Глава 31

Туда-сюда бегали бугаи из нанятой Фогелем охраны, со второго этажа доносились крики и приказы, транслируемые через рации по всему пространству. Хаос, неожиданно обрушившийся на голову, буквально выбивал почву из-под ног. Гриша метался из угла в угол, вцепившись в волосы, которые уже давным-давно распались из хвоста на макушке из-за постоянного вмешательства пальцев. В ушах звенело, а желудок с каждой минутой всё больше планировал покинуть своё место. Историка тошнило и шатало, но он упорно отталкивал близких, то и дело порываясь сесть в машину малой и поехать искать. Трубка Кати уже через пять минут после сцены, которая довела до слёз Стефани, которая оказалась теперь между льдом и пламенем жгучей ненависти, была абонент не абонент. И в конечном итоге Лещинский швырнул телефон в сугроб, когда в очередной раз на том конце прозвучало: «Здравствуйте. Это автоответчик. Вы можете оставить сообщение». Не мог он его оставить. Потому что он вновь ощущал, что случится что-то плохое. Он вспомнил, как ощущал что-то подобное, когда появился Мигель. И незадолго до её дня рождения. И когда пришло осознание, Гриша резко затормозил и истерически бросился обратно на улицу, чтобы найти гребаный телефон. В минус семнадцать, в Питере, где зима никогда не была щадящей, историк бросился в снег прямо так, как был: в чёрном костюме, пиджак от которого остался в руках Мурада ещё с момента, когда произошло крушение всех принципов, которые Гриша послал нахуй, всех его убеждений, которые заставляли его лгать в глаза единственной девушке, которая смогла поколебить десятилетние принципы, с закатанными рукавами рубашки, в лёгких туфлях, чтобы не умереть от жары внутри здания. И остервенело грёб снег, не обращая внимания на то, как сильно колотило всё тело. Он просто знал, что она умирала. В те самые минуты, когда Гриша сидел в сугробе, пытаясь найти телефон, его Любовь умирала. – Брат, что ты делаешь? Гриша, мать твою, посмотри на меня! Что ты ищешь? Что ты бросил? – Мурад уже давно выкинул ненужный пиджак где-то в торжественном зале, и теперь сидел перед братом на корточках, безуспешно пытаясь остановить его, понимая по багровым рукам, что если не сделает что-то с этим, его брат имеет все шансы лишиться работоспособности кистей от обморожения. – Эй, придурок, прекрати. Ты не один. Объясни, наконец, что ты за хуйню творишь. Инвалидом стать захотел? Перчатки бы хоть надел. – Иди к чёрту, Мурад. Она умирает, понимаешь?! Почему я выкинул этот гребаный телефон? Она умирает... Я точно знаю. – Признание брата заставило Равеля застыть, безуспешно пытаясь осознать, что Гриша только что сказал. – Я должен был найти её раньше. Должен был спросить у Адель. Ты ведь видел, что она обнимала её. А теперь потеряю девушку, которую люблю. – Хватит! – Мурад залез следом за братом в сугроб и резко дёрнул за плечи вверх, насильно удерживая. Развернул, крепко врезавшись своим лбом в его, и серьёзно уставился в потухшие зелёные глаза. – Я понимаю – ты любишь эту девочку. Ты знаешь, что произошло что-то плохое. Но она не умирает. Ты не потеряешь её. Я не знаю, насколько сильная интуиция у влюблённого человека, но она будет жить. Хватит с неё смертей. Пошли. Там уже должны были узнать хоть что-нибудь. Ты не можешь ей помочь. Наша задача дождаться новостей. Стоило обоим зайти обратно, и пространство прорезал истерический крик Адель. Братья переглянулись и бросились назад в зал, едва не сбив с пути следования Фогеля и его охрану. Лещинский выругался, не подбирая выражений, толкнул отца любимой и сразу же за поворотом наткнулся на Аню, которая очевидно шла за ними обоими. И слёзы в её глазах дали понять одно – случилось что-то поистине дерьмовое. Потому что она уже несколько лет не плакала. Даже над фильмами или душещипательными видео про животных. Фрикашина стремительно вцепилась в предплечья друга и резко выдохнула, тогда как Мурад бросился к Стеф и Аде, которую женщина сжимала в руках, пытаясь что-то втолковать. – Она умирает... – сокрушённо прошептал историк, качая головой. – Я бежала за вами. Быстро все в машину! Гриша, ты знаешь, где находится 31 больница? – сипло спросила Ефремова, в очередной раз заталкивая боль и ужас поглубже, зная, что сейчас только она могла ехать навстречу скорой в больницу на нужной скорости. Её не пугали штрафы. Не пугала возможность остановки патрулем или лишение прав. Два человека, которых она полюбила, были в опасности, и им ничего не сказали. Сухое: «Авария. Везут в 31 клиническую на проспекте Динамо». – Приди в себя! От тебя сейчас многое зависит. – Знаю. Я покажу, как доехать, но я там никогда не был и понятия не имею, как подъехать поближе. Что происходит? – Все пятеро бросились к Пежо, в которое негласно расселись: Стеф, Адель и Мурад назад, Лещинский и Аня спереди. – Малая, мы все будем держаться друг друга. Расскажет мне кто-нибудь, что происходит?! – Авария. Никто ничего не объяснил. Мне позвонили с телефона сына. Вильям не успел. – Мёртвым, чужим для знакомых ушей голосом, отозвалась откуда-то сзади Стефания, в глазах которой всё погасло. Мир. Время. Пространство. Ей никто ничего не объяснил. Где-то на дороге неизвестно, насколько серьёзно, пострадали два человека, которые для неё были частью жизни, души. Даже сердца.

