Часть третья: финальная точка координат. Глава 30

Дворцовый мост встретил беспощадными порывами ветра, которые срывали с лица слёзы, но кидали в ответ агрессивный, царапающий кожу снег. Он не отрезвлял, прийти в себя и понять, что натворила, не помогал совершенно. Сердце бешено колотилось где-то в горле, а руки беспощадно дрожали, и Фогель прекрасно понимала, что так на неё повлиял не холод. А вкус кофе и табака вперемешку с вишней, который был её проклятьем последние сутки и теперь навсегда врезался в память. Она ощутила их, едва мазнув губами, не решительно, по-детски наивно. И кровь разгонялась от мысли, какими бы ещё вкусами заиграла её серая, бесцветная жизнь, если бы она сделала по-другому. По-настоящему. По-взрослому. Так, как было с ней во сне. Так, чтобы в Саду её умершей, замёрзшей души произошло извержение. Её личный Везувий, который похоронил бы её личные Помпеи прошлой боли, ненависти и апатии. Адреналин гнало по дорожкам вен вместо крови, он стучал бесчетным пульсом в висках и горле, когда же обезумевшее сердце билось о прутья клетки и тех семерых печатей, под которыми было давным-давно похоронено и забыто. Ошмётки, израненные иглами разной ширины и длинны, с болезненными ударами об рёбра склеивались с появлением новых людей в жизни, но сейчас Катя точно ощущала — оно живое. Оно бьётся. Оно в заплатках, уродливо, криво сшитое обретёнными поддержкой, любовью и заботой чужих людей. Семь лет назад убитое, сейчас единственное, что хорошо напоминало шатающейся школьнице, что она вновь живая. Сердце. «Безчувственный робот» слишком резко стал тем живым существом, которое умело любить, смеяться и радоваться. И бояться. За себя. За «завтра». За последствия своих безумных поступков. Мозг лихорадочно думал и пытался найти выход, оправдаться хотя бы в мыслях своей хозяйки, но любое её оправдание в голове звучало хуже предыдущего. Кате казалось, что, что бы она ни сказала — всё будет мимо. Он не поверит. Не поймёт. Возненавидит. Сравнит с той самой «Алисой», которая вешалась на него на прошлом месте работы, из-за которой пострадала его репутация и откуда он, в итоге, ушёл. Не простит. Оттолкнёт. Даст в плечи вещи и отправит восвояси. Ведь пора. Бахтияр сообщил, что Эмма съехала ещё с месяц назад, когда только-только начала обостряться ситуация с Шульцем. Но Гриша не знал. Их страх, ожидание неминуемого несчастья, больница и ПВЗ сделали своё дело — оказалось не до того, и с прошедшим временем просто вылетело из головы. И как битой по голове влетело обратно, когда Катя в истерическом припадке осознала, что натворила. В голове красной мигающей строкой неслось «Warning», в мозгу сбоило и коротило сильными вспышками, а перед глазами плясали разноцветные мушки. Вакуум вокруг давил, стягивая горло металлическим кольцом, и до ушных перепонок не доходил звук разрывающегося телефона. Катастрофа космического масштаба поглотила и понесла неконтролируемым течением в неизвестность, хотя на самом-то деле ноги просто обезумевшим галопом несли в сторону до боли родной квартиры, где были два человека, которые поверят, выслушают, поймут. Которые не осудят. Не выгонят. И одна из которых уже в десятый раз набирала номер, ещё с появлением Мигеля выученный наизусть. Ей хватило одного звонка от лучшего друга, чтобы понять — пиздец. Случился тотальный пиздец. Потому что Гриша ничего не сказал, не объяснил, просто попросил сообщить ему, если Катя появится в квартире. В три часа ночи. Аня понимала, что город на Неве Фогель знает, как свои пять пальцев, возможно, она знает чуть ли не каждую берёзку и трещину в асфальте, ведущую к дому Вильяма, но не в такой поздний час. Страх давил на рёбра, мешал дышать, и поэтому взолнованная Ефремова маячила туда-сюда, как проклятая сжимая телефон. Возможно, будь он отвратительного качества — уже давно треснул бы под побелевшими пальцами. И буквально за одну миллисекунду Фрикашина допрыгнула до двери, едва её разбуженный пульсирующий мозг обработал робкий стук. Распахнула дверь и, наткнувшись взглядом на рыдающую Катерину, у которой всё лицо было очевидно замёрзшее и зарёваное, ощутила, что мгновенно из неё испарилась и злость, и страх, и желание ругаться. Просто выдохнула, отпустила ручку двери, которую сжала, как последний путь к спасению, и раскрыла руки, приглашая туда своего встревоженного Воробушка. И тогда Катя зашла, сразу же ныряя в объятия единственного человека, который мог понять и помочь исправить то, что она натворила, в середине ночи. Школьница прекрасно осознавала весь спектр эмоций от случившегося, но ещё больше она понимала, что Гриша точно сообщил бы им, что Фогель ушла, вероятнее всего, к ним, и Аня с крёстной могли встревоженные ждать её. И осознание того, что около дверей оказалась только Ефремова не сделало особо легче, потому что все её мысли и переживания были буквально на лбу написаны, и Фогель прекрасно их видела. Но единственное, что могла сделать в моменте — рыдать в плечо подруги, даже не успев понять, как Аня прижала её к себе одной рукой, а второй толкнула тяжёлую дверь, чтобы та закрылась. Баюкая Воробушка в руках, пыталась её успокоить, спустя несколько минут помогла раздеться, зная, что с гипсом у Кати отношения так и не сложились, и так же молча, приобнимая за плечи, повела на кухню. Что-то ей подсказывало, что свеча на этой кухне в эту ночь не погаснет. — Я заварила тебе любимое какао, ты замёрзла, правда? — Нервно начала Аня, усадив свою маленькую протеже за стойку. — Держи, я заварю себе мятный чай и поговорим. Приходи в себя, Катёнок. — Да. В Москве творился настоящий конец света. Из окна в купе было совершенно ничего не видно! А в Питере очень холодный ветер и мокрый снег в лицо. Но к агрессивной зиме на Неве я-то привыкла за пять лет, а вот Москва это да, немного… Жесть. — Тихим, охрипшим от рыданий голосом произнесла школьница, опуская здоровую ладонь на чашку с напитком, чтобы хоть немного согреть замёрзшие пальцы. И взгляд туда уперла и всё, замерла. Как будто кто-то остановил заводной ключ в её хрупкой спине. — Спасибо за какао. И за то, что ждала меня. Тебе Гриша сказал, да? Он меня ненавидит, да? — В Петербурге погода была не особо лучше, не думай. Вроде на следующий день после вашего отъезда ударили сильные морозы и на улицу выходить было не просто страшно, а максимально травмоопасно. — Вопрос Фогель застал врасплох, но пришлось быстро взять себя в руки, поэтому Ефремова села рядом с Катей и, повернувшись к ней корпусом, спросила: — Катёнок, что у вас происходит? Ну же, расскажи, не заставляй меня вытягивать из тебя слова. Помни, что я выслушаю, услышу и никогда не буду тебя осуждать. Для этого и нужен друг. Я постараюсь помочь. И да, мне позвонил Гриша. Попросил сказать, если ты появишься, и сбросил вызов. И почему вдруг он должен тебя ненавидеть? Фогель долго молчала, пытаясь прийти в себя, принять то, что сделала и хоть как-то облечь это в слова. Но было ощущение, как будто в рот клея-момента налили, отчего губы не размыкались, а предложения не складывались и не вылетали. Тишина давила, каждую секунду времени возвращая в тесное такси, какао уже давно остыло, но никто из обеих девушек так и не заговорил. Аня тихо пила чай, но в конечном счёте покачала головой и, пододвинувшись совсем близко, обняла Катю, позволяя ей принимать чужое тепло. Так прошло ещё около часа. И тогда, наконец, произошло чудо — она заговорила. — Какое-то время назад я начала ловить себя на мысли, что Гриши стало как-то слишком много. В моей жизни. Голове. И если первое всегда приносило удовольствие и я до гроба ему благодарна, то вот второе… Когда мы оказались в Москве, вдали от привычной обстановки и вас всех, это стало мешать. Потому что каждая свободная минута моей жизни уже буквально концентрировалась только на нём. Как он, отдохнул ли, когда мы расходились по комнатам, проснулся ли, когда я просыпалась раньше или позже его будильника. Придёт ли он снова, чтобы разбудить меня, если я позволю себе до последнего нежиться в кровати. И он приходил. И неизменно смеялся, что я как будто бы стала ленивее. Мне страшно. Я ощущаю что-то инородное, что-то из далёкого прошлого, чего не помню и не могу опознать. Особенно, когда смотрю на него, пока Гриша не видит. А, может быть, и видит. Сомневаюсь, что он ни разу не обратил внимания на то, как я таращусь на него. Особенно с тех пор, как привык к моему присутствию в своей холостяцкой берлоге, и перестал носить дома верх. Согласна с твоим лицом, так что да, я благодарна, что хотя бы штаны или шорты всегда на нём. А потом ещё этот сон, когда я позвонила тебе в обед. Он стал моим проклятьем, честное слово. Я уже не выдерживаю. Я себя не понимаю. Я боюсь того, чего не понимаю и не могу классифицировать. Каждый раз я ощущаю себя так, словно безвозвратно сошла с ума. Это убивает… И в конечном счёте я сделала то, за что он будет меня ненавидеть. Завтра он точно выставит меня за дверь своего дома. — Катя замолчала, пытаясь собраться с духом, и была благодарна, что Аня не перебивала, не пыталась «натолкнуть» на мысль, просто сидела, обнимая свою протеже, уже понимая, что за тотальный пипец мог произойти. Пипец для каждого из них лично, но такой шаг от «он и она» до «них». — Я поцеловала его, Аня. Святая Дева Мария, что я наделала? Температура в голову ударила, вот и сделала… Он же меня возненавидит. Я хуже той девчонки, из-за которой его уволили с прошлого места работы. Ты понимаешь, Аня? Что же я за человек такой? Почему мне так больно? Почему ощущение, как будто в грудь осиновый кол вставили и провернули несколько раз? Почему, черт возьми? Я так хочу снова стать амёбой, которая не умеет чувствовать такую ноющую боль из-за кого-то. Вот тут больно. — Эй-эй, тише. Катёнок, тише, ты не сделала ничего настолько ужасного. — Ефремова вздрогнула, когда Фогель несколько раз стукнула себя кулаком в грудную клетку, и перехватила тонкую руку, после чего провела указательным пальцем по лицу, стирая её слёзы. — Я могу тебе сказать, что это. Помогу тебе идентифицировать то, что ты не понимаешь и не помнишь. Но принять это будет ой, как непросто. Потому что такое в принципе страшно принимать и признаваться в этом хотя бы себе. Я прошла через это уже дважды за несколько лет. Последний раз — совсем недавно. Я прекрасно понимаю, что ты можешь сейчас ощущать. Но я не хочу, чтобы ты думала, что мои слова — истина последней инстанции. Это абсолютно не так. Я не утверждаю, а предполагаю. Чисто с высоты своего опыта за двадцать-то лет. Ну… Почти двадцать. Если ты не хочешь слушать то, что я могу тебе сказать — сразу же останови меня, ладно? — Ладно, но ты расскажешь, что с тобой происходит в последнее время, хорошо? — Договорились. — Аня слегка улыбнулась и немного отстранилась от Кати, ощущая, что ей стало жарко. То ли от того, что дома работало отопление, то ли от того, что ей сейчас придётся вываливать на подругу, которая разучилась понимать и принимать свои эмоции. — То, что ты описала мне сейчас, очень похоже на один единственный «диагноз» души. Ты влюблена, Катя. Вряд ли это прямо любовь, но, мне кажется, это чистая, ничем не очерненная влюблённость. Первая, к тому же. В моей памяти первая любовь — самая чистая и яркая. Это, вроде бы, случилось со мной в четвёртом или пятом классе школы. Но ты просто не видела, какие старшеклассники там были! — Что ты говоришь? Нет. Нет-нет-нет. Это же глупости! Я не умею. Как я могу чувствовать то, чего не умею и чего никогда не видела, кроме книг и дешёвых сериалов от Нетфликс? Тем более, Гриша — мой учитель… Это же отвратительно. Я ребёнок, Аня! Бред. Я даже не знаю, что должны чувствовать влюблённые люди. Я просто ему благодарна и путаю благодарность с чем-то! — Фогель вскочила и случайно уронила стул. Отшатнувшись и сжавшись от громкого звука, Катерина закрыла лицо руками и зарыдала. «Не может быть» и «он– учитель» истерически продолжало вылетать, когда в дверях кухни появилась заспанная Стефани. Увидев крестницу в таком состоянии, женщина метнула взгляд в Ефремову. — Крёстная? Прости меня! Пожалуйста, я прошу тебя, прости. Я разбудила тебя, я не хотела! — Ласточка, успокойся. Я встала в туалет, а потом услышала грохот и пришла посмотреть, чтобы ничего не случилось. — По лицу Ани Вагнер поняла, что очень даже случилось, и прошла в кухню, поднимая стул и усаживаясь на него же. — Что с тобой, Mia cara? Ты же должна была приехать с Григорием и завтра с ним забрать Принца. Которого вы, к слову, напугали. Он забился под кровать. — Тётя, что чувствуют влюблённые люди? По чём и как определяют, что это не что иное, как любовь? Дева Мария, я прошу тебя, дай мне ответ. Я сошла с ума, крёстная! Я не выдержу этого! Почему так плохо от одной мысли, что Гриша будет меня ненавидеть? — Фогель вцепилась в свои волосы, сжимая их и метаясь по кухне, мечтая, чтобы боль хоть сколько-нибудь отрезвила. Но легче не становилось, поэтому она бросилась к ногам близкого человека и рухнула у ног Стефании, цепляясь за её ночнушку и вновь начиная рыдать в колени крёстной. — Пожалуйста… — Ну… Знаешь, девочка моя, первое, что я хочу тебе сказать — влюблённых не судят. Потому что это такие чувства, которые часто застилают глаза и заставляют вести себя, как безмозглый идиот. Поверь моему опыту, это не всегда хорошо. Как определяют? По-разному. Потому что для каждого человека, что любовь, что её проявления — разные. Но бытует мнение, что так называемое ощущение «бабочек в животе» один из первых признаков влюблённости. А у меня было так: когда я увидела отца Вильяма, то почти сразу потеряла голову. Мне понравилось в нём всё — внешность, голос, я готова была ловить каждое его движение и слово. Моё сердце бешено колотилось каждый раз, когда я видела его. Мне хотелось касаться его, слушать, просто иметь возможность быть рядом, пока он позволяет мне. Рядом с ним я была счастливой, хотя в тот момент моей жизни я чувствовала самый сильный упадок своих сил. Только закончила универ, на носу был самый главный этап моей карьеры. Мне необходимо было сдать интернатуру, чтобы меня признали врачом. Он был для меня принцем наяву, пусть это и продлилось не долго. Я всё ему прощала, верила в каждое его слово и наивно верила, что он действительно меня любит и обязательно изменится. — А у меня, Катёнок, главный показатель — заинтересованность при диалоге и ощущение спокойствия и штиля. Пресловутое «если он рядом, значит меня никто не тронет». Особенно после моей истории. Мне важно, чтобы человек зацепил во мне душу, чтобы сыграл на определённых нотах внутри, я никогда не думала, что можно пройти путь из друга в человека, который любит. Потому что до этого в мою жизнь влюблённость врывалась как буря, как извержение вулкана или сильный шторм. Эти чувства были, как первые безжалостные майские грозы. А теперь мне необходимо, чтобы первая моя мысль рядом с человеком, который мне не безразличен, была «я в безопасности». И мне тоже очень нравится просто смотреть на Вильяма, пока он не видит. Да и когда видит — тоже. Мне нравится заботиться о нём и принимать проявления заботы с его стороны. Это делает меня счастливее. То, о чём ты меня спросила — мне тоже было тяжело и совсем не хотелось принимать правду, что я влюблена в него, потому что я чувствовала себя плохо, зная, что он мучается из-за трагедии трёхлетней давности. Я и сейчас ругаю себя, зная, что он вряд ли когда-нибудь сможет довериться. Но при этом я таю и бесконечно благодарна ему за то, что он открылся мне. Что впустил в свою жизнь. Вы оба похожи знаешь чем? Тем, что ваше доверие тяжело получить и очень просто потерять. Так вот, я горжусь тем, что у меня оно есть. И какое-то время назад я окончательно приняла чувства и в какой-то степени мне стало проще жить. И продолжать общаться с ним. Катерина ещё долго рыдала, сидя у ног крёстной, слушая попеременные рассказы близких ей людей о том, как в их жизнь врывались чувства. Истерическая мысль, что Лещинский может её ненавидеть, никуда не пропадала даже после того, как на тропу войны встала и Стеф, которая наравне с Ефремовой убеждала девочку, что Гриша не способен ненавидеть её. И как могли выкручивались с аргументацией, зная, что не имеют права раскрывать чужой секрет и обнажать его чувства. Как когда-то и предположила Аня, они оказались меж двух огней. Попали под перекрёстный огонь и теперь не знали, что им делать. Со стороны одной — лучший друг, который испытывал то же самое. У другой — крестница, которая себя убивала из-за простого поцелуя, не зная, что её метания и эти тёплые чувства взаимные. Единственное, что они могли дать страдающей — двойные объятия, когда Аня помогла ей подняться с колен и сесть между Вагнер и собой. А потом показался Принц, который, кажется, по-настоящему уловил, что Кате плохо. Тихо юркнул к ним на кухню и уткнулся своей мордой девочке в бок. И ещё пару раз, пока школьница не осознала, что происходит и не обернулась к псу, моментально спрыгивая со стула на колени, крепко обнимая Принца, начиная смеяться просто потому, что он действительно перед ней. Появление этого зверя немного успокоило её истерику, но, как и любой человек после, Фогель стала понимать, что ноги её не держат, а дрожащая рука как будто была налита свинцом и отказывалась подниматься, а сон начал давить на плечи уже с трудом контролируемым грузом. Поэтому Стеф помогла ей подняться и, обнимая за талию, повела раздеваться в гостевую, чуть раньше уже договорившись с Ефремовой, кто из них заберёт Воробушка на ночь. Усадила её на кровать и велела снимать штаны и свитер, отметив, что обе вещи принадлежат Григорию. Хотела дать свою ночнушку, но не могла не уловить, как Катя сжала и прижала ближе к себе длинную футболку, явно пытаясь уловить знакомый аромат от неё, и, умиляясь тому, как крестница испытывает чувства, помогла ей дойти до ванной и оставила её умываться. Холодная вода немного вернула в реальность, но Фогель уже прошла пик истерики, а потому в ту секунду чувствовала уже только сильную усталость и головную боль. И с улыбкой обняла крёстную, которая по возвращении крестницы дала ей обезболивающее, предвидев боль. И улеглась к ней под одеяло, засыпая с осознанием, что Стефани тоже помнила, что Катерина трудно засыпает в темноте, особенно после какого-либо приступа, если не взять её за руку. И остаток ночи прошёл спокойно, ведь ей вновь не снились кошмары. В отличии от Гриши, которому впервые за два года со дня смерти отца приснился кошмар, в котором Катя погибала как будто бы в какой-то аварии.

