуститься на кровать и позволить Фогель второй раз опуститься на его колено. — Гриша, пожалуйста, не ругайся больше на меня так. Ты был… Такой злой. Твой взгляд — он очень меня напугал. Это было очень страшно… Я думала, что ты считаешь меня главной ошибкой в своей жизни. — Прохныкала между всхлипами Фогель, восседая на чужой ноге, зная, что Лещинский крепко её обнимал и упасть не дал бы. — Я знаю, что приношу в чужие жизни постоянный хаос. Знаю. После меня всегда остаётся одна разруха и неразбериха. Но я хочу научиться это исправлять, я хочу научиться контролировать свою жизнь. И с тех пор, как ты и Аня появились в моей жизни, я начала чуть больше верить, что могу это сделать. — Тише, Воробушек. Ну же, не плачь. Твоя улыбка такая прекрасная, ну? И не говори глупости, Кать, как тебе вообще в голову могло прийти, что я считаю тебя ошибкой? То, что нам в какой-то степени может быть с кем-то сложно или если мы на кого-то сорвались, это не значит, что мы считаем этих людей ошибкой. Никогда бы я так не сказал тебе и даже не допустил бы мысли. — Брови Гриши снова взлетели вверх от её заявления, а рука на спине напряглась. Он и не думал даже такое, а тут вот, оказывается, какие выводы уже сделали. И всё без его ведома. В очередной раз историк убедился, что с этой девушкой просто не будет. — Давай, посмотри на меня. — Смотрю, и что? Ты меня напугал. Единственный человек до тебя, кто так сильно орал на меня, была Эмма. Но у неё-то очевидно не все дома. А ты, вроде как, был адекватный, шутил постоянно. Что я ещё должна была думать? — Просипела Катя, шмыгая забитым носом, уставившись на историка своими большими оленьими глазами, да такими краснющими, что Лещинский себя невольно ещё хуже чувствовал. Правда, пришлось растаять, когда Фогель снова сгорбилась и ткнулась носом ему в шею, давая себе возможность прийти в себя. — И ты правда глупый. Но я прекрасно тебя понимаю. Когда-то я тоже пыталась донести до родителей одно, а получалось совсем другое. И я знаю, что со мной невыносимо большую часть времени, но я правда стараюсь стать лучше. Прости меня. — Нужно было кинуть мне в голову вазу. Малая проверяла — действует. Но не убегать, Воробушек. В следующий раз лучше выгони меня, наори в ответ, ударь по лицу, но думай о себе и своей безопасности в первую очередь, прошу тебя. Я правда чуть с ума не сошёл, когда осознал, что тебя нет. Ощущения были похожи на те, когда я узнал об операции Мурада… — Признание Потёмкина резануло израненное сердце, и оно заныло, а Катерина села поудобнее и обняла его крепче, как будто бы давая понять, что рядом и всё с ней нормально, кроме убитых нервов и стресса. А Лещинский, тем временем, продолжал поглаживать её хрупкую спину, едва удерживая подальше от лица торжествующую гордую улыбку — Фогель впервые не позволила себе начать истерику из-за неправильно сделанных выводов. — Со мной рядом ты не должна быть лучше. Ты такая, какая есть. Со своими плюсами и минусами. Я вон, если так подумать, один ходячий минус. — Я… Прости меня, Гриша. Такая безумная реакция на любое «не такое» действие в мою сторону вызвано прошлым. Я не избавилась от него. Каждую гребаную ночь, едва закрываю глаза и засыпаю, даже если ты рядом или в комнате горит ночник, я слышу их — демонов прошлого. Если раньше околокошмарные бредни были чисто про каких-то ужасных существ, то теперь я отчётливо слышу лязг кандалов. И они принадлежат не им. Меня это пугает. Я больше не хочу быть такой. А смотря на Аню я понимаю, что могу быть другой. Настоящей. Я могу быть сильной, главное просто захотеть и что-то делать для этого. Но то, что у меня случился приступ в больнице, то, что сейчас я не смогла рационально обдумать то, что имею все шансы потеряться — я чувствую себя хуже даже той версии, которую ты встретил полгода назад. Поэтому не тебе говорить, что ты один большой ходячий минус. Я тоже. Пока что это объективный факт. — Знаешь, Воробушек, я не буду кидать пустые глупые речи о том, что с тобой всё хорошо, ты в порядке. Нет. Потому что мы будем оба знать, что это неправда. Но я хочу верить и буду, что ты можешь справиться с этим, потому что ты сильнее, чем кажешься самой себе. А ещё… Минус на минус даёт плюс, правда? Так давай и сделаем этот плюс вместе. Я готов помочь тебе. Если ты сможешь принять меня такого. — Язык опережал все разумные мысли историка, но то, какая искра надежды вспыхивала в чёрных омутах напротив, наводило на мысль, что именно в состоянии интуитивной болтовни Гриша больше всего мог достучаться до неё. А потом снова ощутил, как в грудной клетке вулкан извергся, когда на сухих губах Кати растянулась такая до боли знакомая улыбка. — Давай постараемся больше не ругаться так? Обещаю делать всё, что в моих силах. — Давай. Думаю, мы не ужасные люди, но нам есть, куда стремиться. И для начала мне нужно пройти комиссию в январе. Ужас. До неё около трёх недель. Через полторы недели Новый год, через неделю у меня день рождения, через ещё восемь месяцев я перестану быть школьницей и подам документы в юридический ВУЗ. А самое незабываемое за всю жизнь, так это то, что родители теперь в разводе. Я, наверное, свободна, насколько это возможно. Невообразимо. — Фогель задумалась и неудачно попыталась сменить положение, и случайно задела бок Лещинского в опасной близости от раны, правда, смогла удержаться и уже более аккуратно встала с колена. — Я точно не хочу с тобой ругаться, да и не буду. Но у меня есть условие, или мы поругаемся с тобой прямо сейчас. — Съездить в больницу, — одновременно произнесли они, уставившись друг на друга. А потом разразились смехом, после чего Гриша кивнул: — Я согласен. Если это успокоит твою тревогу за меня, то поехали. В травмпункте должны принять. — Я думала, что тебя придётся уговаривать. Поразительно. Ты не заболел, часом? — Катя подошла к нему, такому большому и высокому, нахмурив брови, и подняла руку, согнув палец, тем самым призывая историка пригнуться к ней. А потом положила ледяную руку ему на лоб, медленно, но слишком очевидно, продвигаясь к волосам, чтобы превратить их в гнездо в течение буквально минуты. — Ой, да тебе идёт, слушай. Раз я Воробушек, то ты — Гнездышко. А что — справедливо, я считаю. — Хм… Ну что ж, придётся стричься, если я сейчас не смогу расчесаться. Делаем ставки? — Лещинский притворно вздохнул и пошёл в ванную, запуская расчёску в свою мега шикарную причёску, вычёсывая волосы, чтобы легли привычным беспорядком. А потом повертел головой и хмыкнул. — Всё равно уже не мешало бы постричься. Слишком отросли. Поехали, заодно после травмы заглянем к парикмахеру, если ты не против. — Я не против. Только чур едем на такси, погода всё хуже и хуже. Вот тебе и середина декабря. И ты не пытаешься сбежать прямо перед главным входом в больницу, понял? — Лещинский торжественно заверил, что всё понял, принял к сведению и готов ехать, а потому школьница ушла на коридор за телефоном и заказала машину. — Пошли обуваться. Будет через три минуты приблизительно.