Авария

Затылок Гриши пронзило острой болью, когда до него дошёл смысл только что сказанного. Воздуха стало мало не только в лёгких, но и в пространстве, когда перед глазами поплыли вспышки кошмара, который приснился ему накануне её дня рождения. В носу стоял очевидный запах сгоревшей резины, а в ушах – крик. В который раз Гриша осознал, что его интуиция сработала на Фогель. На колено легла рука. Холодная, как сама смерть. Но это вывело его из состояния мёртвого оцепенения. Сглотнув, он поднял глаза на лучшую подругу, которая с ужасом отметила, каким бешенным был этот взгляд. Аня увидела все его переживания, всю боль, которую приходилось засовывать куда подальше, по крайней мере до тех пор, пока они не доберутся до больницы. Гриша заторможенно посмотрел в зеркало заднего вида, отмечая, что мать Вагнера оказалась таким же монолитом спокойствия, каким был Вильям. Обхватив плечи руками, просто пялилась в окно на пролетающие пейзажи ночного Питера, изредка стряхивая влагу с ресниц. То ли дело Адель, которая в припадке зажимала уши дрожащими руками, согнувшись к коленям. Пока Мурад, склонившись над ней, пытался успокоить её, будучи единственным, кто был спокоен, как удав. Выдержка медицинского, в котором их годами учат сперва оценивать ситуацию и только потом действовать или думать. Лещинский смотрел на них, и видел, как в какой-то момент спина Равеля окаменела, бровь дёрнулась вверх, а глаза расширились, уставившись куда-то в определённое место, очевидно находящееся на Двоеглазовой. И напряжение прошло вдоль и его тела, когда Гриша вспомнил тот вечер на своей кухне.

«Меня пометили» – кажется, как-то так ты выразилась, Адель? Надеюсь, Мурад смог отпустить те события и теперь не станет лезть в это, если Ада не захочет сама поделиться с ним. Только, кажется, он может помочь свести этот жуткий крест с её руки.