***

Утро следующего дня привело в жизнь Гриши усиленную мигрень, которую пришлось проигнорировать, потому что на телефон пришла сухая смс-ка: Малая: «В 12:40 в больнице. Температура держится, имей в виду. Дай ей знать, что не будешь ненавидеть и не выгонишь. Только попробуй накосячить — лично отвезу на лесополосу, будешь сосны удобрять».

Значит, Воробушек, ты всё-таки рассказала малой, что поцеловала меня. Хорошо. Не хотелось врать ей, что снова мы не поделили. Только вот ты в пух и прах разнесла все мои мысли, я понятия не имею, как вести себя с тобой. Как я, черт подери, могу тебя ненавидеть? Что же ты себе уже надумала, глупая пташка? Эх, умеешь же ты подкидывать задачи со звёздочками.

Кинув взгляд на время, историк отметил, что у него есть время как раз на то, чтобы выпить таблетки, кофе и доехать. Но все его привычные дела в итоге были в разы замедленны, потому что из головы не шёл кошмар, в котором отчётливо было слышно визг шин, как и воняло палёной резиной. И он уверен, что прямо слышал, как прозвучали истерические немецкие ругательства. И с тех пор у него вновь было плохое предчувствие и поднялось волнение о том, как сейчас себя чувствовала Катя. Он решил дать ей пространство, не стал писать, чтобы не смущать. Лучше они начнут действовать при встрече, чем станет очевидно, что оба помнят об инциденте и между ними возникнет неловкость. Особенно учитывая, что выгонять её у Лещинского плана не было никакого. До больницы он добрался заранее, а потому видел, как приехала свита во главе с Фогель, которой было очевидно страшно, потому что она шла, крепко вцепившись в руку Вагнер. Взгляд Гриши пересёкся с глазами Стефани, и он уловил, что после этой ночи что-то очевидно изменилось. И почему-то был уверен, что ему не объяснят, что именно. А это уже вело к ещё одному дамоклову мечу над их головами. Но пришлось откинуть эти глупые мысли, когда они подошли ближе и он понял, что малая не пошла с ними. — Доброе утро, девушки. А где малая? — Доброе. Она поехала в кофейню, сказала, что возникла какая-то спорная ситуация и нужно её присутствие. — Отозвалась Катя, которая вела себя вроде как обычно, но как-то чересчур старательно не поднимала глаза выше его ключиц. — Попросила передать, что за Принцем ты едешь со мной. — Понял. Как ты, Воробушек? Готова избавиться от гипса, наконец? — Значит, ты избрала путь избегания… Да будет так. — Как там мой красавец? Не напрудил от счастья, когда ты появилась? — Голова болит, температура, к сожалению, ещё держится. Но я уже просто мечтаю снять это с себя. Не верится, что я начну возвращаться к привычной жизни. А Принц прекрасно себя чувствует. И, к слову, я точно была рада больше, когда его увидела. Не думала, что буду скучать по твоему псу так сильно. Вот так тебе, понятно? — Ну ты и арбузер, Катерина. Что я тебе плохого сделал, чтобы ты Принца любила больше, чем меня? — Гриша притворно схватился за сердце, а Фогель дёрнуло от слов про любовь. — Эй, ты чего? Я же пошутил. — Дурацкие шутки у Вас, Григорий. — Покачала головой Стефани, усмехнувшись. — С сердцем шутки плохи, чтоб Вы знали. — Ох, что Вы. Великодушно прощу прощения. Ладно, а если серьёзно, то это грустно, конечно. Я, блин, за тебя подрался, я о тебе забочусь, а ты променяла великого меня на псину. Эх, придётся мне пойти погрустить в сторонке. — Вот именно поэтому я Принца больше люблю. Он хотя бы молчит, а не говорит всякий вздор. — Засмеялась Катя, покачав головой. — Тут сторонок много, но крёстную заберёт врач, а мне нужна поддержка. Я, если честно, очень боюсь идти туда одна. Гриша, мне страшно от того, что гипс снимают с помощью пилы. — Ох, черт. Воробушек, не бойся. — Лещинский улыбнулся и положил свою ладонь ей на макушку, аккуратно пригладив растрёпанные волосы. — Я схожу с тобой туда, но в сам процедурный меня не пустят. Имей в виду. — Ладно… — Сердце Фогель мгновенно сошло с ритма и забилось в горле, а щёки стали такого же цвета, как берет, что Вагнер держала в руках. Именно в тот момент, когда историк погладил её, Катя подняла глаза на его лицо. И ощутила, как всё внутри сжалось от переполняющих её чувств. В носу защипало от желания зарыдать. — Спасибо, что приехал. Сегодня я, наверное, снова останусь у крёстной. Зато ты вернёшь Принца домой.

Что за чушь? Нет, Воробушек, раз уж выбрала избегание, значит иди до конца. Мы вернёмся домой и будем вместе делать упорный вид, будто ничего не случилось. Я до конца уважаю твой выбор. Но не позволю тебе страдать ерундой только из-за чего-то, что ты сама себе выдумала.

— Хочешь бросить меня одного после такого оглушительного успеха на конференции? Я тебя вчера отпустил, совесть поимейте, уважаемая. Сегодня будем праздновать две победы. Ты от меня так просто не отделаешься. Тебе через два дня, не считая этот, восемнадцать. Станешь бубнящей взрослой занудой, и что я тогда буду делать? Правильно, останется только вспоминать наши лучшие дни. Так что давай, не хандри. А ещё я же умру от волнения, зная, что у тебя температура. Если я тебя чем-то обидел — скажи мне, мы решим этот вопрос. А вот если не хочешь оставаться в моей квартире, то так и скажи, не ходи вокруг да около. — Вагнер тактично сделала вид, что ей нужно в дамскую комнату, и ретировалась, позволяя им поговорить наедине. — Я уважаю любой твой выбор, Воробушек. Но, пожалуйста, обсуждай со мной, если я тебя чем-то обидел, ладно? Я не твои родители, я тебя слушаю и слышу, мне не всё равно на твоё мнение. — Всё хорошо. Вчера я просто замёрзла, пока ждала твоего возвращения, вот температура и взлетела. Сегодня мне уже намного лучше, только голова немного болит. — От того, что Лещинский подумал, будто ей не хочется жить с ним снова, в груди Фогель заныло очень неприятным чувством, ведь она просто хотела немного подумать. Но не могла же сказать ему, зачем ей немного пространства и времени на «подумать». — Я не говорила, что не хочу возвращаться в твою квартиру. Просто мы с тобой и так почти всегда вместе, поэтому я очень скучала по тёте и Ане, вот и хочу провести с ними немного времени. А ещё с Адель, она сегодня с родителями где-то, но вечером обещала приехать. Я могу до вечера быть дома, а ночевать хочу всё-таки с крёстной. Она ведь после моего дня рождения уедет обратно в Германию. Она не может вечно быть со мной. И мне… Плохо. Я не хочу, чтобы она уезжала. Я только начала привыкать, что крёстная рядом, что я в любой момент могу подойти к ней, попросить совета или обнять. А тут уже и прощаться скоро. Почему, Гриша? Когда-то он был человеком, которому было плевать на проявление чужих эмоций. Когда-то он умел просто безразлично разворачиваться и уходить, зная, что его чужие проблемы не торкают. И вот сейчас перед ним стояло маленькое испуганное существо, похожее на оголённый провод, чьи слёзы ему было выдерживать не по зубам. Гриша не мог видеть их. Просто стоять, когда Катя плакала перед ним. Почему-то её слёзы трогали душу с самого первого раза. Её эмоции просачивались в нутро, как будто оно становилось перед этой заплакавшей крохой ситом. Поэтому сейчас он просто сделал шаг вперёд и обнял, прижимая к себе, спрятав маленькую птичку в своих руках, чтобы никто в коридоре не мог видеть эти кристаллы, падающие из глаз. Он понимал её. Когда Лещинская Ольга Игнатьевна оттолкнула сына, тот тоже был ребёнком, который привык к существованию такой женщины, которую любил и которая часто укладывала его спать. После её ухода мальчик ещё три года мучился от бессонниц. Пока сердце не очерствело. Пока брошенный ребёнок внутри него не умер. А теперь жизнь подкинула ему девушку, которая наоборот училась быть живой и теперь не могла справиться с осознанием новой привязанности к близкому ей человеку. Но которая прошла огромный путь работы над собой и принятия себя такой, какой Фогель была. Которая могла теперь стоять, обняв одной рукой историка, и плакать от бессилия перед обстоятельствами, которые заставляют Вагнер уехать обратно на Родину. Почему-то Кате казалось, что она эгоистка, раз так реагирует, ведь её тётя болела своим делом, она была на своём месте, работая в клинике. Пациенты точно ждали возвращения своего лечащего врача из отпуска. А тут — ребёнок, который только научился принимать прикосновения, который только научился ощущать привязанность и давно забытое «скучаю». Выбор для школьницы был очевиден, она понимала, насколько это правильно и логично, но не могла ничего с собой поделать. От одной мысли о том, что Стефания уже через несколько дней сядет в самолёт до Берлина, вырывало и без того израненное сердце. — К сожалению, в жизни бывают болезненные прощания. Но, Воробушек, цени моменты, когда это не последнее прощание, а крайнее. Ведь последнее закончится в том месте, после которого ты больше никогда не сможешь её обнять, спросить совета или просто услышать. Там, где она станет обычной чёрточкой между датами. Вот тогда будет больно, тогда ты осознаешь, что такое боль от прощания. А сейчас считай это стимулом к более скорой новой встрече. Ведь с тех пор, как ты научилась прикасаться к людям и принимать эти прикосновения, каждая ваша встреча будет ещё более желанной и ценной. — Кивок, зарядивший прямо в ключицу, дал понять, что Катерина его услышала, а вот Потёмкину пришлось прикусить язык, чтобы не выругаться. В попытке отвлечься от болевого ощущения, он отодвинулся от Фогель и положил ладони на лицо, сосредоточенно стирая влагу с её щёк. — Вот так, Воробушек. Не плачь. Она тебя любит. И любила бы, даже если бы вас разделял океан или экватор. – Я знаю… Спасибо. Правда. Мне стало легче. Ты абсолютно прав. О том, что будет, когда крёстная умрёт, я даже не хочу думать, иначе разрыдаюсь прямо здесь и даже ты не сможешь меня успокоить. Мне нравится жить пока и в розовых очках того, что она абсолютно всегда будет рядом со мной. — Но я всё равно так не хочу, чтобы она уезжала. Я очень люблю её. И мне страшно оставаться один на один с собой накануне комиссии. — Крёстная возвращается. Скажу, что очень боюсь идти снимать гипс. Только попробуй сдать меня, и я тебя покусаю. Очень больно. Не знаю, как ощущается ваза, но зубы у меня крепкие, папа тщательно следит за моим физическим здоровьем. — Какой ужас, угрожают физической расправой средь бела дня. Но я и не для этого тебя успокаивал, чтобы сейчас сдать. Поэтому не дури. А, вот и решение, теперь Стеф не появится в ближайшее время. Насколько я помню первую встречу с Вильямом, врач забрал его минимум на двадцать минут. А теперь и мы с тобой идём в кабинет. — Когда медсестра позволила войти следующему, Лещинский положил свою руку на спину Кате и слегка подтолкнул в кабинет. В котором пришлось включать все свои актёрские навыки, как и Фогель, чтобы их обман не раскрыли. — Я её двоюродный брат. Алексей попросил меня присутствовать, так как он и его правая рука, Вильям, сейчас находятся по работе во Франции и не смогли бы прибыть вовремя. — Извините. Тогда давайте продолжим. Катерина и Гриша переглянулись, не сумев сдержать улыбки, и оторвали глаза друг от друга, чтобы их не смогли уличить во лжи чисто по неадекватному желанию засмеяться. Пришлось поднимать в воспоминаниях что-то плохое, чтобы на место смеха пришла злость или обида, и у Потёмкина это прекрасно получилось. Лицо Мигеля даже после смерти последнего вызывала в нём ярость. Каждый раз, думая о том дне, когда этот ублюдок мог убить Катю, Лещинский корил себя, что не добил, не поровнял его рожу с фаршем.

Всего-то нос сломал и челюсть слегка из её законного места выбил, а он не только её чуть не убил, а снова хотел изнасиловать. Чёрт возьми, да он всё равно слишком просто сдох. Хотя люди Лео очень хорошо над ним поработали. Мать родная не узнала бы. И поделом всей этой семейке. Воробушек до сих пор из-за него страдает. Уже не представляю, как помочь. Разве что попробовать дать контакты Ричарда, он Мурада из ямы вытащил, может, и ей крылья сможет вернуть.

На удивление обоих, его пригласили с Фогель в процедурную, где позволили присесть на кушетку рядом с ней. Тогда историк опустился рядом и подвинул к ней руку, повёрнутую ладонью вверх. Катя увидела это, поражённо распахнув глаза, но когда посмотрела на него, увидела, что Гриша отвернулся в другую сторону, явно делая вид, что медицинский шкаф очень интересный. Очевидно интереснее, чем она. Обида больно уколола, и это школьнице не понравилось. Потому что до того, как его стало «много», её не обижали такие мелочи. Она прекрасно осознавала, что и у него бывает плохое настроение. Особенно тогда, когда Мурад что-то задумал и пытался играть за счёт своего, явно не до конца восстановленного, здоровья. Вздохнув, вложила свою руку в его ладонь и ощутила, как сердце вновь застучало быстрее, когда Лещинский в поддерживающем жесте сжал её пальцы. Тепло разлилось не только по руке, но и затопило всю грудную клетку, как затапливает земли после прорыва дамбы. И оказалось, что простое его присутствие и эта немая поддержка давали силы пережить абсолютно всё. Фогель, казалось, становилась всесильной, потому как в процессе избавления от тюрьмы на руке, ни разу не пискнула, не заплакала и не дёрнулась, заставляя свой необъяснимый страх залезть поглубже. Почему-то всё, чем были забиты её мысли во время работы врача, это то, как сильно Гриша будет ей гордиться. Потому что она почти справилась. — Вы свободны. Вернитесь в кабинет для дальнейших рекомендаций. — Пойдём, Катерина. — Сухо отозвался Лещинский и в мгновение ока вытянул её из процедурного, сразу же возвращаясь к доктору, чтобы ещё несколько минут слушать скучные банальные рекомендации и ждать, пока Кате выписывали направления на процедуры для восстановления работы руки. Когда они, наконец, вышли в коридор и отошли за поворот, он широко улыбнулся и вновь погладил её по макушке. — Я горжусь тобой, Воробушек! Ты настоящий боец. Это же надо — так сильно боялась, а в итоге ни звука не издала. Только была очень напряжена. — Ты дурак, Григорий Александрович. — Лицо Фогель дало Грише понять, что где-то он перестарался с тем, чтобы делать вид мега серьёзного няня для дочери такого влиятельного человека, как Алексей Фогель. — Я думала, что ты на меня обиделся или разозлился. Мог бы и предупредить, пока снимать шли, что собрался Вильямом прикидываться. Но… Спасибо. Только благодаря тому, что ты меня поддержал даже без слов, я перестала бояться. Ты просто удивительный человек, Гриша. Меня никогда настолько без слов не понимали, в частности, когда очень нужна была поддержка. Ты особенный. — Как ты, Птенчик? Я видела снимок, там всё хорошо. Процедуры, я так понимаю, тебе назначили уже после зимних праздников? — Неожиданное появление Вагнер заставило обоих замолчать и даже немного отойти друг от друга. В воздухе повисла атмосфера лёгкой неловкости. — Как она справилась, Гриша? — Да, с десятого января написали, а справилась она отлично. Боец. Я же говорил, что в её случае у страха будут глаза велики. Думаю, теперь можно выезжать и за Принцем, как бы там ни было, я волнуюсь за этого пердуна. Он ни разу ещё не оставался без меня так долго. Максимум сутки были, когда я поехал по делам во Францию. Ты хочешь чего-нибудь, Воробушек? — Спросил Лещинский, когда компания подошла к гардеробной и им выдали пальто. Накинув своё, Гриша засунул руку в карман и достал оттуда киндер. — Пока ты думаешь, это тебе. Я не знаю, какие игрушки ты хочешь, поэтому брал самый обычный. Там пингвин, похоже, будет. Увидев в руке историка настоящий киндер, Катя бросила пальто на стул около гардероба и подлетела к учителю, с восторгом забирая шоколадное яйцо. Которое, как назло, не поддавалось нормальному открыванию, отчего Фогель начала психовать и недовольно бурчать, в своей привычной манере сдвинув брови к переносице. Гриша наблюдал за её потугами со снисходительной усмешкой, но помощь предлагать и не планировал. Ему очень нравилось наблюдать за тем, как она дулась, когда что-то не получалось. В такие моменты Катерина была абсолютно погружена в своё занятие и никогда не обращала внимания, с какой тоской и борьбой на неё смотрел Потёмкин. Который ловил себя на мысли, что отдалиться у него не получилось, что не было у него сил сопротивляться тому, что было, и что уже крепко укоренилось и в душе, и в сердце. И каждый раз, стоило засмотреться на девушку перед собой, приходилось себя одёргивать. Его принцип был непоколебим. Главный аргумент для самоедства по-прежнему заключался в том, что Катя была ещё совсем «девочкой», приправленный его собственными словами о том, что Гриша — не животное, которое бросалось бы на всё, что движется, прикрывая это инстинктами. И ещё более ценными для него были эмоции счастья, которые выражались у этого светлого птенчика в виде сверкающих, как будто бы даже светлеющих на пару тонов, глаз, счастливых визгов или бормотания, и ощущения, как будто эмоции вот-вот разорвут её изнутри. И то, с каким восторгом Фогель бежала к нему в объятия, после своего тактильного застоя решив, что будет так выражать благодарность, которая не умещалась по её мнению в словах. А с недавних пор Катя осознала, что ей нравится, когда Гриша обнимал её. В его руках она ощущала себя под самой сильной защитой, в них всегда было тепло и спокойно. Объятия Лещинского стали для Фогель тихой гаванью. В которой ей хотелось находиться как можно чаще. — Спасибо. — Буркнула Катерина в грудную клетку Потёмкина, который снова сжал её своими ручищами. — Я хочу мясо. Много мяса. И хорошенько потискать Принца. Меня расстраивает, что рука после гипса не ощущается, как раньше. А я надеялась, что избавлюсь от ощущения собственной инвалидности. — Я сейчас дам тебе в лоб, Воробушек. И, думаю, Стеф за это мне не даст в ответ. Правда ведь? — Правда, Григорий. Птенчик, это ненадолго. Я покажу тебе упражнения, которые помогут тебе и без процедур, так что в свой день рождения ты сможешь использовать обе руки. Другой вопрос, когда ты сможешь активно использовать свою левую руку. Кстати, я дам тебе обезбол, потому что ключица ещё какое-то время может болеть. Потихоньку окончательно восстановишься и будешь здоровее всех здоровых. Фогель вздохнула, отведя взгляд, но ни историку, ни крёстной не ответила. Запахнула пальто, извлекла пингвина из киндера и просто пошла на улицу. Она понимала, что лишний раз расстраивается из-за ерунды, но ничего не могла с собой поделать. Катерина привыкла всё делать самостоятельно, полагаться только на себя и свои силы, заботясь о себе в одиночку. Школьница даже помощь не умела просить и никогда не принимала, за что её так же не любили в классе. Всегда считали, что та поймала «звезду», мол, считала своих одноклассников недостойными себя из-за того, что отец был знаменитым производителем техники. А тут в жизнь с ноги ворвалась Ада, которая незаметно стала для Кати спасением среди лицеистов. Её верным соратником и защитницей. А потом ещё Гриша, который не умел держать язык за зубами, а в итоге оказался лучшим другом и невероятной поддержкой. Фогель отдавала себе отчёт, что если бы не все те слова утешения, что Лещинский находил для неё, Кати могло и не быть в их «завтра». А появление Ани в своей жизни она вообще посчитала знаком свыше, который показал и продолжал показывать, что жить после моральной смерти возможно. Из размышлений её вырвала рука Потёмкина, которая легла на плечо, после чего школьница оказалась прижата к нему. Улыбнувшись, Катя подняла голову и покачала ей, заверив друга, что с ней всё в порядке, просто лишний раз загналась и нужно было немного пространства, чтобы подумать. Гриша кивнул и открыл для неё дверь такси, заметив, что Вагнер явно не страдала от того, что ей за пятьдесят, уже устроившись на втором пассажирском сзади. Усмехнувшись её прыти, Лещинский закрыл дверь и сел рядом с водителем, в очередной раз подтверждая адрес поездки. И был рад, что дорога из больницы прошла в тишине. Потому что мысли наслаивались одна на одну, вызывая новые волны мигрени. А ему просто нужно было немного времени и тишины, чтобы уловить каждую из мыслей, и по возможности обработать и раскидать по полочкам.