***

Больница встретила их очередным удушливым запахом медикаментов и нервозностью Кати, которая, тем не менее, немного утихла, когда историк подошёл практически вплотную и сжал трясущуюся руку. Его поддержка была для Фогель громче любых слов, и в такие моменты она начинала ещё больше себя ненавидеть за то, что в порыве злости часто могла наговорить много чего, забывая при этом, что человек сделал, в общем-то, очень много хорошего, а его обхаяли за один проступок. Даже если человек был действительно виноват. И Лещинский видел, как изменилось её поведение и как сильно девочка поникла, и покачал головой, ущипнув её за ребро. Девичий визг разнёсся по всему фойе, пока Потёмкин делал упорный вид, что он там совсем не при делах, а Фогель хихикала. Правда, после того, как отскочила, она больше не позволяла ему подойти ближе. Зато явно повеселела и уже в шутливой форме угрожала набить рёбра с другой стороны, если он снова так сделает. А между делом оба уже дошли до двери нужного кабинета и сели ждать, пока до них очередь дойдёт. Фогель с горящими — что безумно радовало Гришу, как бы там ни было с его ситуацией «влип» — глазами делилась идеями, как и что преподносить на грядущем выступлении на конференции, спрашивала у историка в сотый раз, как ему объём работы, который Катя сделала за несколько лет и смогла всё разложить по полочкам. И всё бы было для неё ничего, если бы не билось в груди сердце так быстро, как не билось по её ощущениям никогда в жизни с момента, как Потёмкин практически вжал её в себя, чтобы согреть, а потом так вероломно щипнул за бок. Её напугал тот электрический разряд, который прошёлся от макушки до пят. «Это» не входило в «базовую» комплектацию новой Фогель, которая совершенно точно разучилась испытывать эмоции и поэтому теперь испытывала трудности с собственными реакциями. И ещё больше её выбивало из колеи, что ближайшие шесть дней рядом с ними обоими не будет Адель или Ани, с которыми девочка могла бы поговорить и попытаться с их помощью понять себя. Фокус внимания медленно, но верно, смещался с волнения о том, что происходило с Лещинским, на то, какие эмоции, чувства и реакции организма вызывал Гриша своими действиями или прикосновениями у неё самой, и Катерина позволяла себе выпадать из диалога или в приятном молчании в очереди, когда там шли подвижки, думать и обрабатывать «глупые мысли», которые лезли в голову. Почему-то ей показалось — или просто хотелось так думать — что она просто в очередной раз заболела. Но ледяные руки и бледное лицо, на отражение которого школьница смотрела около двух минут, сбежав в туалет незадолго до того, как подошла очередь, давали понять, что со здоровьем у неё пока всё хорошо. Пришлось в странных чувствах вернуться под кабинет и понять, что Гриша уже внутри, потому что в очереди было пусто. Опустившись на опустевшую скамью, Фогель уставилась на носки своих сапог и вновь призадумалась. В последнее время, оставаясь одна, школьница часто ловила себя на мысли о Лещинском. То об улыбке, которую Катя так хотела снова видеть вместо угрюмого выражения лица историка, то о том, как он её обнимал: аккуратно, если ей было больно, крепко, если душа рвалась из тела, быстро и легко, если хотел поднять настроение. Или о том, как она всего дважды просила его не уходить и Гриша оставался. И эти мысли ей не нравились, они пугали. Потому что много лет в её голове не было отведено так много места и времени одному человеку, за всю свою жизнь Фогель вообще не могла припомнить, чтобы так сильно зацикливалась на ком-либо. И ещё больше её пугало, что едва узнав о ране, она готова была провалиться сквозь землю, хотя действительно была лишь косвенно виновата в падении. Её неадекватная реакция существовала и раньше, но в этот раз она превзошла все мыслимые границы. И всё это было потому, что пострадал именно он — Потёмкин. Катерина это очень хорошо понимала. Потому что не могла перестать думать о своей реакции, когда увидела космос на боку историка. Неправильный болезненный космос. Такой был на ней самой единожды, но и того раза хватило с лихвой, чтобы понимать, насколько Грише было больно и он молчал, потому что Фогель сосредоточилась на своей обиде и даже не попыталась узнать, что происходило с того момента, как он увидел, что её нет в номере. Но продолжить своё самоедство не позволил Лещинский, который выползл из кабинета врача в расправленной и полурасстёгнутой рубашке, придерживая себя за бок, и ободряюще усмехнулся, сообщив, что сейчас будет вынужден стойко терпеть рентген в нескольких проекциях. А потом пошутил, что ничем таким с врачом, которая его бок рассматривала, не занимался, а рубашку просто было впадлу заправлять, чтобы не расправлять снова. И, ухахатываясь, как конь, чуть ли не бегом пронёсся в рентгеновский кабинет, чтобы леща в голову за свои глупые шуточки не получить. И совсем не зря — Катя уже готова была встать и взаправду добавить пару синяков, закатив глаза, игнорируя то, как сильно сжались внутренности даже от гипотетической возможности, что Гриша мог бы опуститься настолько, чтобы развлечься с врачом, пока его осматривали. Пришлось сотню раз мысленно перекреститься и в очередной раз сбежать в туалет, от души прополоскав лицо в холодной воде. Последний раз плеснув в лицо воды, Фогель подняла глаза к отражению и вновь уставилась на него. Внимательно. Долго так смотрела. Изучающе. Глаза лихорадочно блестели, зрачки были шире, чем обычно. Теперь казалось, что глаза у неё натурально чёрные, хотя в природе человечества такого быть не могло. Ведь даже самая тёмная радужка, тем не менее, была по-прежнему карей. А внутри неё поднималась тяжёлая и неприятная борьба между той маленькой сломленной социопаткой и адекватной девушкой, которая только-только начала вновь ощущать жизнь. Ведь, столкнувшись с тем, что проходилось такими неприятными и незнакомыми вибрациями по душе, школьнице хотелось вновь стать закрытой и бесчувственной версией себя. Хотелось избавиться от этого хаоса в душе, мыслях и реакциях. Стоя вот так над раковиной в туалете больницы, Катя верила, что быть пустой оболочкой оказалось «круче и легче», чем наполненным полноценным человеком, который имел свои чувства. Но, как и всегда, она неизменно улыбнулась своей какой-то клинической улыбкой и вернулась к кабинету ждать результаты полного обследования своего нерадивого историка, который умело плевал на себя и своё здоровье, да ещё и шутить умудрялся, хотя ему явно было больно. А он, спустя ещё несколько минут, выползл из кабинета рентгена со страдальческим видом и прошествовал мимо Фогель обратно в кабинет, откуда вышел две минуты спустя с агрессивным видом и сообщил, что «ожидает проявления снимка», добавив, что ожидать они будут явно не какое-то там проявление, а пока врачи с медсестрой внутри наговорятся не по делу рабочему. — Лучше бы не ехали никуда, честное слово. Уже торчим тут два часа, а теперь ещё столько же будем сидеть. Я уверен, что цел и почти невредим. — Продолжал ругаться Гриша, агрессивно сведя брови к переносице, как будто такой угрюмый вид мог ускорить процесс их нахождения в здании травмпункта. — Как ты себя чувствуешь, Воробушек? — Не бубни, ты же не дед. Я правда хочу, чтобы ты убедился, что там ничего прямо серьёзного. И чтобы тебе дали рекомендации по лечению. — Катя слегка улыбнулась ему, проведя рукой по волосам, тем самым зачёсывая чёлку назад, и расслабилась, растекаясь по стулу. — Устала немного, если честно. Голова начинает болеть, но это просто потому, что я в целом терпеть не могу больницы. Они давят на меня. А ещё я очень переживаю за то, как мы завтра с тобой выступим. Особенно теперь, когда знаю, что ты никогда не скажешь, что тебе больно. — Вот именно для твоего спокойствия я и согласился приехать сюда и отсидеть столько времени. Не волнуйся, и не такое проходил. — Лещинский как под гипнозом наблюдал за тем, как тонкая рука вошла в густые чёрные волосы и рассекла их, после чего пряди рассыпались в разные стороны, как будто бы волны чёрного моря. А потом шикнул и вновь прижал руку к боку. — Проклятье. Если через десять минут меня не позовут, то зайду сам. Я ждать, пока они натрындятся, не буду. Если нет, то мы едем в отель. А по поводу презентации не волнуйся, у нас ведь всё до совершенства доведено. Не скажу, Воробушек. Потому что это моя боль, с которой я могу справиться. Я же всё-таки взрослый дядя. — Но ведь моя боль — тоже моя. Не твоя, не Вильяма, не Ады или Ани, а моя. Но вы почему-то всегда делите её со мной. Почему ты не даёшь мне разделить твою? Может, я смогла бы как-то помочь её облегчить. — Обиженный голос Фогель заставил историка мысленно простонать, потому что у него вот-вот грозились аргументы закончиться, а говорить правду о том, что он всю эту чушь про боль на два, считает в отношении себя — слабостью, — тоже не хотелось. Потому что Потёмкин знал, что Катя не поймёт и начнёт убеждать, что это не слабость, а он и поверит, потому что её слова крепко цепляются за ум. — Я не хотел, чтобы ты лишний раз волновалась и переставала оправданно злиться. Я знал, что заслужил твою обиду. — И ведь не соврал, глядя ей прямо в глаза, ощущая, как в грудной клетке всё сжимается от её такого щенячьего взгляда. — Но если правда хочешь помочь, то когда приедем меня нужно будет обнимать и подать ноутбук для контрольной репетиции. — Обиду — да. Но не то, что я тебе наговорила. Единственный раз, когда я была настолько расстроена и обижена — когда выставила Эмму за дверь, а в ответ получила какой-то статуэткой в бровь. — Хмыкнула Фогель, проходясь пальцами здоровой руки по ещё свежему шраму, который разделил ей бровь практически в конце. — Обязательно обниму, раз ты просишь. И ноутбук подам. Грустно, что под боком не будет Принца. Я уже как-то и привыкла, что он где-то у нас в ногах, когда мы работаем. — Видишь, как мы похожи? Мне вазой в затылок, а тебе статуэткой в бровь! Так что в нашем случае действительно «встретились как-то два идиота», просто мы с тобой умные идиоты. Зато нам весело друг с другом. Ну… И с Принцем, да. Не грусти, Воробушек. Этот пердун тоже по тебе скучает, я уверен. — Убедил. Умным идиотом можно и побыть. Не просто так же нас сюда отправили. Кстати, Гриша, а как там Мурад? Что-то ты последнее время совсем о нём ничего не рассказываешь. — Школьница зевнула в кулак и мыкнула, когда Лещинский вдохнул для ответа, но в ту же секунду вышла медсестра и пригласила его в кабинет. Катя и Гриша переглянулись, синхронно закатили глаза и историк поднялся, развернувшись в сторону кабинета. — Не забудь рассказать, как себя чувствует твой брат, когда вернёшься. И постарайся никого там не убить своим ядом. — Спасибо за комплимент, моя древесная квакуша. — Потёмкин подмигнул ей и скрылся за дверью, оставив возмущенную Фогель раздумывать, каким образом она из птички в уродливое хладнокровное превратилась. А потом начала покачиваться из стороны в сторону, про себя считая секунды, даже не зацикливаясь на этом. Счёт продолжал идти, но в голове Кати не откладывалось, до скольки она уже сосчитала, не откладывалось, если она мысленно сбивалась и начинала сначала. И взгляд её, тем не менее, всегда оставался сконцентрированным на дверях, за которыми был Гриша. Который выполз из кабинета спустя минут десять и уже тогда испугался вида ученицы: сидит, качаясь из стороны в сторону, да ещё и взгляд такой, как будто ей уже ничего в этом мире не поможет. Не помогло даже то, что он перед её глазами пощелкал, склонившись чуть ли не к самому лицу. Удивительно, как Фогель в себя не пришла, когда случилось Гришевское затмение. Всё-таки, тень у него внушительная, как и рост, если сравнивать с Катей. Вздохнув, Лещинский покачал головой и аккуратным жестом остановил движение хрупкого тела в пространстве, удерживая свою ученицу прямо. Немножко так встряхнул её, и тогда в чёрных глазах промелькнуло узнавание. — Прости, я не заметила, что ты вернулся. Что тебе сказали? — Как ни в чём не бывало спросила Фогель, разминая пальцы сломанной руки. Правда, увидев, каким взглядом на неё Гриша таращился, ей стало не по себе и она явно как-то даже сжалась в пространстве. — Что-то не так? — Ты вывалилась из пространства. Но всё хорошо, просто зависла на одной точке. Ты точно в порядке? — Хмыкнул историк, хоть в таких вопросах решив школьницу не обманывать. –Да ничего не сказали. Ничего серьёзного нет, в больницу мне не нужно. Назначили анальгетики и сказали, что нужен полный покой и, по возможности, больше не падать и не ударяться. — Да, просто начала в голове считать, вот и задумалась, наверное. Поехали тогда в парикмахерскую? А потом можем поискать аптеку. Тебе не посоветовали какой-то конкретный анальгетик? Мне, к примеру, после Эммы помогал кетонов. Но он вряд ли поможет быстрому заживлению. Может, тогда попробуешь вкупе с диклофенаком? — Спросила Катерина, пока они шли в сторону выхода. А потом остановилась, едва не упав, и посмотрела на Гришу со смешком. — Мы дураки с тобой. Это же больница. Значит где-то здесь должна быть «местная» аптека. — Хорошая идея, я думаю. В принципе, от попыток облегчить боль я точно не умру. А вот от тычка в рёбра очень даже возможно. — Я ведь не специально. Не издевайся надо мной. — Я знаю, что не специально. Не обижайся, я тебя не обвиняю, ты не стала бы так делать, коль знала бы, что у меня космос там. — Вот именно. А я, между прочим, вижу аптеку. — Пробубнила надувшаяся Катя, активным шагом направившись в ту сторону, куда глядела секунду назад. — Догоняй. Делать было нечего — пришлось ускорить шаг. Потёмкин шагал бодро, но не так, чтобы на тысячу километров обгонять свою ответственность, припоминая, как много раз за то время, что они жили вместе, Фогель просила притормозить. А сейчас боль даже не позволяла шагать намного уж шире, поэтому приходилось ему смотреть в спину своей ученицы. Зато Фогель была на удивление бодрая, и это не могло его не радовать, учитывая, в каком состоянии она вернулась в отель ночью. И её, такую же бодрую и активную, нелюбовь к больницам. Зашёл за Фогель в аптеку и остановился, не сумев сдержать улыбку, которую всегда показывал только этому человеку — тёплую, искреннюю, как та, что была у него до смерти отца. Как можно было удержаться, когда она своей холодной ладошкой остановила его, нахмурившись, и пошла к прилавку сама, потому что людей было довольно много и был высок шанс, что Гришу могут задеть. Однако Лещинский видел и читал по губам, как Катя несколько раз проклинала людей, которые врезались в неё или намеренно толкали плечами, и едва держался, чтобы не засмеяться, вкупе борясь с желанием ринуться в эту толпу и дать в печень каждому мужлану, которого не учили находиться в месте большого скопления людей. И терпение лопнуло, когда один такой, якобы «защищая» свою то ли жену-истеричку, то ли подружку, не просто «случайно наступил», а целенаправленно толкнул Фогель, и она влетела гипсом в подоконник закрытой кассы. Гриша сжал руки в кулаки и за два ловких шага оказался рядом с парочкой, которая решила прикинуться дурачками. Историк уставился на них резко потемневшими глазами, полными агрессии, объективно неприкрытой, демонстрируя капилляры, прочертившие белок, и схватил ошибку «мужского» пола за локоть, шикнув в самое лицо: — Пойдём поговорим, дорогуша. Как нужно себя в месте скопления людей вести. Особенно если видно, что у человека перелом руки. — Сладким певучим голосом проворковал Потёмкин, не дав собеседнику возможности вырвать руку. – Ну что же ты так? Тебя, оказывается, не только таким базовым правилам не учили, ты вообще не знаешь, что такое воспитание. Бедный. Выход вон там. — Гриша! –На помощь побагровевшему от злости мужику пришла сама Катя, которая положила здоровую руку на предплечье Гриши и сжала его, подняв на него свои чёрные оленьи глазищи. Лещинский неосознанно про кота из Шрека подумал — один в один, мол. — Отпусти. Ты ведь не такой же неандерталец. Обезьяны и в Африке остаются таковыми, а тебе нечего уподобляться им. Прошу тебя. Давай купим лекарства и поедем в отель. У нас ведь и работа ещё есть! Побереги силы, ладно? — Да что… — Заткнись и выметайся отсюда. Таких, как ты, ни один адекватный человек здесь терпеть не будет. Посмотри вокруг – все глазеют на тебя, мужик. Так будь хотя бы в этом мужиком — признай, что не прав, и топай себе спокойно восвояси. И не думай снова толкать кого-нибудь, потому что в следующий раз не повезёт, и не будет у мужчины такого успокоительного, как моё. — Кто-то из очереди одобрительно хмыкнул, затем ещё один и ещё, и тогда оба «неандертальца» действительно ретировались. — Я в порядке, Воробушек. Я был бы не в состоянии объяснить доходчиво, а вот вы… Долбить мозг — абсолютно точно могу. У малой научился — будь здоров. — Не сомневаюсь. А теперь постой молча, пожалуйста, а я узнаю, что мне нужно, и добуду тебе мази и таблетки. — Фогель кивнула самой себе и обернулась к очереди, удивлённо отметив, что никто вперёд неё не влез, а даже наоборот — очередь как будто бы немного расступилась, чтобы было видно, где она стояла, чтобы могла встать именно туда. Гриша прошёл с ней в очередь и стал слева от неё, таким образом защищая от любой попытки снова толкнуть или задеть, заведомо прижав руку к боку, снижая хоть на несколько мизерных процентов шанс того, что и ему самому прилетит до звёзд перед глазами. И стоял молча, как она и просила, пока Катя беседовала с девушкой фармацевтом, советуясь по поводу его боевого ранения. Чтобы спустя пять минут вывести её из аптеки сразу на улицу, придерживая за руку, чтобы не упала на скользких ступеньках, и получить в руки пакет с несколькими мазями и таблетками. А ещё он увидел, что внутри были бинты, антисептик и несколько больших пластырей. – Спасибо, Воробушек. — Это самое малое, чем я могу благодарить тебя за то, что ты делаешь для меня, Гриша. Не благодари. Поехали в парикмахерскую? Или ты уже не выдержишь там? — Поехали. Я уже заказал такси до ближайшего барбершопа. — Выражение лица Кати заставило Лещинского споткнуться и залиться смехом. — Не смотри так, Воробушек, прошу тебя. Да, я не хожу в низкосортные парикмахерские, где стригут пенсионеров. И не потому, что не считаю там мастеров людьми, просто уровень барбера намного выше и только там могут сделать то, что я прошу у них. — Верю, просто раньше я даже как-то не задумывалась, где ты обычно стригся. Как-то с начала нашего знакомства это было последнее, о чём я думала. — Интересно, о чём ты вообще думала, если опустить тот факт, что в твоих мыслях явно было пару сотен способов и пожеланий моей смерти. — Не было. Только обида и через какое-то время осознание, что ты был прав. Вот так вот, представляешь? И так бывает. Я тогда сама от себя этого не ожидала. — Гриша внимательно слушал, пока придерживал дверь, чтобы школьница села, и соглашался с таксистом, который переспросил точку «А» и «Б», после чего обошёл машину и опустился рядом с Катей. — Спасибо. — Представляю. Твоё появление тоже многое в моей жизни поставило вверх тормашками. И да, не за что. Не хочу, чтобы ты лишний раз напрягалась, пока не снимут гипс. Кстати, может сегодня поесть сходим куда-нибудь? Не хочу платить втридорога только за то, что мы в отеле. — Веди. Я доверяю наш сегодняшний приём пищи тебе. — Кивнула Фогель, и тогда разговор сошёл на нет, и дорога до шопа была наполнена уютным молчанием и совсем неуютными мыслями в двух головах, которые приносили в обе души хаос и непонимание, что делать дальше.