Ты чёртов педофил. Откуда в тебе такая радость от того, что Кате восемнадцать через два дня? Узнай кто об этом — точно в места не столь отдалённые прикроют. И правильно сделают, к слову. Это ничего не меняет, она по-прежнему будет твоей ученицей. А ты и дальше будешь её учителем и другом. Иначе просто напугаешь её и проебёшь всё, что у вас уже есть. А эта ужасная привязанность однажды пройдёт. Тебе определённо станет легче. Когда-нибудь. Сосредоточься лучше на том, что хочешь подарить. Кретин великовозрастный.

Когда поездка закончилась, Гриша сунул таксисту пять тысяч и вылез, сообщив, что сдача ему не нужна, полностью игнорируя попытки водителя отдать деньги. Поэтому не обратил внимания, как Стефани подошла к крестнице и приобняла, шепнув на ухо что-то такое, что заставило Фогель резко покраснеть и опустить лицо в ворот пальто, который она так же неожиданно вздёрнула, чтобы можно было спрятать там своё покраснение. Обернулся он через плечо и прыснул в кулак, едва удерживая внутри себя истерический смех, когда Катя на ещё одну вставку от крёстной чуть ли не истерически пропищала: «Да никогда в жизни». И сквозь смех Потёмкин сообщил, что Катя очень похожа на Синьора Помидора из Чиполлино. За что получил уже слегка забытый тычок чуть ниже ребра, и успел попрощаться с жизнью. Но Фогель явно помнила, что у него там огромный космос, и попала туда, где боли вообще не было. Однако то был бы не он, если бы не решил добавить драматизма, ухватившись за бок и слегка сгибаясь, возвращая Катю в тот самый момент на конференции. — Стыдно должно быть, шутить такими вещами. Не прокатит, уважаемый учитель, в прошлый раз Вам было очевидно больно. Я на это не поведусь. Зато… На тебе за придурочность. — Потёмкин опомниться не успел, как ему за шиворот прилетел снежок, моментально обсыпавшийся прямо на свитер и голый участок шеи. — Так тебе. Будешь знать, как заставлять меня волноваться за тебя. Я боялась лишнее движение сделать, чувствую себя виноватой, а он шутит, видите ли. — Чёрт возьми, Воробушек, холодно! — Попытки историка вытряхнуть снег из пальто довели Фогель и Стефани до смеха, который слышал определённо весь дом, как и ругательства Лещинского. — Пойдём, раз уж ты так мне отомстила, то мне придётся раздеться до футболки и стряхнуть снег со свитера. А ты будешь меня чаем отпаивать, а то как свалюсь с температурой в твой день рождения! Тогда смеяться будет тот, кто смеётся последним. Помяни моё слово. — Идём, я вас обоих чаем отпаивать буду. Сегодня всё-таки ещё и очень морозно, действительно не грех и с простудой прилечь. — Вагнер покачала головой, посмеиваясь, и зашла в подъезд, откуда уже было слышно клацанье лап по паркету, от которого Гриша прям взлетел по нескольким ступенькам, ведущим к квартире. — Не спеши, я же не молодею. Сейчас впущу. Сейчас. Посетовала на нетерпение Лещинского Стефани, поднявшись к двери и уже через пару секунд открыв её, чтобы пропустить вперёд себя и крестницы главного двуного для его верного друга. Который уже сидел около шкафа-купе и, в своей привычной манере, держал в зубах поводок. Который с лязгом упал, стоило доберману увидеть и признать хозяина. Гриша подошёл к псу, присев рядом с ним на колено, проверяя усидчивость, но преданные глаза настолько сильно в душу заглянули, что он сам её выдержал. Обнял Принца, да как начал чухать, псина аж перед ним упала на спину и лапой потребовала, чтобы обнаглевший хозяин хорошенько погладил пузо. — Ах ты ж пердун старый, хотя ты ещё молодой, тебя только и чеши, да? Нравится, морда плешивая? Конечно нравится. Я тоже скучал, обогреватель на ножках. — На лапах, Гриша. Ножки у нас с тобой. Отпусти собаку и давай раздеваться, а то ты мне весь проход загородил. — Буркнула Фогель, так и оставшаяся стоять на проходе, скрестив руки на груди. — Как же давно я так не делала. Но простоять так долго я вряд ли смогу, ключица ноет. — Стеф даст тебе обезболивающее. Мы уже разговаривали с ней об этом. Поэтому давай действительно раздеваться и пойдём с тобой чаи гонять. А потом я подумаю, как перевезти Принца обратно домой. Вести его сорок минут по улице в такой мороз — насилие над животным. Ну… И надо мной тоже, в теории. — Вызвать такси? — Не возьмут, с большой долей вероятности. Мы уже пару раз пробовали. В метро тоже не вариант, туда нужна специальная сумка. — А у Серафима нет машины? — Есть. Но он даже под дулом пистолета не приедет сюда, зная, что малая живёт здесь. — Гриша-Гриша, ты помнишь, чему вы с Аней меня учили? — Когда молчание затянулось, а Лещинский посмотрел на Катерину с немым вопросом во взгляде, та продолжила. — Никогда не решать за человека, что он будет делать, а что нет. Что он думает, а что нет. Откуда ты знаешь, возможно, это будет их первый шаг к примирению? — Точно. — Знакомая усмешка тронула губы историка, пока он снимал пальто и разувался. — Я, если честно, не хочу бередить эти раны, как ни крути, а принять смерть младшего брата невозможно, по моему мнению. От одной мысли, что Мурад мог умереть, мне становится плохо. А для Серафима это реальность. Да и Аня явно не спустит на тормозах и не забудет так просто, что он её обвиняет. — Да, ты прав. Я, наверное, вообще выкинула бы из жизни человека, который сделал из меня настолько крайнюю. Как будто это Фрикашина этого мальчика в петлю засунула и пнула табуретку. Но, чёрт возьми, я и твоего друга понимаю. Не представляю, что стало бы со мной, умри Вильям, пока я не дошла до полного неадеквата. — Вот и я тебе об этом же. Я попал под перекрёстный огонь, но не буду брать на себя ответственность за их решения, эмоции и слова. Если им суждено помириться или поговорить по-человечески, то это произойдёт независимо от меня, тебя или этих двоих. Но ладно, делать всё равно нечего, попробую его попросить. В случае чего договорюсь выйти на «независимую» территорию. — Обратив внимание, что Катя зависла в проёме, покачал головой и сказал, что позвонит другу и тогда подойдёт. И ушёл в сторону ванной, чтобы помыть руки после Принца. — Привет, дружище. Как ты там? — Привет, Гриша. В порядке. В процессе ретуши своего последнего заказа. Хочу заранее его сделать и отправить. Шикарная пара была на нюде. Пацан попался такой, что даже я позавидовал. Впервые увидел партнёра, который пытался не себя выставить вперёд планеты всей, а раскрывал партнёршу. А ты как? Как там твоя болезнь, хорошо себя чувствует? — Стёбные нотки в голосе друга привели в действие нервы глаза, отчего тот дёрнулся, потому что сомнений в том, про кого Благовещенский спрашивал — не было абсолютно. — Кстати, а Мурад там как? Слышно что по поводу его неправильного восстановления? — Рад, что к тебе припёр заказ, который настолько тебе понравился. А я по старому. Вернулся только с конференции, тоже с приятными воспоминаниями. Горжусь этой маленькой птичкой. Я честно думал, что это всё никому не нужно будет, потому что так всегда и было, а тут она в шею заткнула и мои предубеждения, и всех идиотов, которые пытались сбить её с толку. Сегодня гипс сняли, счастливая, уже мечтает полностью восстановиться после перелома. Очевидно думает, куда бы снова влезть, чтобы мы с малой поседели. У меня к тебе просьба, ты можешь подъехать и забрать Принца? Сорок минут по морозу, сам понимаешь. — Вляпался ты, конечно, по самые уши, Потёмкин. Символично, что ты тёзка главного фаворита Екатерины Великой, а болезнь твоя — полная её тёзка. Я бы с радостью как-нибудь сделал такой фотосет. Эх, мечты-мечты фотографа. — Когда Лещинский попросил забрать их с любимчиком Серафима, тот чуть телефон с плеча не уронил. Он отпустил руку с мыши и сжал переносицу пальцами. Всё внутри него воспротивилось, однако Благовещенский понял кое-что предельно важное для себя. — Да, хорошо. Только давай вечером, я сейчас правда не могу. У меня через полтора часа ещё один сет. — Держи карман шире, охреневший. Ты Воробушка очевидно напугаешь свой рожей и манерой общения. Она и так себя не любит, ты её только в ещё большую яму кинешь. Так что нет уж. Мне нравится смотреть на её улыбку. — С той стороны трубки послышался такой силы смех, что Гриша телефон от лица отодвинул, закрыв глаза и покачав головой. — Спасибо, Ангелочек. Удачи с новой съемкой. Напиши, как будешь свободен. — До вечера. Смотри не натвори делов, пока я буду занят. — Каких ещё делов? — Ну не знаю, не знаю, не я же в пункт временного заключения загремел. — Да пошёл ты. — Взаимно. Давай, подружка, до вечера. С тебя еда. И пиво. — По рукам. Тогда ещё в магазин по пути. — Договорившись с товарищем про путь следования, историк присоединился к дамам, которые уже хозяйничали на кухне, завернувшись в фартуки. — Дамы, вам помочь? Фогель что-то буркнула, что было очень не членораздельно, но Лещинский понял, что лучше не мешать им, поэтому пожал плечами и уселся на высокий стул, развернувшись к девушкам лицом. И снова его взгляд был прикован к Кате. К её хрупкой спине, до боли худым ногам и рукам, на которых вряд ли какой-нибудь браслет смог бы удержаться. К мягким волосам, огонёк в которых по-прежнему притягивал взгляд. Не хотелось признаваться самому себе, что в Фогель его взгляд тянуло абсолютно всё, и не важно, как она выглядела: здоровая или больная, как на подиум или в его старых спортивках, бледная или похожая на помидор. И с недавних пор для него главным было, чтобы счастливая. Чтобы больше не было в её глазах слёз, а в душе — дыр, которые могли бы снова годами отравлять её существование. Уйдя глубоко в свои мысли, Гриша не замечал, что и Фогель часто кидала на него взгляды. Такие, которые он смог бы понять, которые без проблем раскрыл, когда и сам так выглядел со стороны. Увидел бы то, что, возможно, могло помочь ему принять чувства, которые уже огнём горели внутри грудной клетки, но не могли быть показаны миру. И если он себя умел одёргивать сам, то Катю от любования пришлось отвлекать Вагнер, которая выпачкала крестнице нос в майонезе. — Боже, крёстная, что ты делаешь? — Смех Фогель вывел из застоя и Лещинского, который вновь подал признаки жизни, попросив дать ему воды. — Держи, а я иду мыть нос. Спасибо, Стеф. Видимо, я слишком грязная, да? Помыться надо. Вот не было бы температуры, и обязательно сходила бы. — Тебе идёт, Воробушек. Спасибо за воду. — Ну кто же запретит нам дурачиться. Мы же девочки, для нас это нормально. Катя ничего на это не ответила, просто улыбнулась и склонилась над раковиной, с небывалым усердием оттирая майонез с кончика носа. Услышав, как откуда-то слева пошла музыка, она даже кран закрыла, чтобы прислушаться, и поняла, что играли треки, которые в своё время создал сам Гриша, о чём он рассказал школьнице, когда в последний раз катал на своём верном коне, пока не ударили первые сильные морозы. Оказалось, что под музыку и готовить веселее, да и время полетело быстрее. Когда девушки закончили готовить, все трое занимались уборкой кухни, рассказывая байки из детства, успели пообедать и убрать за собой грязную посуду, когда Потёмкин получил сообщение, что Серафим освободился и уже в пути к нужному дому. Тогда Гриша собрался, одел обратно уже сухой свитер и ещё сто раз переспросил, уверена ли Катерина, что хочет остаться с крёстной. Но сборы замедлились, когда стало понятно, что с Принца снимали ошейник для помывки утром, но он куда-то его унёс и бросил. И на команду искать то ли дурачка включил, то ли правда не специально куда-то дел. И только спустя пятнадцать минут потеря была обнаружена под стиральной машиной. — Хорошо тебе провести время с крёстной и Адель, Воробушек. Возвращайся, Принц тебя очень любит и уже привык. И помни, что если ты на меня за что-то обижена — приди и поговори со мной. — Катя смущённо улыбнулась и кивнула, и тогда он раскрыл руки, приглашая её в объятия. — Иди сюда, докажи мне, что правда не хранишь обиду. — С радостью. — Фогель ответила раньше, чем успела подумать, но всё-таки сделала эти пару неуверенных шагов, впервые за целый месяц обнимая Гришу обеими руками. Крепко-крепко, как могла только с обеими конечностями. — Удачного вам пути домой. Не убейся, пожалуйста. — Постараюсь. До завтра, Стеф. Спасибо за гостеприимство. — Хорошего вечера, Гриша. Тот кивнул, набросив на Принца ошейник и поводок, и вышел. В общей сложности опоздав на двадцать минут к другу, Лещинский уже целую речь продумывал, как извиниться, но ни одна из вариаций не понадобилась. Ему даже пришлось глаза протереть — настолько не поверил в то, что увидел. Благовещенский стоял, опираясь на дверь своей машины, синего гольфа универсала, и курил. В компании Ани, которая стояла, сложив руки на груди, аккуратно придерживая в своих тонких пальцах уже давно истлевшую сигарету. И весь их вид дал понять, что, кажется, лёд тронулся, к другу пришло, наконец, осознание и принятие, что Ефремова не виновата, и они поговорили. Потому что, будь то не так, эти двое не стояли бы рядом, и малая не закурила. Гриша точно знал, что они даже смотреть в сторону друг друга не стали бы. Поэтому тихо подошёл и поздоровался, наблюдая за реакцией обоих: Серафим закашлялся и уставился на друга, сразу же выбросив бычок в ближайший сугроб, чтобы присесть около собаки и потискать его, а Фрикашина подпрыгнула и просто уронила остаток недокуренной сигареты. — Привет, малая. Да, я не привидение, чтобы так шугаться. Рад тебя видеть. Спасибо, что вчера сообщила мне, что Катя добралась до тебя. Но ничего не говори мне. У неё просто был бред из-за температуры. Вопрос решён и закрыт. Она сегодня остаётся с тобой и Стефани. Завтра увидимся, когда поедем в аэропорт. Извини, Серафим, этот пердун уронил ошейник, и мы не подумали сразу проверить под мебелью в ванной. — Я уезжаю в аэропорт пораньше вас троих. Папа передал подарок для Кати от себя — Дамиен будет за час до посадки рейса Фогеля и его свиты на пересадке — с ним. Так что когда сядет наш самолёт, я уже буду вас ждать. — Озорной блеск в глазах малой немного напряг Гришу, но кто он таков, чтобы не поверить лучшей подруге. — Мы договорились, Серафим? — Да, Василёк. Я напишу тебе. — Распрощавшись с ними, Аня удалилась, заметив, как ей из окна махала Катя. Лещинский уставился на свою «святошу» с немым вопросом. — Не сейчас. Поехали, к сожалению, задержаться не смогу. Мама в больницу попала. Тяжело видеть, как родители стареют, честно. Поеду к ней. — Что-то серьёзное? — Поинтересовался историк, впустив Принца на заднее сиденье, усаживаясь рядом с водителем. — Если будет что-нибудь нужно — обязательно скажи мне. — Давление. Как обычно. Кажется, камни в мочевом нашли. Поэтому и хочу успеть заехать сегодня, пообщаться с врачом. Ничего не нужно, спасибо. Я бы уже сказал. Поэтому и уехал сразу же после окончания фотосета. Как чувствовал — свадьбу не взял. — Так высади меня раньше, и тогда можешь не крутиться. Мы эти пять минут пройдёмся, с ним всё равно нужно будет выходить. Сегодня просто сделаем это раньше и спокойно будем заниматься своими делами. — Окей. Будешь должен. Предвещая твой вопрос — познакомишь, наконец, со своим недоразумением. Обещаю вести себя прилично. — Слабо верю, но по рукам. Послезавтра у неё день рождения, замолвлю за тебя словечко, жди от меня сообщение. Благовещенский показал другу «ОК» и вернул всё своё внимание к дороге. Оказавшись рядом с нужной улицей, Серафим остановился на ближайшей остановке и, распрощавшись с Гришей, скрылся в потоке машин. А Потёмкин с Принцем вальяжно отправились через сквер в сторону дома. И погода позволила им неспешно пройтись, пёс сделал всё, что хотел, Лещинский проветрил голову, но дома всё-таки взялся за уборку. Все ненужные мысли отошли на второй план, а время стремительно перевалило с восьми вечера на двенадцать часов ночи. Как раз тогда он заметил время, когда вылил грязную воду из ведра. Случайно кинул взгляд на встроенные в машинку часы. Покачав головой, Гриша сполоснул ведро и тряпку и пошёл переодеваться. Тёплые носки с ёлками напомнили ему о тех с оленями, что он отдал Катерине, и это вызвало тёплую улыбку. Погасив свет и поддав температуру в обогрев пола, историк улёгся на диван в аппаратной. И на удивление быстро заснул. Чего нельзя было сказать о Фогель и их дружной компании, которая бесилась до позднего вечера, устроив хардкор-игры на желания, в ходе которых Адель пришлось примириться с шедевральным макияжем от Кати, Ане — заплести волосы вокруг шеи, как галстук, а Стеф пришлось позвонить незнакомому человеку и представиться каким-нибудь животным. Стоило услышать: «Добрый вечер, я — кот Леопольд» — и все участники этого диалога покатились от смеха. Зато человеку на другой стороне очевидно подняли настроение. Да и себе в том числе, однако опомнилась эта шелудивая компания только в час ночи, и пришлось им быстро разбредаться по комнатам. Негласно поделив, что Катя будет спать с Вагнер, а Ада с Ефремовой, они все дружно умылись и тоже завалились в кровати. И только тогда будущее для Фогель стремительно приобретало белый цвет и хоть какую-то определённость — все эти люди обязательно должны быть в нём.