***

Надежда на то, что тепло вернётся в тела, умерла в тот момент, когда Гриша и Катя переступили порог номера. Отчаянно холодный воздух тянулся по полу, цеплялся за одежду и пробирался даже под тёплые штаны, вызывая табуны мурашек. И первой реакцией Фогель было желание не снимать пальто и сапоги, но понимание, что мокрые носки явно делу не помогут, оказалось сильнее, поэтому школьница первой сняла обувь и прошла в свою комнату, сбросив мокрые носки и кинув пальто на стул. Пока Лещинский копошился в ванной, она порылась в чемодане и нашла там только такие же лёгкие носки, и ощутила, как настроение снова начало портиться из-за мыслей «снова бесполезная идиотка, которая не может о себе позаботиться». И гипс, который одеть носок не помогал ни разу, делал только хуже. Пришлось опустить мокрый взгляд в пол и заглянуть к историку, который крутился возле зеркала. — Воробушек, ты в порядке? Что-то нужно? Давай помогу, только закончу с этим дерьмом. Угораздило же. — Гриша заметил её появление в зеркале, мазнув по расстроенной девочке взглядом, и вновь принялся за попытку использовать мазь по назначению, но была одна беда: не дотягивалась его противополжная лапа на другую сторону тела. — Enfoire — О, Святой Бонифаций, не мучайся, дай сюда. — Катерина закатила глаза и подошла поближе, кинув свои источники тепла для ног на раковину, и обернулась лицом к Потёмкину, который мгновенно весь окаменел, хотя и понимал, что Фогель не первый и не двадцать первый раз видит его полураздетым — не зря ведь дома в принципе игнорировал понятие футболок или рубашек, которые набивали оскомину в лицее. Но ничего он не мог поделать с тем, что дыхание застряло на середине вдоха, а сердце сошло с «рельсов» и трепыхалось теперь неизвестно в каком месте, вызывая зудящее ощущение щекотки среди внутренностей. — Скажи, если я сделаю тебе больно, ладно? Ответом ей стал заторможенный кивок, и тогда школьница потянулась за мазью, вздрогнув, когда кончики пальцев соприкоснулись с горячими пальцами Гриши. Она резко вскинула взгляд и прошлась им по лицу Лещинского, который с, казалось бы, вселенским сосредоточением смотрел на неё. Странно так. Непривычно. С чем-то явно новым. Тем, что она, глупая бесчувственная девчонка, не могла классифицировать. Но на что очень хорошо реагировал организм. От одного такого взгляда ей хотелось расплавиться, а сердце колотилось уже где-то в горле и висках. Рука с мазью дрогнула и неприятно острый кончик тюбика мазнул по руке историка, но оба «пациента» даже не шелохнулись, продолжая изучать друг друга взглядом. Чёрная дыра и хвойный лес. Два разных мира, одна вселенная, и такие же разные диссонансы, борьба, которая без проблем считывалась в обоих зеркалах души. Дамоклов меч из недосказанности, предрассудков и социальных ролей, который вёл за собой цепочки из вранья о состояниях и правду об изменениях, отчётливо висел над головами. Но Вселенная явно не хотела, чтобы случилось так — вдали от дома, где были близкие, далеко от друзей и поддержки, в отеле, полном очередных уроков и недопонимания. Как будто бы махнув волшебной палочкой, тихо приговоривая: «Ещё не время», запустила обратно его ход. И тогда Фогель отмерла и медленно, аккуратным движением пальцев, начала наносить тонкий слой мази, сдвинув свои чёрные брови к переносице. Как будто хмурый сосредоточенный вид мог помочь избежать боли Грише, который выдохнул сквозь стиснутые зубы, прикрывая глаза, и замычал. И боль его преследовала теперь не от того, что Катя так осторожно мазала, а потому что мазь оказалась действительно, на удивление, ранозаживляющей. Появились ощущения, чем-то похожие на перекись водорода, и приятного для Потёмкина было отнюдь немного. Однако он не хотел в очередной раз выглядеть «слабым» в глазах Фогель, поэтому ещё больше подобрался и стал прислушиваться к её, довольно шумному, дыханию, не замечая, что непроизвольно начинал дышать в такт с ней. Вдох — выдох — вдох. А мысли все уже давно сместились к холодным пальцам, которые невесомой щекоткой втирали мазь, скопились вокруг ощущений и перед глазами резко поплыли нездоровые картинки с участием Катерины, сердце испуганно ухнуло вниз, и тогда Лещинский по-настоящему дёрнулся назад, болезненно налетев на выпирающую тумбочку от раковины. Распахнул глаза и наткнулся на недоумевающую школьницу, которая успела через его тушку дотянуться до раковины и уже домывала испачканную мазью руку. — Ты в порядке…? — Осторожно спросила Фогель, приподняв бровь. — Да, мазь, кажется, действует слишком интенсивно. Не волнуйся. Спасибо. Правда, Воробушек, страшно подумать, что бы я сейчас делал, если бы тебя не было. — Умение заговаривать зубы Гриша применять не любил, но, настолько очевидно сдавая свои собственные реакции, посчитал, что у него нет выбора. Принятие окончательно не пришло. Смирение не пришло. Тяжело. Убийственная плита давила на плечи, и нести её он должен был один. — А ты чего вообще заходила? Ты была расстроена. — Например не мучился бы с этой мазью, потому что ты вряд ли бы бегал, не смотря под ноги, по Москве ночью. Серьёзно, не глупи, ты же не инвалид. Я просто помогла тебе сделать это быстрее. Тем более, больно я тебе не сделала, надеюсь, а вот ты самому себе — точно, по твоему лицу было понятно. А пришла, потому что мне нужна твоя помощь… Вот я точно ощущаю себя немощной… — Так. Вот тут прекрати. Ты умудрлялась убирать дома и готовить еду одной рукой, ты гуляла с Принцем сама, стирала и вешала стирку также самостоятельно. Ты прекрасна даже с этой дубовой тряпкой на руке. А теперь объяснми, пожалуйста, нормально, что тебя так расстроило? — Мягко попросил Лещискний и едва не стукнул школьницу в голову, когда она ещё более сжавшись, указала пальцем в носки с авокадо, которые переложила на крышку от унитаза. Всё для него встало на «свои» места. — Что это за извращение? Воробушек, на улице слишком похолодало для таких, неужели ты никогда не покупала потеплее? Снова помокревший забитый взгляд, словно он отчитывал её за величайший грех на земле, дал понять, что историк прав. Что привело их в часть номера Потёмкина, который держал Фогель за руку, чтобы показать, что это нормально — не иметь представления, какие лучше носки надеть в случае ухудшения погоды. Особенно тогда, когда много лет был комнатным цветком из-за тупых предков. Усадил он её на свою кровать и, хмыкнув, нырнул в разобранные по полочкам вещи, что-то приговаривая себе под нос, пока искал. И уже через минут семь он вылез из своей личной Нарнии. С мега уютными носками с оленями. Мягкими такими, красненькими.

Прямо как щёки у Кати. Один в один прям. Нашла, блин, из-за чего так расстраиваться. До сих пор не понимает, что мне не в тягость позаботиться о ней, пока она не может сделать такую базовую потребность. Нужно потихоньку учить её принимать эту помощь, а не стыдиться.

Размышляя над этим, Гриша вновь опустился перед Фогель на колени и максимально командорским тоном велел дать ему левую ногу, на которую заботливо одели тёплую вещь, затем правую. Потом аккуратно опустил и её, и поднялся сам, решив, что пора бы уже и совесть знать, мол, нечего дальше раздетым щеголять. Особенно тогда, когда окно закрылось всего несколько минут назад и его часть номера достаточно прогреться не успела. Не хотелось самому слечь, но ещё меньше ему нравилась перспектива того, что в очередной раз заболеет Катерина. Глянув через плечо на Фогель, историк открыл шкаф и вытащил оттуда чёрный свитер, а ещё через секунду размышлений, футболку, чтобы не кусалась вязаная вещь. — Ну что, ты готова? Или хочешь переодеться? — Катя покачала головой и встала, продолжая рассматривать Лещинского в его новом прикиде, отмечая для себя, что ему очень идут обтягивающие свитера. — Тогда пошли? Я лично уже есть хочу. — Я тоже. Ты уже придумал куда, да? — Ммм, да. Поэтому поехали. Хорошо быть богатым — на такси постоянно кататься. Лучше бы у малой машину одолжил и на ней приехали. — А Аня курила бы бамбук, учитывая, что в последнее время ей очевидно не дают покоя старые травмы. — Хмыкнула Фогель, когда они вышли из номера, и двинулась в сторону лестницы. Чтобы увидеть такси, стоило выйти из отеля. Она остановилась и повернулась к Грише, вопросительно приподнимая бровь. Получив кивок, школьница начала спускаться и почувствовала прикосновение к руке. Опустила взгляд и улыбнулась, вновь ощущая, как сердце гулко забилось, потому что Лещинский крепко-накрепко перехватил её ладонь и сжал, на каждой ступеньке страхуя, чтобы Катерина не полетела носом в лёд на асфальте. Он не думал, что Фогель настолько инвалид, который постоянно падает или ударяется, но погода в Москве не щадила никого и ничего. Боялся, что птенчик этот заинтересованный может упасть на гипс и пойдут новые сложности с восстановлением. Не хотелось столкнуться с ними, зная, как тяжело Кате давались эти последние дни до заветного дня X, когда тётя повезёт крестницу на контрольный снимок. Спрятав нос под шарф, Гриша открыл пассажирскую дверь справа для Фогель, в последний момент успев ухватиться за дверь, когда нога проехала и чуть не врезалась в пассажирскую дверь рядом с водителем. Мысленно перекрестившись тому, что смог устоять, Потёмин аккуратными шажочками обошёл автомобиль и опустился на сиденье рядом с ученицей, предварительно сбив снег с ботинок. — Добрый день. — Газетный переулок, 3? — Да. — Куда мы едем? — Спросила Катя, посильнее укутываясь в пальто, кажется, пытаясь ещё вдобавок и руки прятать, которые мерзли даже в перчатках. — Это далеко отсюда? — В кафе. Мне, по крайней мере, там очень нравится. Слышала что-нибудь про сеть Вьеткафе? — Не-а. Кажется, такой в Питере нет, а с отцом, как бы «удивительно» это ни было, мы ходили обязательно во что-нибудь ряженное, чем обязательно потом можно будет похвастаться. И чем же кормят в этом кафе? Это какая-то определённая кухня, судя по всему. — Ну вот. А я хорошо слушал и запомнил, что ты терпеть не можешь, когда тебя тащат в вычурные заведения для богачей. Не волнуйся, тебе должно там понравиться. Будешь пробовать Вьетнамскую кухню. В принципе, из-за этого сеть и называется так. — То, как оживился взгляд Фогель, стоило ей услышать, что едут они в обычное заведение, очень хорошо давало понять Лещинскому, что он делал всё правильно. Осознание этого приятно сжимало грудную клетку. — Поедим