***

Аэропорт Марселя встретил своих пассажиров сияющими огнями вывесок и экранов, на которых неизменно отображались сотни рейсов в разные концы света. Но в этот раз путники держали путь в один «конец». Тот, что занимал по объёму почти всю Евразию. Всё в их перелёте было спланировано, все участники активно действовали, чтобы план удался, поэтому главный актёр в только-только начавшемся спектакле уже почти активно шагал к трапу, когда на телефоне отобразилось сообщение, и ему пришлось подавить улыбку. Сестрица: «Будь осторожен. Я буду ждать тебя в аэропорту Пулково, сразу за стойками регистрации». Полёт обещал быть скучным, поэтому главный «герой» слился с массовкой, чтобы отойти на второй план до более подходящего времени. Которое совсем скоро должно было наступить. Через шесть часов его финальный самолёт опустится в Петербурге.

***

Сборы Ани в аэропорт заняли чуть больше времени, чем та планировала, потому что вставать, проспав всего ничего, оказалось тяжело. Ещё больше ситуация ухудшилась, когда стало понятно, что в квартире напрочь закончился нерастворимый кофе. Осознав, что травить себя растворимым не хочет, Ефремова приняла решение залезть в душ. После которого действительно ощутила, будто заново родилась, однако её сборы в конечном счёте разбудили Адель, которая сонно спросила, который час, явно недовольно выругалась в подушку и отвернулась от Фрикашины, демонстрируя свою пижаму с черепушками. Извинения были проигнорированы самым наглым образом, поэтому Аня пообещала себе извиниться перед ней уже на месте, когда они все проснутся и смогут существовать, не страдая от глаз, намеревающихся закрыться обратно. Выйти из квартиры получилось без новых казусов, поэтому в дороге в сторону аэропорта Ефремова окончательно пришла в себя и поймала себя на мысли, что у неё всё внутри не на месте от осознания, что Вильям сегодня вновь будет рядом. Их частые и долгие переписки радовали её, пусть с той самой ночи Аня и запретила себе верить в ложь, но это всё было не то по сравнению с тем, когда человек рядом. Когда ты его видишь, чувствуешь запах, можешь внимательно следить за реакцией на свои слова или действия. И тем более, когда есть возможность прикоснуться. Ощутить, что не только ты, но и твой собеседник по-настоящему живы. Как будто чувствуя, что она думает о нём, Вагнер прислал сообщение. Аня оторвала глаза от красного светофора, мазнув взглядом по вспыхнувшему экрану, заметила, что оно ей просто только пришло, и громко рассмеялась. Тронувшись, Ефремова использовала фейс-контроль и записала: — Я тебя прекрасно понимаю. Не поверишь, но я тоже разбудила Адель. Не представляю, как, но оно было! Она меня послала с моими извинениями. Справедливо, я считаю. Поэтому, просто забей. — И повесила телефон обратно на держатель, вновь полностью сосредотачиваясь на дороге. Проснулась Фрикашина явно не до конца, иначе догадалась бы, что её ответ Вильям уже не сможет ни проверить, ни послушать, пока их самолёт не опустится в том же самом месте, куда через час сядет самолёт с подарком для Катерины. Ей просто было важно наличие самого ответа, и неважно, когда о нём узнают. Яркие огни Пулково было видно уже на приличном расстоянии сорок минут спустя, и они порядком били по глазам, поэтому Аня опустила руку в бардачок и от души порылась, чтобы отыскать очки, которые забыла забрать, когда увидела Серафима около своего нынешнего дома. В них стало намного комфортнее, поэтому к месту, оговоренному с человеком, который должен был доставить подарок, Аня подошла как раз в тот момент, когда самолёт совершил посадку. Пришлось встать дальше, чтобы избежать сильной толпы и не оказаться задавленной. Однако были сомнения, что её могут не заметить, поэтому Фрикашина всё-таки вернулась поближе и тоже стала искать глазами нужную фигуру. И резко дёрнулась в сторону, когда на неё упала тень. — Ты чего такая шуганная, принцесса? — Заискивающий голос, от которого появлялось ощущение, будто тебя хотят изнасиловать, заставил Ефремову обернуться и широко улыбнуться, мгновенно раскрывая руки. — Привет-привет. Чёрт, как же я скучал по тебе! — Радуйся, что я тебе не зарядила. Давно не получал от меня, да? — Обняв друга, Аня слегка похлопала его по спине и отпустила. — Я тоже. Как там Эльза и Доминика? Небось, ждут не дождутся, когда я прилечу домой. — Давно, согласен. Кто же виноват, что с тех пор, как ты улетела к Грише, столько тут случилось. Я бы тоже остался. Через сколько примерно они будут здесь? Эээ… Они нормально. У Эльзы уже начались каникулы, а Доминика на соревнованиях до 30 декабря. — Успеем перекусить в кафетерии. — Взяв второй чемодан, Ефремова пошла через здание к нужному объекту питания, размышляя над тем, когда же ей будет удобно вернуться домой. — После дня рождения Кати я вернусь во Францию. Зато теперь стало понятно, почему Ника телефон не берёт. Зная её — из зала не вылазит. — Окей. Так сколько времени до посадки самолёта Фогеля? — А… Прости. — Фрикашина глянула на дисплей телефона, попыталась прикинуть, но в скором времени поняла, что можно сделать намного проще. — Псина, привет. Вы уже в пути ведь? Даже так? И сколько вам ещё ехать приблизительно? Окей. Я в кафетерии. Дома не было кофе, буду поднимать уровень кофеина в крови. Хорошо, подойдёте, Фогеля в любом случае не пропустим. Он явно летит со всей своей свитой. Хорошо, до скорого. Итак. Они будут здесь где-то через полчаса. — Что-то в этой жизни не меняется. Хорошо, подождём. Интересно, Стефани ещё не сдалась? — Заговорщическая улыбка вызывала такую же у Ани, отчего оба они засмеялись. — Как у тебя дела с парнем, про которого ты говорила, малая? Вздохнув, Ефремова начала рассказывать: когда окончательно поняла, что снова влюбилась, как вообще это произошло и чем Вильям так её зацепил, были ли какие-нибудь подвижки у них двоих. И не скрывала, что они с Вагнером стали намного ближе, когда провели годовщину смерти его дочери и ночь в ягуаре вместе, и когда тот улетел по работе. С нескрываемым счастьем сообщила, что Вил всё это время всегда переживал за неё и через экран чувствовал, когда нужно было написать, пару раз спасая от желания крушить всё в кабинете в кофейне. Резко перескочила с разговора о предмете симпатии на работу и поделилась всеми новостями, начиная от появления Артура до последнего разбоя, последствия которого до сих пор не были окончательно улажены. Собеседник только слушал, изредка отпуская комментарии, и рассматривал Фрикашину. Они не виделись уже практически год из-за его тяжёлой практики по учёбе, а потом и отлёта Ани из страны, и она изменилась. Он видел, что подруга вновь как будто оживала изнутри, вновь ощущая любовь, которая наступала на пятки, и ликовал, вспоминая те месяцы, когда Ефремова только начала восстановление после истории с последними отношениями. Правда, рассказ про свою учёбу пришлось отложить, когда Ане сообщили, что вся компания вошла в аэропорт и уже двигалась в их сторону. Всё тело как будто иглами напичкали, но он поднялся и пошёл вместе с ней навстречу Грише, даже не пытаясь скрыть самодовольную ухмылку. — Что… Ты как здесь? Что происходит?! — Лещинский уставился сперва на Ефремову и, качая головой, запустил пальцы в волосы, истерички засмеявшись. — Ты знала, да? Именно поэтому уехала раньше времени? Блять, иди сюда. Как же я скучал по тебе, брат. Мурад уже откровенно хохотал, но к брату подошёл. И в который раз убедился, что Гриша был для него домом и убежищем. Потому что только его объятия были такими крепкими и искренними. Только старший брат всегда реагировал так искренне на его появление. Сжал Лещинского, чтобы доказать ему, что Мурад не галлюцинация. В похожем на Анин жесте похлопал брата по спине и отпустил, первым делом подойдя к Вагнер и протягивая женщине руку. — Доброе утро, Стефани. Рад лично встретиться с тобой. Спасибо, что помогла мне и малой провернуть этот финт ушами. И от всего сердца — причём действительно всего — спасибо, что отозвалась на просьбу о помощи мне. Если бы не ты я, возможно, мог сейчас быть в совершенно другом месте. — Стеф пожала протянутую ей руку и от души пожелала здоровья, в очередной раз отказываясь принимать благодарность, мол, работа у неё такая — людям помогать. — А… Вот ты, Белоснежка, Катя, я прав? Именно ты та девушка, которая помогла Грише в тяжёлый период и именно ты попросила помочь мне. А ты ещё красивее, чем я думал. — Попридержи-ка коней, дорогуша, она несовершеннолетняя, а ещё школьница. Ты сейчас нарвёшься и она тебе как начистит шею, чтобы не разгонялся. Малая её и не такому научила. Воробушек — настоящий боец во всех смыслах, наш с Аней повод гордиться собой, на самом-то деле. — Чем больше комплиментов ей отсыпали, тем сильнее Фогель краснела и вжимала голову в плечи. — Воробушек, ты же не страус, верни голову на место. Вообще-то он правду говорит. — Я — Екатерина Фогель, приятно познакомиться с тобой лично, Мурад. Гриша очень много рассказывал о тебе! Я непомерно рада, что ты хорошо перенёс операцию. Правда, больше такой «финт» не проворачивай, пожалуйста. А то вот он, — Катя целенаправленно направила указательный палец на Лещинского, который в свою очередь приподнял бровь, как и его брат. — Вёл себя, как последний идиот. Да, я знаю, что он и есть идиот, не озвучивай это вслух. Но тем не менее. Я из-за его психов и переживаний в итоге четыре часа по Москве слонялась. А ещё это в принципе не очень хорошая идея. Надеюсь, ты приехал на мой день рождения? Останешься на эти два дня? Хочу познакомиться с тобой получше, до сих пор не могу поверить, что вы действительно братья. — Я — Мурад Равель. И да, мы единокровные братья. Гриша меня чуток старше. И я тоже очень рад, что всё обошлось. Это страшно, если честно — вот так резко упасть и по пробуждении узнать, что едва не умер. Хуже всего этого только то, что сразу за мной с приступом слегла мама, а ещё тётя Вэл слишком переживала за меня. А на него не обращай внимания, много чего в жизни поймёт и немного отпустит. Ну, насколько мне известно, Василёк называла меня подарком для тебя, так что да. Я остаюсь и на твой день рождения, и после. Володя сказал, что ты хочешь прилететь с ними, поэтому, если у вас получится это провернуть — улетаем во Францию все вместе. — Да. Было в планах. Воробушку, к слову, очень интересна тема вина и его производства, Мурад. Имей в виду, если в какой-то момент почувствуешь себя с ней неловко и не будет идей, к чему свести разговор или разбавить молчание. — Фогель покраснела и метнула в историка испепеляющий взгляд, на что тот просто хмыкнул, не переставая улыбаться, как дурак, и указал на Адель. Которая стояла, вылупившись на брата Гриши, пока он не повернулся следом за рукой Лещинского. — Адель. Лучшая подруга Кати, не поверишь — очень любит лёгкую атлетику. За ней даже ты не угонишься, поверь мне. — Не расхваливай меня так сильно, пожалуйста. После определённых событий я уже давно не лучшая и, как ты видишь, не в лучшей форме. А по твоему брату видно, что человек на постоянной основе спортом занимается. — Пробормотала Двоеглазова, усмехаясь. После чего аккуратно пожала протянутую ей руку. — Приятно познакомиться. Надеюсь, тебе понравится в Питере, когда ты в компании не только старшего брата. — Я в этом уверен. Как и в том, что, если малая была права, то нужный вам самолёт сел уже четыре минуты как. Предлагаю выдвигаться к контролю. Твой отец знает, что с тобой целая свита, как будет с ним? Если нет, то поторопиться абсолютно точно стоит. Хочу, если честно, увидеть его лицо, когда он узнает во мне меня, а в Ане — Ефремову. Катя согласилась с его доводами, сообщив, что Алексей был извещен о том, что в аэропорту будут все, кто ухаживал за ней после нападения, и обязательно лучшая подруга. И отшутилась, что сама с трудом узнала во Фрикашине дочь такого влиятельного бизнесмена, поэтому про отца и говорить нечего. Однако и Гриша, и Мурад прекрасно видели, что её что-то тревожит и её приподнятое настроение — лишь защитная реакция. Аня уже многое успела рассказать члену своей семьи с тех пор, как Лещинский окончательно слетел с катушек в своём желании отринуть чувства, которые были уже у него на лбу написаны, поэтому Равель был осведомлён и про то, как вообще произошло знакомство, и про ситуацию девочки перед ним, и о том, какие родители у Фогель. И мысленно предположил, что ей не комфортно от того, что Алексей Фогель вернулся в страну. Единственный человек, которого по мнению Мурада, Катерина действительно шла встречать — Вильям Вагнер. Тот самый, ради которого здесь до сих пор находилась и Аня. И убедился в своём умозаключении, когда они подошли поближе к паспортному контролю и Фогель сильно напряглась. Её спина со стороны напоминала натянутую тетиву, а пальцы на руках были заломанны с такой силой, как будто она хотела по-настоящему сломать их. Пока не вмешался Гриша, который подошёл сзади и, чтобы у Лёши не возникло никаких вопросов, практически невесомо накрыл её руку своей, вынуждая расслабить пальцы. Фогель отреагировала на успокаивающий жест мгновенно, поэтому передёрнула плечами и, высоко подняв голову, вышла максимально вперёд, когда из толпы вынырнула отдельная. Фогель уверенно вышагивал, что-то бурно обсуждая с секьюрити — назвать их по-другому у Мурада не получилось — и выглядел, как самый типичный миллиардер из голливудских фильмов. Чёрное пальто было расстегнуто, открывая вид на чёрную классическую тройку от Armani и такую же в тон рубашку, которые удачно контрастировали с седеющими волосами, уложенными настолько идеально, что все явно подумали об одном — как их будет вычесать после такого количества геля. И почему-то Адель и Мурад были уверены, что люди Алексея будут выглядеть так же, если попросить их раздеться. — Папа. — Когда родитель оказался рядом с их компанией, все в ней ощутили, как будто столкнулись огонь и лёд. Серые глаза Фогеля только слегка мазнули по дочери и остановились на Стефани и двух мужчинах. Которые очень хорошо почувствовали сгустившуюся атмосферу неодобрения. — Добро пожаловать в Россию. Надеюсь, перелёт был лёгким. — Позвольте представиться. Я — Мурад Равель. Вы, должно быть, слышали обо мне. Я — второй акционер винной империи «Oasis de vin». Приятно познакомиться с Вами лично, Алексей. Ваши успехи за восемнадцать лет поражают. Мне бы очень хотелось обсудить с Вами возможные пути для сотрудничества, раз уж мне посчастливилось оказаться в России в одно время с Вами. — Факт того, что взрослый мужик проигнорировал своего ребёнка, вызвал у Равеля истинное желание дать ему в лицо, но слёзы, застывшие в глазах маленькой девочки, которая стояла в тот момент в аэропорту, вместо настоящей Кати, дали ему толчок к тому, чтобы отвести внимание на себя. — Позвольте представить — синеволосая миледи также должна быть Вам знакома, Ефремова Анна Владимировна. Именно на её часть бизнеса я работаю. Как и мой брат, Григорий Александрович. Он, по совместительству, классный руководитель Катерины. — Добрый день. Я — Алексей Фогель. Это — Вильям Вагнер, моя правая рука и незаменимый помощник. А это — Адриан Моратти, глава отдела экономики. Я открыт к обсуждению, но позвольте мне перенести переговоры на вечер. Мой самолёт только опустился. Хотелось бы отдохнуть. И обсудить с моей дочерью её день рождения — как-никак, а восемнадцать исполняется один раз в жизни. Тем более, у такого золотого ребёнка. Григорий Александрович, моё признание и благодарность. Мне известно, какой высокий вклад Вы внесли в попытку уберечь Катерину, а после в её полное восстановление. Как и Вы, Анна. Премного благодарен за то, что не оставили мою дочь в такой ситуации в одиночестве и помогли разоблачить виновных. — Когда Лёша так тепло отозвался о ней, Катя удивлённо вскинула на отца глаза, после чего перевела взгляд на Вильяма, который стоял к ней боком и с улыбкой кивнул. — Стефания, сколько лет, сколько зим! Три года, если мне не изменяет моя не молодеющая память. Ты какими судьбами? — С попутным ветром. Стефани забрала Фогеля с собой далеко вперёд, напоследок подмигнув сыну, которого уже успела обнять. И только после этого её крестница с визгом смогла повиснуть на Вильяме, который крепко-накрепко обхватил её за талию, раскачивая в своих руках. Из-за количества работы во Франции они не могли часто держать связь, и поэтому оба ждали возможности снова побыть вместе, вернуться в довольно привычное русло их жизней и, как самые настоящие подружки, обсудить все последние новости. Но Катя тоже была наблюдательна, да и признание Ани стало последней каплей, поэтому она отлипла от друга и напоследок шепнула, чтобы он перестал вести себя, как упертый баран. И с улыбкой наблюдала, как Вагнер пожал руки мужчинам, перебросившись парой фраз с Мурадом, и тогда подошёл к Ефремовой, пару секунд сканируя её взглядом. — Ну что, кудрявый нянь, добро пожаловать домой. — В конечном счёте Аня не выдержала и расхохоталась, позволяя, закатившему глаза Вилу, обнять себя. И уткнулась носом в плечо, издавая некоторые неудобные звуки. — Фу, Бычок, как так можно? — Знаешь, Красавица, пока мы зашивались во Франции, я не мог понять, чего же мне так не хватало? Вот обратно прилетел и понял. — Заискивающий тон привлёк внимание Ани, поэтому та поёрзала в его руках и явила миру сему своё заинтригованное лицо. — Тебя. Кто ещё может с таким завидным постоянством издеваться надо мной, делать оскорблименты и при этом оставаться самой настоящей леди? Которая умеет с одного хука отправлять в нокаут, но мы об этом умолчим. Я правда скучал по тебе. Кстати, Ласточка! У меня и для тебя новости есть. Лёша отпустил нас в Прованс. После твоего дня рождения и Нового года можно планировать вылет. — Ого, ты признал, что скучал? Бычок, да работа с мылом в задней части тела на тебя положительно влияет! — Удивлённо похлопав глазами, отозвалась Ефремова, направившись во главе компании за Стефани и Фогелем. — С каким-то космическим условием, судя по всему. Не поверю я, что мудак, которому столько лет плевать на ребёнка, его состояние и желания было, решил вдруг отцом стать. — А придётся, потому что единственным условием было, как я и предполагал, чтобы я всегда был с тобой, Катя. Так что я — главный обеспечитель твоего мини-отпуска в Провансе. А судя по реакции Ани — она не передумала. Так что я принимаю похвалу и комплименты, какой шикарный. — От скромности не умрёшь, Вильям. — Хохотнул Гриша, покачивая головой. — Абсолютно согласна. А на самом деле, спасибо. Если честно, я очень переживаю за свою комиссию в январе, и хотелось бы развеяться до того, как её назначат. Ещё больше меня мандраж берёт от того, что уже послезавтра я буду совершеннолетняя. Представляешь, совсем скоро будет уже семь лет, как ты работаешь с моей семьёй. А ощущение, как будто только вчера я кричала отцу, что он предаёт меня, раз привёл тебя. — Не напоминай, пожалуйста. Я дураком был, который предвзято относился к другим. Но зато хорошо помню наш с тобой диалог через твою дверь, когда многое стало понятно и мы пошли на контакт друг с другом. Мне было двадцать один, а теперь почти три десятка. Надеюсь, теперь у нас намного более правильное мнение друг о друге. Было бы очень интересно узнать, что где-то мы накосячили и уже давно снова храним обиду. — Аня, Мурад и Гриша переглянулись. Адель хихикнула, вспоминая моменты, когда Фогель жаловалась на Вагнера. — Но это точно испортило бы наши отношения. По правде говоря, я по-настоящему счастлив, что попал к вам в поместье и послезавтра буду рядом с тобой. — Знаете, ребята, я рада, что со мной случилось то, что случилось. Да, я не имею детства, я ужасна характером и мне предстоит колоссальная работа над собой, я разбита изнутри и собрать себя по кусочкам будет невероятно сложно, но вы с бережностью, с невероятной аккуратностью и терпением помогали мне делать шаги, позволяли истерить, падать, но всегда были рядом, чтобы поднять. Вы верили в меня, когда я сама не верила. Благодаря вам я ощущаю, что моё сердце, много лет назад разорванное и разбросанное, сейчас вновь бьётся целиком. Ещё полгода назад я думала, что буду пустой амёбой навсегда, потому что врачи, которых папа находил, не помогали мне. А сегодня — хочу жить, примерно представлю, какое хочу иметь будущее и надеюсь, что мы и дальше будем держаться вместе. Хочу, чтобы вы могли сказать будущей мне: «Мы гордимся тобой», когда я стану той версией себя, которая приняла прошлое, научилась жить с ним и нашла то самое место под солнцем. В свой день рождения обязательно дам обещание уходящей мне, что справлюсь. Спасибо вам всем. За терпеливость, терпимость, за то, что были и, надеюсь, будете рядом. И, самое главное, за настоящее, а не медикаментозное, желание жить! Хочу быть похожей на тебя, Аня. Ты правда эталон для меня. И я уже в процессе. Скоро я тоже буду леди, которая может одним хуком слева отправить в нокаут. Вся компания остановилась около выхода и слушала порыв Фогель, после чего её обняла Адель, потом подтянулся Вильям, а потом и Аня с Гришей, пообещав Кате, что у неё обязательно получится бить с левой. Но обязательно оставаясь при этом леди. Если уж ей это было так важно. Но пришлось расступиться, когда Алексей нетерпеливо позвал дочь, опустив стекло в машине. Поняв, что за рулём Бахтияр, школьница уставилась напряжённым взглядом на Вагнера. Потому что это значило то, что им придётся разделиться, а ей предстоит вернуться в то место, которое с самого их переезда из Германии так и не стало настоящим домом. Вильям улыбнулся ей одними губами и кивнул, как будто бы говоря: «Иди, всё будет хорошо». И Катя пошла. Закрыла глаза, вздохнула, выдохнула. И развернулась в сторону машины, успев только попросить взять с ними Аду. Двоеглазова молча наблюдала за тем, как её лучшая подруга исчезла за тонированным стеклом, и покачала головой. — Я так волнуюсь за неё. А ещё, кажется, я буду возвращаться в город на такси. Теперь мы все в твою машину не поместимся. А по морозу идти столько до остановки не очень хочется. — Абсолютно солидарен. Все мы видели, как она отреагировала на появление отца. Ты не говорил, что у них всё настолько плохо, Гришань. — Лещинский тяжело вздохнул и кинул на брата взгляд, который оказался понятен только им. — Кстати, Стефани, спасибо. Было очень ощутимо, что с присутствием Фогеля Катя не сможет по-человечески порадоваться возвращению твоего сына. — Я знала об это, поэтому и попросила крестницу приехать с ними в аэропорт. — К слову: в такси поедем я и Мурад. Мы домой. У меня снова начинается мигрень, а всё твои шутки с восстановлением, идиот. Поэтому влезете. Давайте, завтра увидимся. А… Послезавтра. Мы с братом поедем выбирать подарки. — Равель согласился, покивал для вида и пошёл в другую от стоянки сторону, где они смогли бы вызывать такси. А оставшаяся команда расселась в Пежо и весело болтала всю дорогу обратно. Вильям делился впечатлениями от Парижа и в целом французского менталитета. И Аня всецело согласилась с одной его мыслью о том, что французы ведут себя иной раз, как неблагодарные неандертальцы, стоит только человеку, который не является носителем и только учится языку, допустить малейшую ошибку. Мол, к сожалению, такое часто встречается в её стране, и ей за это грустно. Но в целом впечатления у юриста были хорошими, поэтому тот высказал радость за то, что у него получилось кинуть семечко в сторону каникул Кати в Провансе.