и можно будет добрыми садиться за последний прогон нашей завтрашней презентации. Катя не ответила ему. Словесно. Но счастливая улыбка, которая после появления Мигеля была редким явлением, говорила историку больше любых слов. Как и то, с каким нетерпением спутница начала высматривать в окна, когда же машина остановится. Гриша, наблюдающий за ней, даже отметил в мыслях, что Фогель будет выискивать глазами название. А потом отвёл взгляд и уставился в телефон. Настроение омрачало то, что Мурад тяжело шёл на поправку по его и дяди словам. Да, уже и сам отвечал, и звонить можно было, даже кушал самостоятельно, но по их словам восстановление шло медленнее, чем предполагали врачи. И тогда Лещинский напрягся и обратился к Стефани, которая видела анамнез и помогала с лечением, боязно интересуясь, чем это может быть вызвано. Стефани: « Я не знаю, мальчик мой. Когда твой брат пришёл в себя, всё шло нормально, как и должно быть. Мне нужно знать больше, я свяжусь с клиникой, если тебя это успокоит». Потёмкин прикрыл глаза и резко втянул воздух в лёгкие. Интуиция почему-то кричала ему, что ситуация с этими проблемами восстановления была покрыта мраком, и крёстная Фогель могла быть замешана в том, что хотели провернуть близкие Гриши, но без доказательств он обвинять не стал. Выдохнул, разжав телефон, чтобы не сломать его — и плевать, что это не очень легко — и спрятал в карман пальто. И повернул голову в сторону Фогель. Потому что она внимательно следила за ним, склонив голову. — У меня плохое предчувствие по поводу Мурада. Они с дядей говорят, мол, у него проблемы с восстановлением, идёт медленно, врачи давали другие гарантии. Домой он ещё не вернулся, но при этом ни один из них ещё не смог внятно объяснить, что именно пошло не так. Я спросил у твоей крёстной. Она ответила секунду назад, что ей нужно изучить анамнез жизни. Но у меня почему-то очень непробиваемое ощущение, что мой брат что-то удумал. И это не свести меня в могилу в двадцать пять. И твоя крёстная знает, что происходит. Или, по крайней мере, чем-то помогает ему в задуманном. — Гриша протёр лицо руками, сгоняя усталость. — Не знаю. Я уже не понимаю ничего. Правда. — Ну да, и правда странно. Если бы это было не выдумкой, возможно, они должны были сказать тебе, что, хотя бы по мнению врачей, пошло не по плану. А у тебя вообще нет идей, зачем твой брат и дядя это делают? Не волнуйся, пожалуйста. Если крёстная ведёт себя странно и прямого ответа не дала, значит, всё там не так уж и плохо, поверь мне. — Совершенно ноль идей. Надеюсь, в ближайшее время Мурад соизволит, наконец, посвятить меня в свои планы. Иначе я возьму ближайший рейс до Прованса и от души нахлобучу ему звезды на загривок. Вместо шапки. — Злостно пробурчал Лещинский, поднимая взгляд от лица Кати к окну. — Отстёгивайся, мы приехали. Когда машина притормозила около следственного комитета МВД России, Гриша протянул таксисту купюру для оплаты, сообщил, что сдача ему не нужна, и вылез. Только для того, чтобы обойти такси и подать руку Фогель, помогая той осторожно вылезти обратно в снег. Скользкий снег. И, не отпуская тонкую девичью руку, повёл её в белое, в принципе совершенно не примечателньое, здание. Пришлось, правда, слегка поплутать, чтобы обойти к проходу, но это не умалило восторга школьницы, когда Потёмкин вывел её в уютное подвальное помещение, где первым делом она увидела огромный аквариум, куда и потянула спутника, чтобы расположиться. Потому как им повезло и места там были свободны. Оказав ей помощь, чтобы сесть на высокий барный стул, Гриша сел рядом и подождал, пока официант поднесёт меню. И ощутил очередной приятный толчок сердца, когда Фогель прижалась к его боку и уткнулась носом в меню, нацелившись выбирать чисто по картинкам. Пока не открыла меню и не разочаровалась, насупившись, как дитё малое, потому что тех самых картинок внутри не было. И тогда на помощь вновь пришёл историк, как рыцарь в сияющих доспехах. За две минуты он узнал, что Катерина хочет мясо, десерт и какой-нибудь чай, и уже через пять их заказ был принят, а Воробушек попросила у Лещинского рассказать ей ещё что-нибудь про его студенческую жизнь. И он рассказал. Почему-то после вопроса в тёмную голову пришло воспоминание о том, как три факультета одновременно умудрились подраться с гопниками из шараги, относящейся к политехническому университету. Было им с Серафимом тогда по двадцать. Только начало второго курса, октябрь. И случилось так, что решили они, малые шарашкины, организовать вечеринку, мол, как в самых модных американских фильмах. Выпивка, огромное количество народа в загородном коттедже. Судя по тому, что стало известно в будущем, кажется даже наркотики имели место быть. Действительно по «классике», прямо как у подростков Netflix. И закончилось то сборище пьяных идиотов громкой поножовщиной, в которой пострадало пять девчонок. Две с курса Лещинского и Благовещенского, одна с экономики и ещё две с филологии. И это только те, что учились в университете. Помнил Гриша даже спустя два года с момента выпуска, и пяти с момента происшествия, как утром следующего дня по всему универу прокатилось громогласно объявление декана: «Внимание всем студентам! В течение десяти минут всем студентам собраться в актовом зале». Никто не понимал, что за срочность, не мог даже представить, что им сообщат. И что это будет первый и единственный раз, когда три факультета станут одной единой стеной. Никто не мог представить, насколько философским станет тот факт, что экономисты, филологи и историки стояли бок о бок, что именно их ропот в рядах студентов был самым громким. «Наших девочек». «Они на свободе». «Объявлен сбор средств». Тогда ещё был жив Александр Олегович. Тогда Грише ещё было не похуй на чужое горе, боль. Тогда он ещё понимал, что их сокурсницы были чьими-то дочерями и сёстрами. Помнил он хорошо, как деканат требовал у студентов быть ответственнее, тех, кто мог быть на вечеринке, оказывать любую посильную помощь следствию, и как в ту самую минуту отделялась огромная компания парней, которым не нужно было говорить вслух. Всё было понятно по взглядам. У двоих пострадавших были братья. Все понимали, что теперь ими руководила жажда отомстить и на очень долгое время посадить как можно больше виновных на нары. И как случилась стычка «стена на стену». Дрались все без разбора — студенты универа и такие же студенты колледжа. Одни ломали носы и челюсти, защищая жизни и честь подруг и сестёр, другие — спасая свою честь от клеветы и неоправданных обвинений. Штук десять человек с каждой стороны угодили в больницу. Лещинский был одним из них. Серафим был более сложен в то время, а потому вышел образным «победителем». — Неужели всё было настолько серьёзно, что ты угодил прямо в больницу? — Потрясённо поинтересовалась Фогель, шмыгнув замёрзшим носом. — А что было дальше? — В той драке, насколько я помню, мне впервые в жизни сломали рёбра. Аня долго на меня орала, когда они узнали. Но всё обошлось, как видишь. Жив и здоров. Правда отбитый слегка. — Хмыкнул Гриша, хватая вилку, чтобы приступить к трапезе, учитывая, что пока Катерина слушала, им уже принесли заказ. — А дальше об этом стало известно. Из колледжа многих зачинщиков драки исключили, я, Серафим, Никита и Бугай тоже стояли в очереди на вылет, потому что, мол, мы тоже зачинщики. А мы что? Мы знали, что первым был Бугай и Влас. Потому что они были братьями девчонки с экономического. Династия у них так семейная была, вот и учились все в одном месте. Но сдавать мы не стали. В такой ситуации никто не стал бы. Это было не по-мужски. У меня не было сестёр, но была Аня и её сёстры. Я знаю это чувство жгучего желания защитить. Особенно, когда твой близкий человек настолько сильно пострадал. — Какой ужас… И как вы, в итоге, избежали отчисления? — За день до того, как должна была быть дисциплинарная комисия, стало известно, что после этой драки были арестованы три или четыре человека, которые, как оказалось, непосредственно участвовали в поножовщине. Чем дальше это всё закончилось нам не известно до сих пор, но все наши девочки спустя месяц — два потихоньку начали возвращаться к учёбе. Правда, затаскали их по судам, ой, затаскали. Но по известной всем информации, которую мы смогли узнать, многие либо сидят, либо на исправительных работах. Но никто не знает, насколько это правда. Не волнуйся, Воробушек. В этой истории достаточно хороший конец. Все девушки — молодцы. Трое даже в итоге с красным дипломом ушли. Вот так вот. А отец мой, на удивление, меня похвалил. И Серафима. Даже попросил учить меня драться. Но, в итоге мы повзрослели с ним, и теперь понимаем, что в теперешнем возрасте не пошли бы лишний раз кулаками махать. И не потому что нам было бы всё равно. Не знаю, как это объяснить. — Я понимаю, не нужно пытаться мне это объяснить. Сейчас вы больше понимаете последствия для самих себя — это нормально. — Тебе не нравится? — Резко сменил тему Гриша, обратив внимание, что Фогель просто немного поковырялась в еде. — Можно в мак сходить. — Прости, всё нормально. Я просто не могу быстро есть, если внимательно кого-то слушаю. Еда, к слову, очень вкусная. Это приятно, что ты помнишь, как я обожаю мясо. — Тогда я помолчу, а ты кушай, ладно? — Катя посмотрела на историка своими невинными глазищами, и он прыснул в кулак от того, как она буквально за несколько секунд напихала еды за щёк и теперь выглядела, как хомяк. — Не подавись, хомяк. На чёрный день не надо запасаться, в случае чего сожрём Принца. Катерина мгновенно подавилась, отчего Потёмкин любезно предложил водички, и диалог стремительно сошёл на нет. Гриша наслаждался обществом Фогель, вторая же кушала и с интересом пялилась в аквариум, с детским восторгом рассматривая плавающих там рыбок. И никто из них даже не знал, что снова пошёл снег. Потому что, когда они затемно вышли из Вьеткафе, было тихо. Только фонари отражались от белого покрывала, раскинутого, казалось, на всю-всю Москву. И в тёмных глазах отражалось неподдельное счастье, которое не смогло умалить даже то, что школьница очень сильно замёрзла за целый день. Второй день в Москве принёс с собой осознание — всё можно решить, всему можно найти компромисс и обо всём можно и нужно говорить, чтобы однажды не стало поздно разговаривать. И не только потому, что жизнь разведет дороги.