***

Бахтияр осторожно остановился у забора, который вёл в дом, и всё внутри Фогель напряглось. Оказалось, что воспоминания слишком сильны. Она инстинктивно потрогала свою бровь, которая после снятия швов после Мигеля осталась рассечённой наполовину. И когда это заметил Лёша, он просто подошёл к дочери и, положив большую ладонь на спину, повёл к дверям. Мужчина ничего не говорил, не спрашивал, не ругал. Молча довёл, пропустил в коридор и только тогда убрал руку. А опешившая Катерина, в попытке сделать лицо попроще, чуть не ударилась головой об вешалку, но вовремя отошла и повесила на неё своё пальто. После чего разулась и обула, уже непривычные, красные тапочки-носки. Почему-то Фогель была уверена, что в этот вечер ей будет холодно без них. — Господин Алексей, добро пожаловать домой. Обед на столе. Пожалуйте в столовую. — Благодарю, Эмине. — Мужчина повесил свою верхнюю одежду на крючок и направился в сторону ванной, закатывая рукава. — Катерина, мой руки и садись за стол. — Как пожелаешь. — Слишком напряжённо сказала Катя, выйдя из состояния полного оцепенения. И чуть в состояние инфаркта не попала, когда в отражении зеркала появилась домоправительница. — Я в порядке, Эмине. Поверь мне, у него на лице было написано, что мне стоит готовиться к лекции. Но даже он больше не может меня порабощать, моё настроение теперь существует отдельно от него. Я просто приняла, что у меня нет отца, что никто не встанет на мою сторону. Мне… Всё равно. Послезавтра мне исполнится восемнадцать. Через полгода я закончу школу и буду свободна. Не осуждай меня. Ты не имеешь на это права. — Девочка моя, мне очень жаль, что тебе пришлось пережить то, что случилось. Я очень хочу верить, что ты правда в порядке. Я принесла тебе чистое полотенце. И знай, Катюша, что я буду на твоей стороне. Пока живая и пока твой отец хочет видеть меня в этом доме или любом другом. И мне отрадно слышать, что ты больше не будешь плакать из-за его холодности. И я не посмею тебя осуждать за это. Твои слова и чувства — полностью его ответственность. Это закономерный итог. — Спасибо, тётя. Ты растила меня эти шесть лет, почти семь, вместо матери, я благодарна тебе за всё. Приходи ко мне вечером, хочу чтобы ты как раньше расчесала мои волосы перед сном. Да и рука у меня пока ноет, боюсь, что может болеть. — Увидев, как у женщины засияли глаза, Фогель осознала, что не зря предложила. Ведь этот вечер — последний, когда они могут сделать нечто подобное. Завтра у будущей именинницы не будет времени. — Ух. Святая Дева Мария, дай мне сил пережить эту лекцию. Выдохнув напряжение, Катя приподняла голову, выражая тем самым уверенность в себе и своих действиях, и вошла в столовую. Пустую. Холодную. Одинокую даже тогда, когда в ней находилось два человека. Которые, казалось бы, были живыми, а вот пространство вокруг — нет. Но думать об этом у неё не было времени, поэтому Фогель спокойно опустилась на стул и взяла в руки приборы. Классика. Сейчас он будет намеренно медленно есть, поглядывая на меня, как на мусор, потом так же нарочито медленно вытрет рот и пальцы, и только тогда начнёт со своего идиотского «Катерина». Но на меня это больше не подействует, папа, твоя дочка выросла, когда объявился тот, кого ты не захотел наказать по заслугам сразу. Усмехнувшись в стакан с соком, Катя продолжила спокойно обедать, редкими взглядами награждая отца. Не получалось скрыть ликование от того, что Алексею очевидно не нравилось то, что его ребёнок больше не сжимался спустя минуту такого поведения и не откладывал приборы до момента, как пуп земли соизволил бы снизойти до разговора, после которого аппетит к Фогель так и не возвращался. Доев, она аккуратно сложила приборы на тарелку и откинулась на спинку стула, окончательно сосредотачивая всё своё внимание на отце. — Молчишь? Брось, отец. Я знаю, что ты там себе надумал целую лекцию. К примеру, как я посмела находиться в компании своего учителя не просто каждый день, а двадцать пять на восемь. Или о том, почему я не вернулась в этот пустой холодный дом, едва твой самолёт взлетел. Прошу тебя, у меня последние трое суток температура, я хочу отдохнуть. — Изменения в дочери очевидно поразили Фогеля, но тем не менее, он ощутил гордость за своего ребёнка. Катя впервые без истерики, слёз и соплей вошла с ним в конфронтацию. — А ещё меня болит рука, которую сломал Мигель. Не наказанный семь лет назад по заслугам. Который был свято уверен в собственной безнаказанности. Из-за тебя, папа. Спасибо тебе. Надеюсь, ты по заслугам хотя бы отблагодарить Григория Александровича сможешь, который мне жизнь спас, когда я уже потеряла сознание от удара головой об каменный пол. — Почему ты не сказала мне, что Шульц вернулся? Почему скрыла то, что он посмел угрожать тебе? Ты — Фогель. Где ты и где щенок этой мошки? — Прости, но я тебя перебила. Ты меня снова не слышишь, папа. Он это делал из-за тебя. Он вернулся и не захотел уезжать из моего лицея из-за тебя. Он чуть не убил меня окончательно из-за тебя. Зачем мне было тебе говорить? Чтобы что, чёрт возьми?! Чтобы ты в очередной раз сказал ему, какой он герой? Ты бы сделал хоть что-нибудь? Ударил бы пальцем о палец? Ответь себе на этот вопрос! И только потом смей разговаривать со мной в таком тоне и требовать от меня сказать тебе! Ты меня хоть раз защитил, поверил мне? Семь лет назад где ты был? Где был человек, который в день моего рождения клялся меня защищать? Где ты был, когда я кричала, когда он рвал меня? А тогда, когда я на перевозке в больнице рыдала, что я умираю и мне больно? Где был «папа», когда я столько лет страдала от кошмаров, когда в конечном счёте стала истеричным подростком, который шарахается от любого прикосновения и боится собственной тени? За это кто мне заплатит? За это кто-то мне вернёт? Ты вернёшь мне детство?! Вернёшь семь лет жизни, отнятой Шульцем и растоптанной окончательно именно по твоей вине? Или ты только требовать можешь, но при этом постоянно «Катерина». Ты хоть раз в жизни назвал меня дочкой? Хоть раз сказал мне, что любишь или гордишься? Напомнить тебе? Я всегда была не угодная, всегда тебе всё не нравилось. Ты никогда не интересовался, как я. Да о чем этот я? Каждый гребаный раз за мной в больницу приезжал Вильям. Вы с Эммой всегда относились ко мне, как к прислуге и чему-то должному. А я часто убиралась дома, готовила ужин и ждала вас. А потом ела в одиночестве и блевала. От слёз. Один спазм вызывал другой. А ты даже не видишь, что я умираю, папа. Что я уже выгляжу, как скелет. У меня недовес, я скоро начну в обмороки падать. А тебе всё равно. И всегда было. Теперь подумай ещё раз — почему же? Послезавтра — мой день. Я уже давно поняла, что отца у меня нет, но только попробуй испортить мне день рождения. И я стану для тебя главным позором. Клянусь всем тем, что я лелеяла к тебе, когда ещё верила, что однажды ты придёшь, обнимешь крепко-крепко и расскажешь, что был не прав. Ты был нужен мне ещё в начале этого учебного года. Но ты сам убил во мне человека, свою дочь, которая когда-то ждала тебя и любила. Теперь — нет. Потому что в моей жизни появились люди, из-за которых я захотела жить по-настоящему, а не из-за таблеток. И их отнять у меня ты не сможешь. Достаточно тех, кого ты покупал и выбрасывал, как только они становились для тебя неудобными. — Встав из-за стола, Фогель кинула салфетку на стол и развернулась к выходу, ощущая, как слёзы жгли глаза. — Ты больше не нужен мне. Я не буду удобной. И быстрыми шагами удалилась из столовой. Ей не хотелось слышать его крики, слушать отмазки тому, почему этот человек ни разу не поступил, как отец. Но слёзы слишком её душили, и тогда Фогель достала телефон и набрала лучшую подругу. И в который раз за шесть лет рыдала Адель, пока внутри всё не опустело, а слёзы не закончились, высыхая неприятными дорожками. И с той минуты Катя больше ни разу не ответила отцу, не спустилась. До самого дня рождения. Сбежав на вторые сутки к крёстной, где были люди, в руках которых она в очередной раз оживала на глазах.