***

Утро началось сумбурно, почти на сорок минут раньше положенного. Гришу разбудили стоны и всхлипы, и он, будучи сонным, влетел в косяк от своей двери, отчего боль пронеслась вниз до самых пят. Однако до места назначения он добрался и присел на край Катиной кровати, аккуратно опуская руку на плечо, потряхивая её. Правда, испугался, когда Фогель не проснулась даже от сильной тряски. И едва только Лещинский хотел встать за водой, чтобы смочить ей лицо, Катерина вскочила сама. И появилось у него ощущение, как будто он даже слышал, как сильно колотилось девичье сердце. — Тише, Воробушек. Тебе принести воды? — Осторожно спросил Лещинский, скрывшись в стороне ванной со стаканом. Ему было не сложно, да и по возвращении он увидел, что Фогель немного пришла в себя. — Держи, только не налегай сильно, а то подавишься. — Сколько сейчас времени? — Допив воду, школьница оставила посуду на тумбочке около кровати и свесила ноги, чтобы пойти умываться. Нахмурилась, но кивнула, когда Гриша сказал ей, что осталось около получаса до будильника. — Прости. Ты мог поспать ещё это время. — Глупости. Иди умывайся, потом будем собираться и по дороге заедем за кофе и какао, либо горячим шоколадом, если он будет. — Договорились. Собирались они также наперекосяк, буквально в воздухе витала нервозность, с которой оба не могли справиться. Гриша боялся, что его маленькое несчастье расстроится, когда поймёт, что он ничуть не шутил, что на таких мероприятиях буквально один-два человека, образно говоря, будут действительно слушать. А ему уже буквально претило от того, что Фогель как будто бы вновь разучилась радоваться и испытывать хоть что-то, помимо усталости или заинтересованности. А Катя боялась где-нибудь накосячить и выставить историка плохим руководителем. Ей хотелось, чтобы он, наконец, снова стал собой, снова шутил и постоянно улыбался. Вот и валилось всё из рук или забывалось. Так Воробушек снова в последний момент вспомнила, что нужно накраситься и в этот раз сделала это за пять минут, просто чтобы по возможности не было видно синяки. Поэтому в конференц-зал они прибыли буквально впритык, и Гриша в самую последнюю минуту успел сдать флешку с поисковой работой и презентацией. Их очередь была где-то в середине, поэтому пришлось тащить Катю по залу к передним рядам, где сидели участники сегодняшнего дня, при этом контролируя, чтобы они или в них никто не врезался. Усадив вперёд себя подопечную, Потёмкин сел сам и отключился от происходящего вокруг, сосредотачиваясь исключительно на их выступлении. Он знал, что Фогель тоже не будет концентрироваться на других сегодня. Лещинский уже давно заметил, что она отключает себя от ненужной информации, когда нужно быть предельно серьёзной и внимательной. И именно Катя толкнула учителя в плечо, поднимаясь из кресла. Тогда он понял, что пора. Поднявшись следом, выполз в проход и с гордо вздёрнутым носом прошествовал на сцену. К помосту подошёл плечом к плечу с Катей. И тогда началась импровизация, потому как до них всегда представлялись именно руководители, и поэтому Гриша решил отличиться и дать первое слово Фогель. Подумал, что ничего сложного нет в том, чтобы сказать: «Здравствуйте, я Екатерина Фогель. Мы представляем интересы питерского лицея, бла-бла-бла. Это мой руководитель — Григорий Александрович Лещинский, и сегодня мы представляем поисковкую работу на тему «Концлагеря Второй мировой войны. Их значение и итоги на примере Аушвица». И она сделала это. Без неловкой запинки представилась председателям конференции, а затем начала, как и договаривались. Она ведёт начало и излагает сухие факты, он — берёт внимание на себя, чтобы демонстрировать все медиафайлы, подкрепляющие слова выступающих, и разгружает хотя бы на пару минут Катю, потому что говорить им придётся много и это будет сильная нагрузка на горло. Ему-то нипочём, учитель же всё-таки, а её связки точно не привыкли столько ляпать без остановок. И в ту минуту оба они понимали, как легко, оказывается, им взаимодействовать на сцене. Ни разу не произошло такого, чтобы кто-то друг друга перебил или опроверг слова. Ни разу ни один из них не поставил слова или факты другого под сомнение. Катя ещё раз подтверждала и объясняла людям то, что они видели на огромном экране, Гриша всегда соглашался с доводами Фогель. И каждый раз, стоило им двоим оказаться рядом с помостом, Потёмкин сжимал здоровую руку Катерины чуть выше предплечья в знак поддержки. И по горящему взгляду понимал, что это очень ей помогает. И в какой-то момент историк обратил внимание на публику. И тогда он опешил — волноваться было не о чем. Его ученица проделала такую колоссальную работу за столько лет, что слушали все, кого он смог рассмотреть с такого расстояния. Тишина образовалась гробовая. Ему казалось, что никто не смел даже шёпотом обсуждать то, что на них выливали. И тогда вновь ощущал, как сильно ныло сердце. Как все его внутренности распирало от гордости за Фогель. И с той самой минуты уже не мешал ей. Понял, что с той самой точки Катерина должна вести самостоятельно, он же будет только поддерживать её и переключать файлы. Потому что видел, как, думалось ему, и все в зале, что для девочки на сцене как будто весь мир существовать перестал, когда она смогла поделиться с миром плодом своих стараний. — Таким образом, мы делаем вывод, что изначально Освенцим не планировался местом массового душегубства. Потому что, как видно из приведенных документов и доступной информации, Рудольф Хёсс, который, можно сказать, провёл этот лагерь от первого запуска в июле 1940 до освобождения 27 января 1945, планировал сделать там огромные плантации и фермы, потому что был болен этой маниакальной идеей. И веря в пропаганду Гитлера в силу CC, как армии, и в целом Третьего Рейха, пошёл на личную службу и хотел именно этого, когда его в первый раз назначили на должность коменданта лагеря. Сомневаюсь, что это выдумки тех, кто расследовал этот кошмар много лет назад, чтобы как-то возвысить Адского надзирателя в наших глазах, учитывая, что в самом начале работы Освенцима, сам лагерь в итоге построили первые заключённые, которых спустя какое-то время выпускали по специальной бумажке, которую необходимо было предоставить на КПП. — Катя на секунду замолчала, сглатывая, чтобы хоть как-то смочить горло, и продолжила: — И, в принципе, не стало бы таковым, если бы не «Архитектор Холокоста». Всем известно, что Отто Эйхман, тезка Гитлера, был тем самым монстром, который в итоге произвёл на свет окончательное решение еврейского вопроса. Он был одним из немногих, кто мог повлиять на решения, принятые Адольфом раньше. Геноцид евреев не был придуман сразу. Гетто не должны были в итоге стать местом последней остановки этих людей. Самым первым приказом Гитлера было просто сгонять их туда. Потом именно Эйхман предложил расстреливать мужчин, якобы чтобы «освободить» место. Но когда стало понятно, что Советский союз не сдался, и ещё больше, когда выиграл Курскую и Сталинградскую битву, и Красная армия перестала отступать, перед руководством Нацистской Германии остро стал вопрос нехватки провизии для пропитания «истинных арийцев» и «чистых немцев». Именно тогда снова выступил «Архитектор» с одним единственным решением — геноцидом. И оно было одобрено, после чего во все действующие концлагеря было отправлено письмо с приказом оборудовать «что-то» для массового умертвления. Таким образом были созданы газвагены или же душегубки. Технология первых газовых камер. В будущем эти газовые камеры будут перенесены в подвал блока 11, где были душевые. Они работали вплоть до 1942 года, пока не произошло расширение лагеря и не запустили вторую часть — Аушвиц-Биркенау. Где были оборудованы уже не только газовые камеры, но и запущены первые мощные крематории. Именно он в современном мире носит полноправное звание лагеря смерти и именно он известен большинству людей. — Потому что туда и возят на экскурсию. — Неожиданный комментарий не в тему, но он ни капли не смутил Фогель. Только дал возможность вновь немного перевести дух. – Какая разница, первый или второй, если тур везёт именно в Биркенау? — Абсолютный бред. Биркенау — центр экскурсии именно потому, что там в итоге произошли самые громкие убийства — о чём мы говорим, если только по достоверной информации, там сгубили одних евреев больше миллиона — пытки и медицинские эксперименты. Кстати, о них. Когда стал работать Биркенау, туда прибыл самый известный монстр этого места — «Ангел Смерти», Йозеф Менгеле. Человек с беспристрастным лицом, которое оказалось огромной фальшивой маской. Останавливаю на нём внимание, потому как этот монстр проводил ужасные опыты над детьми. В частности над близнецами. Достаточно изучить хотя бы историю Евы Мозес Кор и её сестры Мириам, и волосы на теле становятся дыбом от ужаса. Как десятилетняя девочка выжила после инъекции непонятно чего только потому, что понимала — если погибнет, он возьмётся за Мириам. Менгеле один из первых, кто пытался разделить сиамских близнецов и он же тот не человек, который пытался сшить такого близнеца. Из-за его экспериментов группа польских монахинь была стерелизована путём обычного рентгеновского излучения. Кстати, именно такие опыты дали факт, что нельзя облучаться больше одного раза в год. И даже для диагностики болезней допускается не более одного-двух раз в год. И, в завершении нашего выступления, я хочу сказать только одно, и это будет всё, что нужно знать, чтобы уверенно заявить, что все преступники против человества — слабые люди, — когда в начале 1945 года стало известно, что Красная армия активно идёт с освободительными операциями по Европе и Балтике, причём во всех направлениях, во все концлагеря пришёл приказ уничтожать документы, письма, переписки. Всё было приказано сжигать. Абсолютно всё. Исследования, результаты экспериментов, имена и фамилии участников этого комшарного преступления. И итогом всего этого стало то, что в будущем