***

Утро у новорождённой началось, как у человека, вскочившего по пожарной тревоге, когда у Вильяма в десятом часу заорал телефон. Сердце упало куда-то в пятки и на место решило вернуться только спустя двадцать минут. Когда Фогель поднялась из постели и осознала, что, кажется, спала в это время только она. Потому что крёстной не было, а голоса Ани и Вильяма доносились из кухни. — Доброе утро, ранние пташки. Пока ты не вернулся, Вил, здесь была тотальная тишина до одиннадцати минимум. Что ты сделал с Аней и крёстной? — Сонно спросила Катя, появившись в дверях. И зависла там, узрев эту парочку, пьющую кофе в обнимку, да ещё и из одной кружки. Вильяма. Которая в его отсутствие уже стала Ефремовой. — Так. Или мне приснился твой звонок и я ещё сплю, или я вижу лучший подарок на день рождения. Признавайтесь, что тут происходит. — Я же говорил тебе, что разбудил её. А ты мне «спит, как убитая, танком не поднимешь». — Пробормотал Вагнер, опуская лицо, чтобы не видеть ехидную усмешку Ани. — Да нет, не приснился. А что происходит? Ничего. Просто кофе пьём. — Идиота включить не получилось. Первое — кружка у вас одна на двоих. Второе — Аня полураздетая. Третье –вы пьёте кофе в обнимку, ещё детей делать начните прямо на барной стойке. Четвёртое — ты светишься, как начищенная лысина. Пятое — твою заинтересованность было видно уже давно. Мы с Гришей даже ставки делали. Соврёшь ещё раз — получишь в бочину. — Елейным голоском пропела Фогель, усаживаясь рядом с ними. — А где какао для меня? На самом деле я безумно счастлива за вас, ребята. Вы не представляете. — Сейчас я заварю, Катёнок. Я пыталась успокоить Бычка, чтобы он тебя не разбудил в твой день рождения. Но, на самом деле, всё равно тебя пришлось бы будить. Чтобы мы успели всё с твоим приготовлением. Да и своим. Через сорок минут Ада будет здесь. Стефани убежала в магазин, купит перекусить. Так что быстро просыпаемся и будем готовиться. — Да, я знаю. Ничего страшного. У меня будильник через десять минут должен был сработать. Буду премного благодарна за какао. Я до сих пор не верю, что отец ни разу тебе не позвонил, пока ты был дома, и не потребовал вернуть меня домой, когда ты ездил с ним в Талион, чтобы решить вопрос с организацией. Удивительно, что он вообще помнил про мой день рождения и начал подготовку заранее. Уже боюсь представить, как там всё будет украшено. Интересно, папа резко так с твоей помощью не вспомнил, что мои любимые цвета это жёлтый, чёрный и серебряный? А то мало ли, всё розовым окажется. — Закатив глаза, спросила Катя, скрывая за сарказмом настоящий страх того, что Фогель решил испортить ей настроение в день рождения. — Не смотри так на меня, Вильям. Не порть мне настроение. Ты знаешь, что я имею право так думать. Не осуждай меня даже в мыслях. У него были годы что-то исправить. Но нет. Так что во взрослую жизнь я буду входить без него. — И в мыслях не было, Ласточка. Я просто думаю, что он вроде действительно спрашивал у меня про цветовую гамму. Но не берусь утверждать, это было ещё до появления Мигеля. Сама понимаешь, после уже было не до такой информации в голове. Да и какая разница? Сегодня ты будешь главной звёздочкой вечера, а мы будем твоими прожекторами, помогающими сиять. Да, Аня? — Действительно. Катюш, ты слишком загружаешься из-за бесполезных вещей. Тебе вот-вот исполнится восемнадцать, тебе осталось полгода и ты будешь вольна делать, что пожелаешь. Так давай сегодня оттянемся, как можем? Тем более, сегодня всем гостям этого вечера придётся поднять с пола челюсти. Я же знаю, что ты в предвкушении готового подарка от меня. Поэтому вот, быстренько пей и пойдём потихоньку заниматься бабскими делами. Вильям, к счастью, увидит тебя уже только на месте. — Ефремова, пританцовывая, подала Кате чашку с её любимым напитком и потянулась, засмеявшись от звука хруста спины. — Ну… Старость не радость. — А молодость гадость, в принципе. Да, я знаю. Удачи тебе, Вил. Он издевается надо мной, работая даже в такой день. Ещё одно доказательство, что ему бизнес важнее собственной дочери. Встретимся в отеле. — Вагнер допил кофе и, нагнувшись к Ане, оставил поцелуй на губах, у Кати на лбу, как сделал перед своим вылетом во Францию, и уже через пару минут хлопнула дверь. — Рассказывай. Когда? — Вчера. Ты поехала домой, братья уехали, мы завезли Адель домой и вот, подъезжаем к подъезду, он отправляет Стеф вперёд нас, а меня аккуратно за руку тормозит. Я рассказывала тебе, чем закончилось однажды путешествие на Ягуаре, помнишь? Так вот. Твой кудрявый нянь меня поцеловал и выдохнул: «Не хочу, чтобы ты думала, будто та ночь приснилась тебе». Я, конечно, офигела. В общем, Вильям дал себе шанс. После твоего дня рождения и Нового года я полечу с ним в Прагу. Как-то так. Кстати, про ставки это правда? — Мхм. Кто бы мог подумать. Спасибо, Аня. Огромное спасибо за него. Ты сделала его живым обратно. Пусть у вас всё получится, вы оба заслужили как никто другой. — Фогель взяла руку подруги и крепко её сжала, ощущая, что хочется заплакать от сильной любви к этим двоим. — Не то чтобы прямо ставки, но однажды обсуждали, будет ли пара или Вильям не сможет. Всё-таки, я знаю его уже семь лет без малого, видела, что ты его очень зацепила. — Спасибо, маленькая. А что решила ты? — нерешительно поинтересовалась Фрикашина, сжав пальцы своей протеже. — Принять чувства непросто, если ты не уверена, просто дай себе время. Главное запомни, что Псина твой учитель — не навсегда. А всего на полгода ещё. Оглянуться не успеешь, как будем гулять на вашем с Адель выпускном. Поверь мне. Но я ни в коем случае не убеждаю тебя. — Я не знаю. Это невыносимо сложно для меня. Возможно, в момент я найду ответ для себя. Но пока я не уверена. Но я как минимум благодарна ему за то, что Гриша подыгрывает в моей игре в дурочку. Для меня это важно. Иначе я просто сбежала бы. Ну или он от меня. Он же не «животное, которое бросается на женщин, как на кусок мяса». — От Ани не ускользнула горечь, с которой Катерина припомнила слова её друга в первый день их знакомства. — Не хочу думать об этом в свой праздник. О, крёстная! Доброе утро! Появление Вагнер-старшей вновь вернуло девочке весёлое настроение и ощущение грядущего праздника. Ведь женщина принесла Фогель пирожные, которые она обожала — с творожной начинкой, и дала сразу весь пакет, пока та не допила какао окончательно. И стала первой, кто поздравил Катерину с днем рождения. Потому как лучше других знала, во сколько родилась её крестница. И смех полился рекой, стоило их женской компании пополниться Двоеглазовой. Особенно, когда Ефремова взяла всех девушек и привезла в салон красоты, который помогла в своё время открыть первой подруге из России. — Аня, дорогая, проходи! Как ты и просила, я освободила все три часа абсолютно. Здесь будете только вы трое. В комнате слева можете переодеться и будем приступать. — Девушка с розовым неоном на голове крепко обняла Аню, после чего немного отошла и поглядела на своих будущих клиенток. — Добро пожаловать, милые барышни. Меня зовут Влада, и сегодня я и мои девочки сделаем из вас настоящих звёзд вечера. Особенно Вас, наша дорогая именинница. Фогель от души поблагодарила новую знакомую за такой энтузиазм и пошла за Аней, которая бодрым шагом направилась в сторону указанной комнаты, где уже были вешалки с четырьмя разными платьями. Одно из которых было под чёрным мусорным мешком, как будто бы специально, чтобы Катя раньше времени не увидела, какое платье в итоге создала для неё Фрикашина. Которая, в свою очередь, подошла к длинному серебристому платью в пол, которое как будто переливалось, стоило попасть под прямой луч лампы, и сразу же переоделась. И у всех оставшихся отвисли челюсти. Потому что не каждый день они видели сверхзвуковое преображение из типичной пацанки в утончённую леди. — Девушки, переодеваемся, визажистам ещё работать, как и парикмахерам. Потом будем отсыпать друг другу комплименты. — Поторопив своих спутниц, Ефремова подошла к Фогель и подвела её к заветной вешалке, передавая прямо в руки. — Ну что, Катёнок, с днем рождения. Сегодня ты ещё моя маленькая протеже, а завтра — настоящая леди и красавица на подбор. Пусть этот мой подарок превратит тебя сегодня в Золушку, чей бал не кончится в полночь, потому что и фея, и крестная будут рядом с тобой. Фогель слезливо глянула на неё, удобнее перехватывая вешалку, и подошла к дивану, опускаясь на него. Уложив платье на колени, начала предельно осторожно снимать пакет. И действительно заплакала, когда в руках осталось только чёрное атласное платье в пол, открывающее правую ногу в разрезе, ключицы и всю левую руку, которое было с любовью и невероятной внимательностью оформлено чёрными стразами вдоль правого бока, как будто бы паутиной раскидываясь по всему платью, дополняя собой аккуратный рукав. И со всей бережностью Катя поднялась, скидывая с себя джинсы и свитер, попросив рукодельницу и швею помочь ей облачиться в этот шедевр. На это ушло ещё около пятнадцати минут, за которые и Ада переоделась в шикарное чёрное платье с ниспадающими рукавами, и Стефани прихорошилась в своём костюме, поправляя ремешок на талии, который удобно поддерживал и пиджак, и юбку, опуская вниз золотые тонкие цепи. — Святой Бонифаций… Аня, я не верю в это! Это… Да это же не я совсем. Куда ты меня спрятала? Тут девушка, очень красивая и элегантная. А ещё смелая и уверенная в себе. — Поражённо выдохнула Фогель, когда близкие помогли ей обуться и подвели к зеркалу в пол. — Боже праведный. Я не сплю, да? — Никуда. Я только скрыла твою худобу, подчеркнула достоинства и придала немного шарма самому платью. Но не вещь красит человека, а человек — вещь. И ты бесподобна в своём несовершенстве, а также чистоте и невинности. Ты затмишь всех сегодня. И будешь держать голову высоко-высоко, потому что твой день рождения вернёт тебя на публику, в свет. И поверь мне — им будет нечего сказать. — Тихо пояснила Фрикашина, придерживая протеже за плечи, чтобы та случайно не упала от шока. — Посмотри, как мы трое восхищаемся тобой. А теперь просто представь, какая будет реакция у наших мужчин. И держи эту мысль в голове, пока мы будем в руках моих девчонок. Пойдёмте. Шокированная, Катя молча последовала за девушками в зал, где аккуратно опустилась в предложенное кресло. В котором закрыла глаза и попросила просто сказать, когда её образ будет окончательно готов. И работа начала кипеть. Мастера громко переговаривались, обсуждая концепцию причёсок, в ходе чего только Адель, как Фогель поняла по голосу, пришла к другому варианту. И единственная мысль, за которую школьница смогла зацепиться — как на неё посмотрит Гриша в этот вечер. Потому что внутри неё росла огромная уверенность, что даже она сама в финальном исполнении узрит в себе девушку. Настоящую, живую. Как оказалось, даже милую в какой-то степени. Ей было важно его мнение, хотелось, чтобы именно его взгляд изменился, чтобы Лещинский посмотрел на неё с восторгом и трепетом. Так посмотрел, чтобы от одного взгляда изумрудных глаз внутри неё вновь ожили бабочки. Чтобы его реакция дала ей искомый «ответ». — Катя, просыпаемся, потому что мы закончили. Прошу Вас, теперь Вы можете оценить свой финальный образ. Мы подобрали и работали на основе информации, которую нам дала Аня, поэтому надеемся, что это действительно то, что нужно. — Когда последний человек отошёл от неё, Фогель буквально ощутила приток свежего воздуха и открыла глаза, улыбнувшись Владе. — Прошу. Разворачиваем? — Да. — Уверенно кивнула Катя и задохнулась, когда увидела себя в зеркале. Её волосы были оформлены в аккуратный пучок сзади, а спереди девушки решили выпустить не только чёлку, но и несколько свободных прядей красного цвета, которые гармонично были завиты и пролакированы, а дополняла образ лёгкая небольшая диадема из серебра. Лёгкий естественный макияж только подчеркнул карие глаза, а румяна придали коже больше живости. — Это… Невероятно. Влада, да это же просто шедевр! И как такая красивая девушка, которая должна быть уверена в себе, но не уверена, появится на публике? Да я же бояться буду не их, а не соответствовать такому шикарному образу. А ещё мне теперь нельзя плакать. — Поправочка: можно. Тушь водостойкая. А уверенности придают близкие, так что… Вперёд и с песнями, на красную дорожку своего праздника. Мы знаем, что Вы почти десять лет не выходили в люди, но сегодня это не то, чего вам стоить бояться. Тут уж стоит бояться, как бы за Ваше внимание никто не подрался. Удачи и, самое главное, здоровья. Надеюсь увидеть Вас в нашем салоне ещё раз. А тебе, Анька, спасибо за такой обалденный заказ! Мои девочки получили опыт, деньги, а вы — море приятных ощущений и, я надеюсь, будущих воспоминаний. — Обязательно придём, Дуся. Можно мы оставим вещи у тебя? Я завтра заеду заберу. Или пришлю вечером Луи? — Да, конечно. Только пусть подъедет до закрытия, если что. — Замётано. — Обменявшись улыбками, обе занялись своими делами. Ефремова посмотрела на время, и в тот момент ей пришло уведомление. — Вильям, Гриша и Мурад на месте. Поехали. Негоже главной виновнице опаздывать. Лучше прибудем заранее и ты узнаешь у отца программу, чтобы он не застал тебя врасплох в случае чего. — Аня права, Ласточка. В целом, главное не забывай, что рядом с тобой всегда будет находиться Адель, и что мы тоже всегда будем среди толпы. — Ты не одинока. Ты много лет не выходила, а я в принципе никогда, но я готова даже голая на битом стекле станцевать, лишь бы ты была счастлива и чувствовала нашу поддержку среди них всех. — Двоеглазова подошла к подруге и взяла её за руку, когда они оделись, и вывела на улицу, сразу же ощутив в мороз колготки. — Предлагаю поскорее садиться, если не хотим заработать цистит. Как только все расселись, Аня завела мотор, включила полный обогрев салона и выехала со стоянки в поток машин. Сумерки уже активно наступали на город, поэтому Ефремова всю дорогу до места назначения была всецело сосредоточена на дороге, мысленно благодаря каждую спутницу за то, что молчали. Потому что в условиях такой видимости и текучки машин её любой лишний звук просто раздражал бы. Но поездка завершилась удачно, когда Пежо без вопросов пропустили на стоянку. Где Катя чуть ли не сразу увидела знакомый ягуар и BMW Бахтияра. — Папа решил, что он президент, или что? — Фыркнула на это зрелище школьница, добавив, когда увидела, что на неё странно посмотрели: — Я вижу машину Вильяма и Бахтияра. А также ещё около пяти тонированных чёрных тачек. Не знаю как вы, а я уверена, что это нанятая охрана. Для того, чтобы защитить целый отель этого мало, не правда ли? Значит он боится за свою шкуру и, с большой долей вероятности, целый вечер будет окружён своими недоделанными секьюрити. — А, ты об этом. Поражает твоё внимание к таким мелочам, Ласточка. — Произнесла Адель, только после этого действительно обратив внимание на несколько совершенно одинаковых машин. — Но он ведь большая шишка, разве не логично, что он будет себя обкладывать охраной? — Почему-то в свой юбилей или Эммы, когда им по положению приходилось устраивать подобный цирк, он не нанимал такое количество человек, способных одним движением руки сломать шею. Ладно, какая мне разница. Мне просто нужно пережить первый поток гостей и их лицемерие, и тогда мы сможем вновь быть все вместе до конца вечера. А ещё я не вижу Вильяма. Он должен быть где-то возле нужного нам входа. — Зато я вижу. — Отозвалась Аня, аккуратно припарковывая свою красавицу на место, рядом с которым действительно оказался задний вход в отель. Где уже маячила высокая фигура Вагнера. — Ну что, с прибытием. Пойдём, я специально искала место поближе, чтобы мы не замёрзли, пока ищем вход. Завидев знакомую машину, юрист юркнул на улицу, а за ним показались Гриша и Мурад, которые в первую очередь разошлись и выбрали дам, предлагая им локоть. Гриша зарезервировал именинницу, Вильяму достались Аня и Стефани, а вот Мурад галантно протянул свою руку Адель. Вот так, стройными парочками, они вошли в тёмный коридор, по которому мужчины быстро провели дам и остановились в холле, на секунду ослепленные ярким освещением. Которое, тем не менее, открыло им прекрасный вид на безупречные наряды их спутниц. Лещинский развернулся к Кате и завис, без особого стеснения разглядывая тот шедевр, что всего за несколько недель создала малая. Слов, чтобы описать, насколько прекрасна стала для него Фогель, он просто не смог найти, только открыл несколько раз рот и сразу закрыл. Но ей, девочке, которая пыталась найти в себе значимый ответ, было достаточно. Она увидела то, о чем просила, уловила то безмерное восхищение, которое Лещинский не мог выразить. Осознала, что решилась. Сегодня Катя пообещала себе сделать безрассудную вещь. Всё равно на то, что скажут лицемеры, собранные здесь Алексеем, плевать, что скажет он сам. Да вообще на всё плевать, когда сердце вновь научилось биться из-за влюблённости. Даже на Гришу всё равно, если после этого дня рождения он смог бы возненавидеть её. — Катя, ты прекрасна! Тебе безумно идёт это платье. Малая, ты настоящий волшебник. Не могу поверить, что передо мной девушки, которые были со мной в аэропорту. Я… Да я даже описать своё восхищение вашими образами не могу! Надеюсь, со стороны мы не похожи на дворняжек, пускающих слюни. — Первый, кто вообще нашёлся, что сказать, был Мурад, который несколько раз обошёл девушек, с удивлением их рассматривая. — Хотя, уверен я, что именно так мы и выглядим. Вы такие эффектные! Поздравляю, девушки, все мужчины этого вечера будут у ваших ног. — Мурад, мальчик мой, ты разве не видишь, что от твоих комплиментов у Ласточки сейчас сердце остановится? — Посмеиваясь, поинтересовалась Вагнер, поглядывая на густо покрасневшую крестницу. — Я, конечно, понимаю, что это правда, но будет очень плохо, если ей плохо станет ещё до начала празднования. — Крёстная! — Взмолилась Фогель, закрывая лицо руками. — Прекрати. Спасибо, если честно, ваша поддержка очень мне помогает. Как только мы приехали — я начала ощущать себя более уверенно. Вильям, свет души моей, папа где? Мне нужно поговорить с ним. — Пойдём, я