немецкие дети, уже обычные дети, которых даже в помине не было, когда их далёкие родственники всё это делали, чувствовали себя виноватыми. Потому что их ненавидели. Их обвиняли в том, что они родственники тех, кто совершил преступление против человечества. Об этом тоже написано в книге той самой Евы Мозес Кор — «Близнецы Освенцима. Правдивая история близнецов доктора Менгеле». О том, как взрослые люди должны были сами относиться к этим детям и как должны были научить обращаться своих детей. Те, кто сеял ненависть к невинным детям, ничем не отличаются от нацистов. Потому что каждый, кто сейчас это слышит, знайте и помните, что в основу геноцида евреев и нацизма, как направления, лёг антисемитизм. Это ненависть к евреям, причём основанная только на обиде Адольфа Гитлера на то, что, якобы из-за них Германия проиграла Первую мировую войну. Спасибо большое за внимание и, пожалуйста, помните, что такое война и какой ужас происходил только из-за чувства превосходства одного человека. Надеюсь, наше выступление напомнило о том, чего нельзя допускать вновь. – Браво! — Вслед за комментарием председателей конференции весь зал взорвался аплодисментами. И это было настолько громко и неожиданно, что от этого оглушающего звука Фогель дернулась и сжалась, заставив Гришу подойти и положить руку на плечо, сжав его. В ситуации, когда ученица испугалась, это и будет выглядеть чисто, как способ поддержать и успокоить. После ещё нескольких минут оваций и благодарностей, Лещинскому удалось стащить Катю со сцены и вернуться в ряды зрителей, попросив поменяться с теми, кто должен был через одних выступать, потому что их продолжали дёргать даже в рядах. Дамы с радостью поменялись, и тогда лицейная парочка оказалась «зажата» между отстрелявшимися и теми, кто только должен был подниматься туда. И по обоим лицам было понятно, что им хотелось свалить, как и в первый день, но теперь они не могли, ради приличия и уважения к другим выступающим должны были отсидеть полноценный день. Поэтому, когда выступили все участники второго дня, благодарности и почести в очередной раз были приняты, а передача любезностями закончена, Катя вихрем понеслась на выход. Настолько быстро, что даже не заметила, что забыла телефон на сиденье, который, к счастью, заметил Лещинский и сунул в карман своего пальто, быстрым шагом направляясь за ней. Правда, потерял из виду в такой толпе высыпающего народа и решил в таком случае сбегать по делам природным. И очень быстро выбежал оттуда, побоявшись, что вновь может потерять Катерину, которую, тем не менее, нашёл недалеко от входа в здание, дурашливо роющуюся в сугробе. Да только подойти поближе не успел, потому как ему в лицо прилетел шар из снега, за которым последовал заливистый смех. — Ух, ободряюще. От души, Воробушек. Спасибо, что не засунула туда булыжник. Поехали в отель. Или ты хочешь сходить куда-нибудь? — Спросил Потёмкин, когда смог нормально лицо вытереть. – Если хочешь, можем сходить на каток, покатаешься на коньках. Ты же любишь. — Не хочу. Немного плохие ассоциации теперь. Давай просто немного погуляем, как раз пока будем идти в отель. А там снова упадём в ближайшее заведение, чтобы покушать. И будем с тобой планировать, как проведём свободные дни, потому что, насколько я понимаю, мы можем послезавтра уже возвращаться домой и никто нам за это ничего не скажет. Я, лично, правда уже хочу обратно, там тепло, есть Принц, Аня, Ада и крёстная, и мы сможем в сильный холод все вместе играть в настольные игры. — Прекрасная идея. Пойдём. Мы своё отпахали и, судя по реакции, на все тысячу процентов. Я горжусь тобой, Воробушек. Ты была неотразима. Надеюсь, теперь ты чувствуешь, что столько лет работы окупили себя. А что касается возвращения, давай переживём завтрашний день и тогда подумаем, ладно? Кстати, ты телефон забыла, но он у меня. Так что не отдам. А то снова забудешь. — Чувствую. Меня прорвало, когда я осознала, что меня правда слушают. Вот это было действительно неожиданно. А за телефон спасибо. Я и правда бежала так, что ни о чём не думала. А ты чего так долго? Я испугалась, что ты без меня где-то уже ушёл. — Прости, в туалет ходил ещё. Всё равно давка такая была, что проще было немного подождать. Разговорившись, они не заметили, как пролетело расстояние от места сбора и до отеля, потому что по дороге туда и попеременно падали, и дружно кидали снежки, любезно скатанные Гришей и для Кати, и потанцевать успели под какую-то классику в современной обработке, доносящуюся из ближайшей забегаловки. И только Катя молчала, что у неё уже всё окоченело от холода. Потому что в тот день, по дороге в отель, к ней «вернулся» тот самый Лещинский, который всегда шутил и улыбался. В тот день она поверила, что всё возвращается на круги своя. Пока к исходу следующего дня не заболела и не слегла с температурой, вынуждая Гришу заканчивать дела с конференцией самостоятельно, учитывая, что их действительно отпустили с богом домой, прибавив, что у них освобождение на последние два учебных дня. И ничего он слышать не хотел про то, что температура 37,9 — ещё не особо температура. Да только вот, знай школьница, какими фокусами она может закончиться — не утверждала бы такое.

***

После того, как дверь в номер закрылась за Гришей, который снова уехал урегулировать последние дела перед возвращением домой, Фогель ещё держалась и упорно пыталась заставить верить, что у неё ничего не болит, особенно голова, и Потёмкин это всё придумал, чтобы точно не брать никуда, мол, тогда точно сильнее заболеет. Но ближе к обеду пульсация в голове победила, глаза налились свинцом и её мозг отключился от реальности. И тогда она ощутила. Покой в забытье нарушил едкий запах хвои, которая страшными лапами вновь начала хлестать по лицу, пока Катя бежала по, казалось бы, бесконечной тропинке. От чудовищ. Монстров, которые неизменно лязгали кандалами. Её. Которые будут накинуты на её ноги, чтобы она никогда больше не смогла сбежать от травмирующего опыта прошлого. Но с ходом времени Фогель ощутила лишь запах сигарет, ванили и кедра, настойчиво забившего ноздри. Темнота была вновь её спутником, но Катя вдруг ощутила, как к ней прикоснулась горячая ладонь, прочертившая дорогу от бедра до рёбер, а оттуда исчезнувшая на шее. Пока ухо обжигало горячее дыхание и едва уловимый шёпот: «Тише, тише». И её тело вдруг стало мягким и поддатливым, как пластилин, под чужими прикосновениями, не приносящими боль. Сердце сошло с ритма, когда школьница ощутила прикосновение чужого языка к нёбу, пустившего по венам электричество вместо крови. И она подалась вперёд, желая вновь ощутить дурманящую ласку и холодные тонкие пальцы. Которые уже давным-давно могла описать в мельчайших подробностях. Тело горело и плавилось, словно восковая свеча под действием тепла, а кислород покинул лёгкие вместе с отстранившимися губами, и тогда Фогель вскинула руки и нашла крепкие плечи, в которые вонзила ногти, пытаясь удержать себя от полёта в пропасть, потому что тонкие пальцы продолжали выжигать на ней клеймо величайшей грешницы во вселенной, отправляя вниз импульсы, затягивающиеся болезненным мокрым комком между ног. И она стискивала бёдра, чувствуя, как рыдает от нетерпения и предвкушения, выгибаясь навстречу чему-то… Неправильному, до одури неправильному. И в этот момент сердце предательски больно прошибло грудную клетку, выдёргивая мечущуюся по постели Катерину в суровую реальность, в которой каждый безумный стук сердца был не менее болезненным, выколачивая себе путь на свободу, а дрожь тела из сна, передавшаяся и в реальность, даже не думала отступать. Особенно, когда медленно, но верно, пришло осознание, что Катя была не единственной фигурой в этом безумии. И что личность голоса, который её успокаивал, совсем не покрыта мраком и не подернута дымкой, как во сне. Через несколько секунд после прихода этого осознания, по щекам побежали слёзы. Катя взяла большую подушку, положила на колени и обняла, одновременно утыкаясь в неё носом, чтобы было не слышно рыдания. Она не понимала, почему ей приснились такие сны, почему в них был Гриша, почему тело реагировало так на эти кошмары. Почему она сходила с ума. Хотя нет. Последнее было достаточно понятно — потому что не могла понять, принять, допустить единственно верную мысль. И стыд накрыл раньше, чем пришлось бы смотреть в его сторону и снова умирать от стыда. И теперь не только потому, что именно он являлся человеком, который так искусно измучил и довёл до грани во сне и заставил её реальную верить, что это сумасшествие, безумие, галлюцинации. Через минут сорок, когда слёзы буквально закончились, — грудь сдавливало спазмами рыданий по-прежнему, — а голова начала болеть, Фогель легла, сжимаясь в комочек посреди кровати, дотянув колени почти до самого подбородка, пытаясь заснуть ещё хоть на сколько-нибудь. Изо всех сил зажмуривалась, прислушиваясь к пугающей звенящей тишине отступающего обеда, пытаясь хотя бы в пограничную дрёму уйти. Но узел, который так туго завязался между ног от этого проклятого сна уже откровенно пугал, доводил, не давал провалиться в болото из кошмаров снова. Катя никогда не влюблялась. Она никогда не интересовалась тем, в чем в таком возрасте большая часть подростков имеет уже реальный опыт. Она никогда ничего подобного не делала. И даже близко не ощущала. И был только один человек, которому Фогель могла позвонить в пять минут четвёртого, чтобы поделиться, чтобы просипеть в динамик, что сходит с ума, обещая на «трезвую» голову рассказать, что довело до этого невыносимого состояния. Катя стремительно перелезла на ту часть, откуда ушёл историк какое-то время назад, схватила телефон с тумбочки, и на дрожащих, практически не стоящих ногах поплелась в ванную. Зашла, даже не включив свет. Заперлась на замок и рухнула прямо под самой дверью, сжимая телефон. Зашла в контакты, задержав палец над номером Ани. Совесть и воспитание верещали, что никуда не годится