провожу. Гриша, покажи дамам комнату ожидания, где вы можете пока посидеть, или проведи сразу в зал, начало всё равно уже через сорок минут. Напиши мне, куда в итоге пойдёте и где остановитесь, чтобы мы знали. — Договорившись обо всём, Вагнер повёл дочь к отцу, на ходу выпытывая, зачем он ей понадобился. — Он не в настроении, что ты хотела узнать? — Брось, он вечно не в настроении. Мне нужно знать чёткую программу, чтобы его любимый парад лицемерия прошёл без казусов. Я не собираюсь плясать под его дудку всё совершеннолетие. Я предупреждала его, что произойдёт, если он попробует испортить мой день рождения. Вот и всё. — Ясно. Хочешь ещё больше поправить ему настроение? Жестоко. — Мечтаю. Но не мои проблемы, как оказалось, что у него ежедневное ПМС. Не знаю, откуда во мне столько злости и сарказма, но ничего не могу с собой поделать. Благодаря вам у меня на многое глаза открылись. Интересно, он не заставит меня улететь с ним, чтобы контролировать уже во Франции? Папа никогда такой перспективы с тобой не обсуждал? — Твоё состояние можно понять, на самом деле. Поверь мне, человеку с ещё более отвратительным папашей. Базовый итог его отношения. Нет, не говорил. Видимо, такой вариант развития событий не касается меня, чтобы говорить со мной. Или Лёша ещё не дошёл до такого уровня маразма. — Несколько раз свернув, поднявшись по лестнице и пройдя один поворот, Вагнер остановился возле тёмной двери и постучал. — Проходи. Я подожду тебя здесь. — Спасибо. — Когда ей позволили войти, Катя нажала на ручку и нырнула в кабинет. Где сидел Фогель и ещё какой-то неизвестный мужчина, примерно такого же возраста, что и Вильям. А рядом, кажется, его отец. — Если я помешала беседе, то могу выйти. — Катерина. — Все в кабинете уставились на неё, поражённо рассматривая. На несколько минут повисла удовлетворяющая её тишина. — Нет, ты не помешала. Мы закончили. Оставьте меня с дочерью наедине, пожалуйста. — Что ж, ты знаешь, что у всего есть цена, Фогель. Надеюсь, свою ты готов будешь заплатить. — Голос, которым заговорил старик, пустил по коже Катерины мурашки, как и мерзкий липкий взгляд мужчины, который не представился, но встал следом за стариком. — Очень приятно вновь видеть Вас в добром здравии, фрау Катерина. — Убирайтесь. Вас нет в списке приглашённых. И пусть твой сынок опустит взгляд с Кати. Иначе останется без глаз. — Смех, раздавшийся уже за пределами кабинета, опустил мурашки вниз по позвоничнику Фогель, силящейся понять, что происходит. Прикрыв глаза, она передёрнула плечами, вновь уставившись на отца. — Я пришла, чтобы узнать программу. То, что сперва я должна отстоять цирк лицемерности, улыбаясь всем твоим подхалимам, можешь не рассказывать — я помню про эту свою обязанность. Что дальше по твоему списку? — Смени тон. Не забывай, что я твой отец… — Ух ты! Когда дочери восемнадцать исполнилось, вспомнил, кто ты мне? Поздно, папочка. Хоть на цепь посади. Или кляп в рот засунь. Я тебе уже всё сказала — не отец ты мне. И никогда им не был. Когда я умирала и ты держал меня на руках по пути в больницу — тогда ещё был. Тогда у тебя был шанс всё исправить. Но ты просто делал хуже. Ты всё испортил. У нас с тобой контакта никогда не было и не будет. Я никогда не приду к тебе за помощью, если у меня случится что-то ужасное в жизни, ты последний человек в моей жизни, кому я расскажу о том, что мне больно или тяжело. Чужие люди стали мне семьёй. Да-да, папа, той самой, которой у меня никогда не было. — Чем больше Катя говорила, а Лёша молчал, наблюдая за ней с привычным ледяным безразличием, тем сильнее трескалась под её ногами земля, расширяя пропасть глубиной с сотни Марианских впадин, разделяющую Фогель и Фогеля. Тем сильнее она понимала, что человеку перед ней всё равно. Тотально безразлично. Он мнил себя Богом, которому собственный ребёнок должен в ноги кланяться только за своё рождение. –Твоё лицо, взгляд, мимика. Ты никогда его не менял. Холодное безразличие — вот, что ты всегда испытывал ко мне, Алексей Фогель. И я счастлива, что у меня открылись глаза. Повторяю — я не буду удобной. Я не хочу носить твою фамилию. Так что отдай всю свою чёртову компанию Вильяму. Или Бахтияру на худой конец. Мне от тебя нужны были внимание и любовь. Для нас, девушек, главная фигура в жизни — отцы. У меня её нет. Зато есть друзья, которые вытащили из задницы. — Что за выражения, Катерина? — поморщившись, спросил Алёша, всем своим видом показывая недовольство таким поведением. — Веди себя подобающе леди из высшего общества. Я и так согласился на присутствие девчонки-наркоманки. — Аха-ха-ха. Что-что, прости, я не расслышала. «Согласился»? Знаешь, отец, а ты и правда себя непонятно кем считаешь. Адель была бы в любом из вариантов будущего со мной в мой день рождения. Поверь мне, с этого дня — не ты делаешь одолжения, а я. Включая то, что я приехала сюда, хотя могла спокойно этого и не делать, у меня связи куда крупнее твоих, как видишь, одной Ани было бы достаточно, чтобы организовать день рождения, который хочу я, а не ты и твоё эго. — Лицо обожгло, а мир на несколько мгновений погас, пока Фогель осознавала, что её только что ударили по лицу. Приложив холодную ладонь к щеке, она повернулась к отцу и забилась в истерическом смешке от собственной победы. — Всё. Я добила тебя. У тебя нет аргументов, эту даму нечем крыть, а у меня есть и тузы. Ещё хоть один раз — и все твои секреты, всё, что ты скрывал или замял ради репутации, включая собственную дочь, которая теперь бракованный товар, выйдет наружу. Я ненавижу тебя. — Ты мне угрожать вздумала? — Катерина, которая уже в очередной раз направилась к двери, остановилась, и всё её существование охватило ликование: Алексей больше не смотрел на неё безразлично. Теперь у него раздувались ноздри, а глаза буквально горели гневом. — Ты… — Да, я. Ты абсолютно прав. А ещё «ты» уходит к друзьям до начала цирка. Ты не трогаешь меня в мой день рождения, а я в ответ не становлюсь твоим главным позором. Всё честно. Ты ведь понимаешь только такие отношения, да? — С досадой спросила Катя, понимая, что ответ она не получит. Поэтому просто вышла из кабинета и, хлопнув дверью, подошла к Вильяму. — По твоему лицу видно, что всё это было слышно даже здесь. Кто эти типы, которые были в его кабинете? Какой-то тупой ублюдок пялился на меня, как на кусок сала. Отец угрожал вырвать ему глаза. — К сожалению да, было. Но ничего страшного, кроме меня здесь всё равно никого не было. А на них — не обращай внимания. Неудачные партнёры Алексея. Старик, которого ты видела, связался с криминалами, обещал с три короба за счёт твоего отца, но в итоге его жену убили, сына покалечили — калека он, отсутствуют три пальца на левой руке — а он на три года присел, очевидно отмазался. Вот, судя по всему, недавно только вышел. Не грузись из-за этого лишний раз. — Мне в целом всё равно. Просто непривычно было слышать, как кто-то угрожал ему в моём присутствии. Обычно, кажется мне, угрозами раскидываться стараются без лишних свидетелей. Или они намекнули сразу и мне, что свидетели долго не живут? — Театрально приложив палец к губам, Фогель изобразила глубокие раздумья. — Ладно, это просто лирика. Что тебе Гриша сказал? — Шутница, конечно, от Бога. Они в комнате, так что пойдём. Кстати, из неё ты сможешь эффективно появится в начале. У нас есть ещё полчаса. Больше общаться с отцом тебе не надо, поэтому идём окончательно поднимать тебе настроение. На самом деле я уже всем предложил сбежать под шумок, когда все уже немного пригубят. Беседы все, в конечном счёте, всё равно сведутся к работе. У меня сегодня, завтра и послезавтра выходной. Так что можно. — Пошли. Виляя следом за Вагнером, Катя думала о том, во что превратились их отношения с отцом, и всё же ощущала боль и грусть от того, что получилось в итоге именно так. Поэтому врезалась в спину юриста, засмеявшись вместе с ним, когда они подошли к нужной двери. Где были те, ради кого хотелось жить и стараться стать лучше. Кому Фогель сказала, что всё хорошо, но программу узнать она так и не смогла. Где станцевала первые два танца в свой день рождения. И где Лещинский подарил ей то, что всегда будет с ней. — Я долго думал об этом. И мне помогла малая, узнав размер. Потому что, зная твои худые пальчики, проще простого было промахнуться. — Сообщил историк, пока Катерина доставала из золотой бархатной коробочки подарок. — Дай мне. Имею право надеть мой подарок самостоятельно. — Гриша… Это так прекрасно! Где ты его такое достал? — выдохнула, поднимая левую руку, Фогель, рассматривая очевидно серебряное кольцо. — Да бога ради, я же не отбираю. — У меня и Вильяма тоже кое-что есть для тебя, так сказать, для полного набора, — вмешался Мурад, когда у именинницы прошёл первый акт любви и благодарности за чудесный подарок. Подошёл к ней поближе и попросил руку, на которой спустя несколько минут был браслет с такой же тематикой ангельских крыльев, красиво переливаясь на свету. Идеально «обнимая» тонкое запястье. — Когда мы ездили выбирать, подумали, что это будет чудесно — собрать для тебя коллекцию с похожими идеями, но, тем не менее, разную от всех нас. — Вы с ума посходили? Вы хотите, чтобы я прямо сейчас заплакала? — Спросила Катя, ощущая, что влага уже около глаз гуляет, когда приблизила к лицу свою руку, внимательно рассматривая украшения, с большой бережностью прикасаясь к ним кончиками пальцев. — Вильям, мне уже страшно. Я же правда буду плакать. — Тебе нельзя, Ласточка. Ты будешь на панду похожа. — Усмехнулся Вагнер, шагнув к ней за спину, чтобы уже в следующую секунду Фогель ощутила прохладное прикосновение к надгрудинной ямке и осознала, что это подвеска. — Что-то ещё более похожее найти я не смог, а на заказ это было бы чрезвычайно долго, но сейчас я понимаю, что это всё сошлось очень гармонично между собой. Мама, у тебя было зеркальце? Дай пожалуйста. — Ох, Вильям, секунду. — Стефани похлопала по карманам, закатила глаза и подошла к сумочке, оставленной на комоде. — Держи, моя взрослая принцесса. Мы-то об этом знали и помогали выбирать. Ты безумно красива. Свой подарок я тебе уже отдала, пусть ролики радуют тебя ещё с лет десять хотя бы, и я буду счастлива. Ещё около пяти минут ушло на то, чтобы обнять и долго держать всех троих мужчин, которые сжали её в кольцо, но апогеем слёз стал подарок от Ады. Услышав, что упаковку можно безжалостно порвать, Катя так и сделала, наткнувшись на чёрную блестящую коробку, внутри которой оказался альбом. Сделанный полностью своими руками. С фотографией с первой линейки Катерины и Двоеглазовой в лицее. Там была их полная история, фотографии, мотивационные цитаты и рисунки, на каждой странице была душа. И тогда Катя села на диван и заплакала, прижав к лицу этот альбом с надписью: «Мы. Вместе с первого дня в лицее и до конца». И в итоге плакала и смеялась одновременно, потому что Равель сразу же подал влажные салфетки и чуть не рухнул от «магии»: ресницы не уплыли. Но, к сожалению, времени у них осталось только на то, чтобы Катя немного успокоилась, и пришлось уходить вниз, в торжественный зал, а её оставить наедине с собой. Вильям ушёл, чтобы проводить их, а Фогель размеренно отправилась к балкону, двери с которого вели прямиком к лестнице, по которой она спустится к отцу. Она подошла к дверям, которые огораживали её от толпы лицемеров и той заветной фразы, ради которой в этот её день рождения собрались почти все высокопоставленные лица в бизнесе отца, да и не только его. Ещё раз сделала вдох-выдох и распахнула дверь. Теперь и Катерина вступила в игру, в театр лицемеров, прячущих своё настоящее «Я» за неисчисляемым количеством масок. И маска для юной госпожи — напускная горделивость, небрежность к другим, словно они просто пыль, знание себе цены. При появлении именинницы толпа затихла, обращая все взоры к красивой высокой девушке, которая была как из-под иголочки, с гордо поднятой головой, направленным только прямо взглядом и сдержанной улыбкой. Эта её улыбка бесила многих присутствующих в банкетном зале, как и размеренный стук каблуков по плиточному полу. Фогель это было прекрасно известно, именно поэтому, будучи вынужденной терпеть эту пытку, этот цирк, она не упускала возможности бесить невинными жестами того, кого это злило. Отец смотрел на своё чадо с привычным безразличием. Которое в конечном счёте отразилось и на лице его дочери. Которая нашла взглядом всех своих близких и слегка улыбнулась им. — Но совершеннолетие моей дочери не единственный повод для того, чтобы собраться сегодня здесь. — Алексей выдержал ненужную театральную паузу и продолжил: — В этот день и минуту я объявляю Екатерину Алексеевну главной наследницей корпорации «Schwarze Linse» и дарю ей первые сорок процентов акций. Зал взорвался овациями, тогда как шокированные Вильям и Катерина переглянулись, понимая друг друга с полувзгляда — Фогель провернул это без её согласия и обсуждения с Вагнером. Попытался этим привязать дочь к себе. И знал, что по их уговору, Катя не сможет поднять скандал по этому поводу. Потому что это будет неподобающим поведением для девушки из высшего общества. Пришлось прикусить язык, не скрывая отвращения к такому ходу Лёши, и как можно скорее спуститься в центр цирковой арены, к бесплатным клоунам и лицемерам, около полутора часов принимая поздравления и улыбаясь. Спустя такое количество времени Фогель поймала себя на мысли, что у неё рот уже болит. Но спасение пришло, откуда не ждали. Наконец вмешались музыканты, объявившие фуршет открытым, а первый танец — обязательным. В очередной раз именинница скрипнула зубами и подошла к отцу, на автопилоте положив руки в исходные позиции. Гриша ощутил, что всё его тело напряжено от одного вида отца Кати, когда он так смотрел на неё. И его бесило, что все делали вид, будто не столкнулись льды Арктики, не разнеслось по помещению ощущение, как будто кто-то распахнул десятки панорамных окон в сильную стужу, едва первая пара этого вечера двинулась в такт музыке. Хотелось кричать, спрашивать у каждого — ну неужели не видно? Но он как никто знал, чего стоят такие «партнёры». Особенно те, кто имел в сравнении с бизнесом Фогеля мизерное состояние и кому было выгодно подстраиваться под него, соглашаясь со всем и не замечая ничего. Поэтому, когда первый танец закончился, Лещинский ринулся вперёд и буквально за несколько секунд до другого человека успел получить в награду второй танец. — Всё хорошо, Воробушек. Мы с тобой. Поверь мне, после меня здесь будет либо Вильям, либо мой брат. Кто быстрее отделается от назойливых вопросов или непонятливых дамочек. — Тихо произнёс историк, с готовностью отдавая право вести своему танцующему птенчику. А потом заметил, что Мурад выполнял свою роль кавалера, поэтому подошёл к Двоеглазовой, вокруг которой коршунами вились дамочки, явно желающие ей рассказать, как та должна выглядеть. — Повезло Адель, мой брат увёл её от нападок. Было бы весело посмотреть на рожи этих фифочек, когда твоя подруга рассказала бы им, кто есть кто. Помнится мне, она за словом в карман не полезет. — Спасибо, я знаю. Просто стало мерзко от такого хода отца. Он явно не понимает всю серьёзность ситуации с комиссией. Именно они будут решать мою дееспособность. Только потому что я с двенадцати лет на учёте. Я уверена, что всё будет хорошо, потому что я очевидно понимаю свои действия и могу нести за них ответственность. Но тем не менее. В любом случае я не собираюсь подписывать документы на владение акциями. Он не сможет так меня привязать и на цепь около себя посадить. Я говорила ему, что оно мне не надо, пусть Вильяму отдаёт. Нет же — рогом упёрся. Не будь то Алексей Фогель. Если я захочу, то приму акции и смещу его из кресла, передам всё Вильяму и пусть он руководит. Хотя бы потому, что его очевидно напрягает тот факт, что Аня — дочь очень богатого человека. А он заслужил больше, чем я. Да и умеет это всё. Я, если честно, захотела поступить в мед, как крёстная. — Совсем зажато поделилась Катерина, успешно избежав столкновения с другой парой. — Как думаешь? — Прекрасно тебя понимаю. Мы догадались по тому, как вы с ним уставились друг на друга. А что касается в целом этого бизнеса… То решать в любом случае только тебе. Ты можешь и подписать эти документы, и передать эти же акции Быку. Но, зная его, Вагнер может встать в позу и отказаться «забирать твою долю». Думаю, сейчас он чересчур правильный. Но если Аня сможет его изменить, то провернуть такое действительно будет возможно. А думаю я, что это очень хорошо. ЕГЭ ты сдашь без каких-либо проблем, а поступить можешь куда угодно. Я полностью поддерживаю тебя. Если интересно — пообщайся с Мурадом, он тебе много расскажет из обучения на врача. Единственное и самое главное, что ты должна понимать — на врача у тебя уйдёт треть жизни. — Увидев в глазах спутницы необъятную решимость, Гриша кивнул и улыбнулся. — Тогда полный вперёд. Я помогу тебе с подготовкой более предметной. Музыка закончилась, Фогель присела в шуточном реверансе и посмотрела на Лещинского. Другими, горящими глазами, которые отражали в себе целую Вселенную. И план полностью созрел сам по себе. Она призрачно улыбнулась ему и исчезла в толпе. Единственный талант, который выработался из-за её приступов — умение сливаться с любой толпой, даже если из неё хотели сделать Приму. Живые музыканты стали для неё спасением, помощниками в своеобразном преступлении. Они невольно стали массовкой её звёздного часа. Им понадобилось несколько минут, чтобы освободить сцену и дать пространство, чтобы Катя могла сесть за рояль. Ещё около пяти, чтобы свет был приглушен для акцента на ней. Ей не было страшно, когда ноги провели по сцене, когда её тонкая фигура оказалась за инструментом. Не страшно, когда первые ноты разнеслись по резко затихшему залу, а ещё более приглушённый свет упал на неё. Прима знала — ещё не время. Дамоклов меч должен упасть несколько позже. А сейчас у неё есть шанс открыться себе в новом свете, окончательно принять и выпустить осознание в мир. Поэтому тонкие пальцы полетели над клавишами, а её голос, обнажающий душу — над головами гостей.

Мне нужно немного времени. Немного времени, чтобы всё обдумать.

Первая на знакомый голос откликнулась Ефремова. Она практически сразу осознала, что происходит, и поэтому начала пробираться к сцене. Аня как никто понимала, что их птенчику в этой игре нужны не только зрители, но и немая поддержка от серой массы. От неприглядной массовки. И дать её должны были именно они — близкие.

Вдруг это будет нужно, когда я стану старше. Сейчас я должна взобраться на эту гору.

Стефани и Вильям протиснулись в первый ряд, доставая телефоны, чтобы включить фонарики, поднимая гаджеты в знак поддержки. Через несколько минут к ним смогла протиснуться Аня, обнимая Вильяма за торс, шепнув, что, возможно, после этого вечера кто-то ещё «состоится», после чего заметила, что вся молодёжь тоже покачивалась с фонариками. И даже те самые музыканты, улыбаясь, качались.

Словно вся тяжесть мира на моих плечах. Сквозь тучи я вижу любви свет. Он согревает меня, когда в моей жизни появляется холод.

Адель стояла практически с самого начала в другом конце сцены, ощущая, что по щекам текли слёзы. Её первый опыт чуть не стоил ей жизни, как и лучшей подруге. И вот, кажется, до струн души Двоеглазовой дошёл смысл. Катя обнажила душу для близких людей. Краем глаза она заметила вторую главную роль в этом немом театре двух актёров. Он стоял в центре толпы, обескураженный. А рядом, словно поддержка и голос чувств — младший брат.

В моей жизни были страдание и боль. Я не знаю — хватит ли у меня сил снова. Не могу остановиться сейчас, я слишком долго путешествовала. Чтобы изменить эту одинокую жизнь.

Когда прозвучала первая высокая нота, Гриша едва не сел прямо посреди толпы. Внутри его души всё отзывалось на её голос, рушилось и выстраивалось заново. Там всё стремительно приобретало яркие цвета и смысл. Там стремительно распускались цветы и взмывали над выросшими полями бабочки. И дыхание застряло в лёгких, когда Фогель открыла глаза и повернула голову в сторону толпы. Казалось, что никто, кроме него, не видел слёзы, что блестели в прекрасных янтарных глазах. Но Лещинский изнутри ощущал, что все последующее предназначено только ему. Он — Муза его любви за роялем.

Я хочу знать, что такое любовь. Я хочу, чтобы ты показал мне это. Я хочу почувствовать, что такое любовь. Я знаю, что ты можешь показать мне.

Голос в некоторые моменты дрожал, но Фогель упрямо продолжала. Даже тогда, когда первые слёзы уже начали падать на чёрно-белые клавиши. Она знала — Гриша видит их. Слышит, что именно поёт ему её душа. Она знала, что Потёмкин прекрасно знал английский. И её сердце рвалось на части, когда перед глазами летели обрывки их жизней, которые смогли пересечься в неожиданной точке. Первый урок. Обморок. Разговор в кофейне, которая оказалась имуществом Ани. Наркоманка. Синдром отмены. Первая совместная поездка. Первая ночёвка вместе. Переезд к нему. Объявление Мигеля. Страх. Поддержка. Вываленная непосильная правда. Сближение. Забота. Конференция. Первый детский поцелуй.

Я собираюсь сделать небольшой перерыв. Небольшой перерыв, чтобы оглядеться вокруг себя. Мне больше негде скрываться — похоже, в конце концов любовь нашла меня.

И боль окончательно влезла средь рёбер, когда Фогель вспомнила его фразу в первый день знакомства: «Девочки, куда вы, собственно, лезете? Ой-ой-ой, я не интересуюсь детьми. Поэтому, как бы вы ни пытались, ответ будет нет, либо его вообще не будет. Сесть в места не столь отдалённые в мои планы на жизнь не входит, да и, тем более, я не животное, чтобы бросаться на женщин, как на кусок мяса». Но свой крик души, главное признание в жизни Катерина завершила достойно. Когда последняя нота перестала звучать, Фогель, наконец, оторвала взгляд от Григория Александровича, чьи глаза тоже уже были мокрыми, и поднялась на дрожащих ногах. Аккуратно обойдя скамейку, именинница поклонилась, сжав одну руку другой. И дёрнулась назад, когда уши заложило от неожиданно громких оваций. Смотрела обезумевшими мокрыми глазами на близких ей людей по очереди, пока не заметила Адель, стоящую около одного из спусков с импровизированной сцены, раскрывшей руки. Как будто бы звала: «Иди сюда, я рядом, ты в безопасности». И Катя бросилась туда. Быстрыми шагами, словно настоящий воробей, летела через несколько других инструментов, и, сбежав по ступенькам, нырнула в родные объятия, с трудом сдерживая рыдания. — Ты просто безумная. Это было сногсшибательно. Я так плакала, когда ты была там. Поверь мне, до всех нас долетел твой посыл, и до адресата тоже. Его брат тоже приобнимает его. Ты справилась. Ты превзошла саму себя. Сегодня, кажется, родилась новая ты. — Прошептала Адель, поглаживая спину подруги, но спустя несколько минут отстранилась и вытерла с лица Кати слёзы. — Он ищет тебя, ты готова? Тогда беги вон в ту дверь слева, она выведет тебя в вестибюль. Там беги прямо, до гардероба, потом будет поворот направо и ты упрёшься в женский туалет. Возвращайся, когда будешь готова. Фогель повернулась в ту сторону, которую ей указали, и заметила, что совсем рядом действительно была дверь. С безграничной любовью посмотрев на лучшую подругу, Катя взяла подол платья в руки и ринулась вон из торжественного зала, ощущая только сердце, бьющееся раненной птицей об рёбра. Едва небольшой коридор вывел её к гардеробу, и в лёгкие начал поступать кислород. Свежий морозный воздух, который тянуло по полу из не очень хорошо запертых дверей в отель. Прошмыгнув мимо одного из секьюрити отца в указанную дамскую комнату, Катя сразу подошла к раковинам и посмотрела на себя в зеркало. Розовый нос, мокрые глаза, полные гордости и тоски одновременно. Безумный вид, как будто за ней гналась целая стая волков. Около десяти минут ушло, чтобы хорошенько умыться. Тени конечно, с лица исчезли, как и румяна, но природные были как нельзя лучше. Зато тушь действительно выдержала даже такое количество воды. — Давай. Ты уже сделала это. Бегать от него даже после такого шага — инфантилизм чистой воды. Ты знала, что он тебя не любит, что ты в его глазах ребёнок. Эти чувства пройдут. Они же первые. Ты прочитала, что они быстро проходят. Давай. — Выдохнув, Фогель открыла дверь и едва обратно не запрыгнула, вцепившись в дверную ручку. Тот самый мужчина из кабинета отца, только в форме. Нанятой охраны. — Кто Вы? Кажется, отец указал Вам на дверь, Вас не было в списке приглашённых на мой день рождения. — Как же он не позаботился о воспитании моей будущей жены. — Противный скрипучий голос куряги заставил Катерину сто раз пожалеть о том, что она вообще вышла без сопровождения. Однако, засунув руку в невидимый карман, она нащупала ключи от машины Вильяма, которые он попросил охранять, потому что был не уверен в том, сколько карманы в его костюме продержаться целыми. — О, маленькая истеричная птичка, судя по твоему лицу Лёша до сих пор не сказал тебе. Три года назад наши отцы договорились о свадьбе для укрепления связей. Мы станем частью твоего бизнеса, ты будешь управлять нами, имея акции. — А ты, считая себя самым умным, бандит мамкин, в конечном счёте якобы сможешь меня обвести, заберёшь все мои акции себе, а потом ещё папу грохнешь и приберёшь к рукам мою империю? Брось. Это слишком прозрачно. И, поверь мне, вся компания «Чёрный объектив» со всех сторон уже давно защищена от подобного дерьма. И я не лыком шита. У меня было почти десятилетие для того, чтобы изучать бизнес отца изнутри. — Поняв, ради чего этот спектакль, Фогель осмелела, чем сбила с толку будущего «мужа». — Придумай сказку чуть оригинальнее, ради Бога. Ты думал, я тебе сходу верить буду? Я никому не верю. Кроме очень узкого круга людей. — Нет, жёнушка. Я прекрасно знал, что ты не поверишь мне. Поэтому я принёс тебе кое-что, доказывающее твою продажу в брак со мной. — Мурашки забегали по её коже, а плохое предчувствие основательно поднялось до самой глотки. И проглотить его не получалось. Особенно, когда этот человек перед ней развернул какую-то бумагу и протянул, очевидно уверенный в своей правоте. — Вот, изучи это. Свадьба произойдёт через месяц. Хотел познакомиться. Я — Фридрих. Доброй ночи и с днём рождения. Фогель ошеломленно смотрела, как он удалялся, сдёргивая с себя маленький пиджак и порванный наушник для связи охраны между собой. Прошло ещё около двух минут с момента, как дверь хлопнула, и только тогда Катя дрожащими руками раскрыла бумагу и начала читать. И в тот момент извергся Везувий. Лава из боли, из истерического желания орать и крушить всё вокруг, из уходящей земли из-под ног, ринулась по всей душе, по всему разуму и чувствам, смывая в агонии всё, что раньше казалось значимым, важным, окончательно сжигая собой маленькую девочку, которая любила отца. В отключившемся мозге коротило, каждый нерв был напряжен, всё тело сотрясало от гнева и разочарования, пока она бежала обратно в зал. К нему. К человеку, который ни разу не защитил. Требовал рассказать об ожившем кошмаре. А на самом деле тысячу дней назад безжалостно продал. Тогда, когда она умирала во всех смыслах этого слова. Пока из последних сил, на таблетках, цеплялась за своё жалкое существование. Продал. Как свинью на убой. Лишь бы в очередной раз поиметь выгоду ради бизнеса. За её счёт. — Папа! — Громко кричала Катя, влетев в банкетный зал обратно. На её крики обернулся Мурад, Стеф и Аня, которые общались между собой. Равель сразу достал телефон и что-то напечатал. — Папа! Вильям! Глаза уже жгло от слёз, но она держалась. Фогель игнорировал призыв дочери обратить на неё внимание. Кто-то сказал, что они с Вильямом скрылись наверху, что-то пошло не так, чтобы решить возникший вопрос. И тогда Катя снова посмотрела в бумагу. Шальная догадка мельком проскочила в голове. И выбила весь кислород из лёгких. Она не ошиблась. Он знал. В бумаге стояла его подпись. Размашистая, уверенная подпись Вагнера. Настолько чёткая, как будто чернила нанесли буквально вчера, а не три года назад. Боль пронзила всё существо. Дышать стало нечем, как от приступа. И Фогель сжала платье на грудной клетке, которая отказывалась подниматься. И одним взмахом руки велела им всем не приближаться к ней. А потом увидела Вильяма. Он быстрыми шагами направлялся вниз по лестнице. — Катя, ты чего кипишь подняла? Нам сказали, что ты кричишь и требуешь меня или отца. Что случилось? — Спокойная походка, идеальная осанка, монолитное спокойствие, пока он не заметил, насколько Фогель шатало и трясло. — Катя… — Ты… Я так тебя ненавижу, черт возьми! Не смей приближаться ко мне! — Из глаз хлынули слёзы, обжигая своей температурой, и Катя отшатнулась назад, сжав договор в руке, ощущая, что вот-вот может сломать свои пальцы. — Ты знал… Годами знал, что он хочет и уже подписал договор, чтобы продать меня! Знал! И молчал, Вильям. За сколько?! — Чт… — За сколько вы меня продали, ну же, Вил, тут твоя подпись, ты же был, когда они договорились, за сколько, я тебя спрашиваю, он меня продал? — Вот он — тот необъятный гнев, та взрывоопасная атмосфера вокруг Кати, когда её мир рушится снова. Предательство, такой силы удар в спину, что Катя уже знала — она проиграла этой боли. Заведомо сдалась и легла в лаву по своей воле. — Молчишь?! Тогда слушай меня внимательно. Я ненавижу тебя. Больше всех людей на земле — ненавижу. Настолько сильно, насколько можно ненавидеть предателей! Я считала тебя семьёй. И вот, что получила взамен. Ты годами не доверял мне, а теперь я узнаю об этом! Не смей подходить ко мне. Я вас ненавижу. Обоих. До такой степени, что мне тошно находиться здесь. Тошно! Я ещё несколько дней назад говорила Грише, какой ты прекрасный друг, что это бред! Что я узнала бы вот об этом! Но нет. Ты выбрал молчание. Тогда, когда я, возможно, доверяла тебе сильнее всего. И она начала пятиться назад. В глазах — неверие, гнев, пылающий синим пламенем, пустота, боль. Всё то, что было в ней, когда все они видели в самом начале её приступы, когда школьница лежала на кровати Гриши с расшибленным лицом. И та самая истеричная болезненная усмешка. Практически у самого выхода, засунув руку в карман, девочка достала ключи. От чёрного, как смерть, Ягуара. Вильям бросился следом за ласточкой, когда она сорвалась с места. Он видел, что Катя схватила с подноса официанта два бокала какого-то крепкого напитка, и оба полетели в его сторону. Пустые. Но у неё было преимущество перед ним. На её пути практически не было людей. И туфли свои Катя бросила рядом с гардеробом. Он опоздал. — Моника, ключи! Вся охрана — за мной! Немедленно сесть на хвост Ягуара. Вы знаете мои номера. Вперёд! — вернувшись в зал, Вагнер быстро раздал команды и кинулся к секретарше Фогеля за ключами от запасной машины, числящейся на компании. А потом подошёл к Адель, чтобы оправдаться: — Эта бумага не имеет никакого значения. Это случилось незадолго до того, как стало известно, что оба этих мудака бандиты. Лёша сразу же разорвал все договорённости и посадил старика. Сегодня они угрожали Фогелю. Я верну её. Обещаю вам. Я всё исправлю. — У тебя была тысяча дней, чтобы это исправить. Ты больше никогда не сможешь её вернуть, Вильям. Даже я знаю, что Катя не даёт права на ошибку, когда эта ошибка — настоящее предательство, — покачал головой Гриша, предпринимая попытку дозвониться до Екатерины. — Лучше не трать время. Вагнер выругался и уже через несколько минут сидел в резервной машине, открыв на телефоне трекер. Когда он покупал Ягуар, ему предложили установить чип слежения, чтобы в любой момент после угона её можно было быстро найти. И наконец перед глазами замаячила красная точка. И тогда он сорвался места, взвизгнув шинами. Руки тряслись, к горлу подкатывал ком, и единственное, что просил Вильям у Бога, впервые искренне со дня смерти дочери, чтобы хотя бы в этот раз он успел. Ещё один крест он не выдержит. — Пожалуйста. Ласточка, я знаю, что виноват. Но я правда хочу всё исправить. Обещаю, я сделаю всё, чтобы это изменить, только не умирай, ты сильная. Ты умеешь водить, я научил тебя всем правилам. Ты даже мотоциклом смогла управлять. Дождись меня. Я перехвачу тебя. — Бормотал себе под нос юрист, не сводя глаз с пульсирующей точки. Кошки-мышки происходили в черте города, и Вильям слишком поздно осознал, что Катя просто не могла понять, как выехать на скоростную трассу. И тогда он, нарушая все мыслимые и немыслимые правила движения, рванул к объездной дороге. Сердце бешено колотилось в груди, когда он ехал под Фогель, мысленно уже умоляя, чтобы с ней всё было хорошо. Особенно, когда стало ясно, что его бывшая подопечная летела выше ста и не могла удержаться в своей полосе, то и дело вылетая на двойную сплошную. Вагнер на секунду отвлёкся, чтобы проверить трекер на расстояние между ними, когда всё внутри оборвалось. Как рвётся страховка у альпинистов, когда в его ушах начал звучать пронзительный предсмертный крик. А ноздри и горло начал забивать запах гари. Стремительной. А затем смех. Детский. Невинный. Чертовски знакомый. И целая стая ворон, чья песня разнеслась погребальной мелодией над всем лесом, который был вероломно потревожен в ночи.