отвлекать её из-за своих демонов, которые обнажили клыки и готовились к броску, а вот сходящий с ума мозг требовал спасения. Наконец она решилась, роняя палец на зелёную кнопку, поднимаясь. Подошла к раковине и дёрнула смеситель, чтобы побежала ледяная вода. Но не для того, чтобы от неё на лице стало легче, а для того, чтобы её было не слышно из коридора. Длинные гудки действовали раздражающе, сердце грохотало снова где-то в ушных перепонках, а дрожащие пальцы не желали продолжать держать смартфон. Однако, когда рука уже намеревалась опустить телефон, с той стороны отозвались. И Катя снова заплакала, склоняясь к самой раковине. — Хьюстон, у нас проблемы… У меня. — Продолжать было тяжело, потому что Кате было стыдно, что она потревожила стрекозу, что из-за ТАКОЙ ерунды, но это уже сделано, — Я… Мне… Я схожу с ума… Мне очень щекотно, Ань. Сон приснился… Я расскажу тебе, но… Пожалуйста, я не могу справиться с этим одна, помоги мне женским советом… Кроме тебя некому, а я не могу заснуть из-за этого снова, хотя понятия не имею, когда вернётся Гриша. Когда посреди обеда раздался звонок, Ефремова сонно приподнялась, нашаривая на прикроватной тумбочке мобильник. - Да, я тебя слушаю, засранец, посмевший меня разбудить… — она не посмотрела ни на время, ни на экран, с ходу разговаривая на родном — французском. Когда же в трубке затараторил мелодичный девичий голосок, она нахмурилась, посмотрела в экран и продолжила на русском: — Да, милая, что случилось?.. Аня на автомате запустила пятерню в волосы, пытаясь спросонья вникнуть в бессвязную речь Кати, которая, казалось, и не думала объяснять нормально, что у неё случилось. - Так, так, Кать, я совсем не понимаю. Каким женским советом? Что вообще произошло?.. Говори внятно и по сути. Озвучишь — станет и самой легче, и лучше поймёшь… я тебя загрызу при встрече за неясную тарабарщину.– Она морщилась, качала головой и вообще, спросонья, выглядела как котëнок, только что открывший глаза: «Ничего не вижу, ничего не ведаю, где я? Хотя к чему конкретика — КТО Я?». - Так. Угомонись. Это абсолютно нормально, и ты не сходишь с ума. Обычный эротический сон, мне, вон, после первой встречи с твоим кудрявым нянем, такие постоянно снятся. Только эротики там капля, в сравнении с остальным. Подрочи, и всё пройдёт. Да-да, я очень озабоченная, спасибо, знаю. Так вот. Если это не вариант, хотя есть гугл, то есть ещё два: первый — предложи Грише секс. Так. Не зависай. Учитывая характер этой псины — ты будешь, скорее, думать как заткнуть эту истеричку, бегающую от тебя по потолку. Возбуждения — точно не вызовет, а вот желание пристегнуть на поводок и выгулять как Принца — хоть отбавляй. При мне не ссался от ужаса, но кто его знает. В общем, где-то час будешь слушать лекцию на тему полового воспитания, и того, что тебе нет восемнадцати. Либидо точно заткнëтся, а вот мозги — в труху. Только не спрашивай, откуда я это знаю. Вариант номер два: ощущения так себе — холодный душ. Прочищает мозги знатно. Мне не нравится, поэтому я борюсь с желанием изнасиловать кого-то конкретного. Загрузи человека всякой ерундой, и он переключится. Сейчас был упор переключить внимание Катерины на беднягу Вагнера, чтобы ему там во Франции хорошенько икалось. - Слушай, как думаешь, если этот красавчик проснëтся связанным — сильно будет ругаться после того, как развяжу?...— Стрекоза повернула голову в сторону окна, как будто бы прямо там, за ним, был Вильям. — Хотя у меня будет столько возможностей… у-у-у-у… Особенно мне доставит удовольствие выражение этих ярких, сизых, но охуевших глаз… Она хищно облизнулась. Представляя, как это рельефное мужское тело будет в её власти. Как сильные руки будут привязаны за запястья к спинке большой кровати, как широкая грудь будет неровно вздыматься в предвкушении чего-то, как по прессу побегут мурашки от откровенных горячих поцелуев, идущих всё ниже, и ниже. Как она будет издеваться, дразнить, чертовски медленно стягивая с себя ночнушку, сидя верхом на его животе, как горячий язык пройдëтся по его длинным пальцам. Аня усмехнулась, представляя себе эту картину, и почему-то в этот раз её не ударило по голове чувством вины. И это приятно согрело сердце. Но нужно было вернуться в диалог. — В общем, дело твоё, три варианта я тебе дала, но есть у меня подозрения, что тебе уже легче. Ладно, если не требуется мой приезд прямо к тебе в Москву, то можно я буду дальше спать? Всё же я хочу тебя завтра увидеть, дорогая. Заодно расскажешь мне во всех подробностях, пока этот шелудивый будет выбирать себе новые наушники или ещё какую-нибудь штуку для пульта. Держись. Ночью будете дома. Телефон убрали обратно на тумбочку и забились под одеяло с чувством выполненного долга. Едва контакт подсветил красным, Катя всё с себя стянула, на секунду задерживая в ладонях его футболку, после чего наощупь залезла в ванную, выключив воду в раковине. С пару минут просто стояла так, задумавшись. А потом рванула смеситель. И на голову обрушился арктический холод, Ледовитый океан, тело обнесла снежная лавина, тщательно промораживая каждый миллиметр тела. Катя опустилась, принимая сидячее положение. Точнее, сжалась, словно именно сейчас ей удастся развалиться на атомы и развеяться по ветру, зарываясь в волосы с такой силой, что теперь действительно хотелось взвыть. От боли. Под этим жидким азотом, отрезвляющей бурей для организма Фогель сидела, как загипнотизированная, около пятнадцати минут. С туманом в голове поднимала смеситель, чтобы остановить поток воды, и дрожа, как тростинка на ветру, вылазила, нашаривая в такой же темноте бельё и футболку, оставленную в раковине. Натянула это все, не обращая внимания на то, что футболка в некоторых местах была ледяная и мокрая. Вздохнув, школьница на автомате приоткрыла дверь, прислушиваясь к тишине. Историка не слышно, значит, можно было безопасно прошмыгнуть обратно в спальню и упасть в кровать. И попытаться поспать оставшееся время до возвращения Гриши. Впрочем, так она и сделала. Волосами наследила по пути следования правда, однако, едва дошла до кровати и упала на неё, причем поперёк, а не как у всех нормальных людей, начала засыпать. Накрылась одеялом, потому что было холодно, губы вообще наверное фиолетовые стали, и провалилась в дрёму. И проснулась только через несколько часов, от того, что её разбудил Лещинский. Сказал, чтобы она умывалась и шла одеваться, потому что через десять минут нужно будет выдвигаться на вокзал. И тогда стало очевидно, что у них есть ещё одна проблема — ледяные ванны в обед вышли школьнице боком, потому что она едва не упала, стоило попытаться встать с кровати. И когда Гриша успел перехватить её за талию, прижав к себе, мгновенно осознал, что температура её всё-таки выросла. Пришлось отводить в ванную, помогая умываться, а потом вести в комнату, усжаивая на кровать. Не получив вразумительный ответ, сможет ли одеться, Потёмкин взял её тёплые джинсы и помог попасть ногами в штанины, после чего помог их натянуть, свою футболку отбирать не стал, просто поверх свитер одел. Порадовался, что у Фогель было мало вещей и он их уже собрал, как и свои. Попросил её пойти сесть на коридоре обуваться и заправил кровать, насколько это было похоже на то, что было до их въезда, и тоже пришёл, чтобы до конца одеться. Пришлось помогать натягивать сапоги Кате, но, в целом, они успели сесть в такси и без проблем добрались до вокзала. То ли другое дело, как ему пришлось загрузить в электричку вещи, а потом ещё и за Катей идти, чтобы не уехали без неё случайно. Не ругал, не давил на мозг, просто помог сесть рядом с собой. Им повезло, потому что оказалось, что в обратную сторону Аня выкупила вторую часть купе и были они в итоге одни, поэтому он спокойно устроил Фогель на нижней полке, прикрыл её имеющимся одеялом и уселся на место с противоположной стороны, устало прикрывая глаза.

***

Такси везло их по знакомым улицам Питера, который уже был тих и пуст — неудивительно, учитывая, что сейчас был третий час ночи. Гриша сидел, как уже привык из-за Катерины, за водителем, а она — справа, и притом таращилась на него своими карими болеющими глазищами как-то очень странно. И почему-то ему этот взгляд не нравился, а потому он просто отвернулся и уставился в окно. – Гриша… — тихий голосок заставил его всё-таки обернуться, успев осознать только то, что они остановились на красном светофоре. Потому что то, что в следующую секунду сделала Катя, не могло обработаться, не укладывалось в голове, и тем более в душе, в которой произошёл самый сильный шторм и обвал. Она поцеловала его. Неуклюже. Быстро. Мазнула губами, обожгла горячим дыханием температурящего человека, возродив и внутри себя, и внутри него проклятых мёртвых бабочек. Закоротив в его голове абсолютно все системы, принципы и убеждения, которые страшной лавиной рушились. Настолько сильно огорошив, что сознание вернулось в тело только тогда, когда хлопнула водительская дверь, и он понял, что её нет. Фогель снова сбежала, а за окном в очередной раз пошёл снег, как будто пытался подсобить и спрятать маленькую израненную душу, которая теперь хотела выйти из тела и действительно развеяться с порывами злого ветра. — Аня, умоляю, если она придёт к тебе – напиши мне. — Единственное, что смог выдавить из себя Гриша, стоящий около Дворцового моста с сигаретой в зубах, которая впервые со дня смерти отца не помогла ни осознать, ни принять, ни облегчить.

Катя. Поцеловала. Меня. Нет, она точно перегрелась. Я уверен, что в Питере она пойдёт либо к Ане, либо к Адель. Господи, пусть завтра с ней всё будет хорошо.

Таксист любезно подождал, и после перекура историк вернулся домой. В пустую, холодную квартиру, где его никто не ждал, потому что с Аней у них был уговор, что Принц вернётся домой завтра утром. Только почему-то теперь Лещинский боялся, что может не вернуться уже другой член квартиры. Но решил подумать об этом завтра. Ведь, как ни крути, а утро вечера мудренее.