Равель завис, пытаясь осознать то, что видел, и убрать глаза с того места, где уже несколько минут назад была рука с отметкой, но мозг начал сбоить воспоминаниями его личного падения в Преисподню. Резко хлопнув себя по щекам, Мурад отвернулся и уставился стеклянными глазами в окно, упираясь подбородком в угол, образованный большим пальцем и указательным, уходя глубоко в свои мысли. – Гришань, эй. Куда нам дальше? – Тишину вновь прервала Стрекоза, когда они в очередной раз свернули. – Мы почти на месте. Нам повезло, что пробок нет в такое время. – Нам налево. И придётся искать место для парковки, я не знаю, где здесь стоянка. Я эту больницу видел-то пару раз. И то, мельком, потому что она занимает огромную территорию. – Глухо отозвался Гриша, ощущая непонятную дрожь, которая овладевала каждой клеточкой тела с каждым убывающим метром расстояния, разделяющего их с больницей. Ему было больно. Что-то неумолимо скребло душу и выворачивало внутренности, пока в ушах эхом отдавались мучителтные слова Стефании. Перед глазами мелькали городские пейзажи, вызывающие очередные приступы мигрени, отчего конец поездки Лещинский провёл, согнувшись в три погибели, упираясь локтями в колени, а в руки – головой, упорно сжимая её руками. Даже не обратил внимания, что Аня аккуратно сняла резинку с его головы, рассыпая волосы и ослабляя давление на макушку. Просто вздрогнул, когда тысячи мгновений спустя в машину резко начал поступать очень холодный, царапающий кожу, воздух. Поднял голову и понял, что они на месте. Над Пежо страшными тенями нависал больничный забор. Едва вгоняя кислород в лёгкие, историк выскочил из машины и бросился в здание, ощущая, сколько тревожных мыслей наслаивалось одна на другую. И слышал только самую громкую и чёткую ещё с момента своей тревоги в отеле. Она умирает. Он как будто был внутри Фогель. Как будто бы был там, когда случилось столкновение. Потому был настолько уверен. Поскользнувшись прямо на ступенях приёмного покоя, рухнул, сжавшись в половину, когда, уже однажды ушибленный, бок снова встретил удар. Увидев это, к брату бросился Мурад, аккуратно подхватывая Лещинского под руку, помогая подняться и сразу же обратив внимание, что он держался за левый бок. — Ты в порядке? Задел рану? – Обеспокоенно спросил Равель, когда помог брату войти в больницу. И поражённо хлопнул глазами, когда историк побежал вперёд, минуя коридоры, чтобы попасть к главному холлу, где был пост медперсонала. Мурад покачал головой, придерживая дверь для дам, и повёл их туда же, куда минуту назад ушёл Лещинский. – Он дурак? Боже. Его сейчас выставят отсюда! Дамы, оста... Договорить не дали резкие крики с улицы, откуда отчётливо донеслись звуки сирен. И тогда время остановилось, сердца стольких людей ухнули вниз, когда из какого-то прохода показались врачи из бригады скорой, и санитарки, которые бежали, таща за собой каталку. Вид на которой чуть не лишил Вагнер чувств. Когда каталка оказалась на освещенной части фойе, она отчётливо увидела громоздкую фигуру своего сына. Он лежал боком, спиной к матери. Но одного его положения было достаточно, чтобы Стеф поняла, что у него черепно-мозговая травма. Следом за этим послышались ругательства от девушки-медика, что-то о том, чтобы пациент перестал пытаться действовать самостоятельно, мешая им выполнять свою работу, когда он в очередной раз попытался развернуться. Когда прошёл первый шок, Аня подошла к Вагнер и взяла её за руку, помогая вернуться в реальность, и они обе быстрым шагом двинулись за Вильямом, когда к главным дверям подбежали ещё санитары, и с громким стуком распахнули двери, погружая всех присутствующих в вакуум из ледяной воды. Рванувший в здание больницы мороз оказался не способен достичь всех пятерых, чей градус уже перевалил за минусовую сотню. Гриша врос в землю и уставился туда, в проход между «до» и «после», широко раскрытыми глазами, которые не реагировали на ужасающее красно-синее мигание. Красный. Пульс сорвался с ритма и начал колотиться в висках. Синий. К сердцу активно попозл могильный холод. Красный. Мир начал стремительно вращаться. Синий. Тошнота поднялась под самое горло. Ушные перепонки болели, голова грозилась взорваться от охватившего ужаса и визга сирен, когда из задних дверей показалась бригада врачей и ещё одна каталка. Из жёлтой машины, внутри которой было слишком много оборудования для обычной скорой.

Реанимация.

До ваты в ушах Лещинского дошёл громкий, неестественно высокий, истерический визг, а затем рыдания и крики, что всё происходящее – неправда. А он всё смотрел. Как в замедленной съёмке, словно находясь не в своём теле, Гриша наблюдал, как медики врываются в больницу, а между ними она. Бледная. С чёрными кругами под глазами. Лицо в крови, что прекрасно видно даже под кислородной маской. Она вся в ней. Так много крови. Вся форма реаниматологов так же залита ею, и эта картина болью во всём теле впечатывалась в память историка. Пока глаза не опустились ниже, и он не ощутил, как медленно тело пошло вниз, поддерживаемое братом, который в итоге бросился к Двоеглазовой. Из живота Фогель торчало кровавое нечто, которое очевидно являлось источником кровавого беспредела на форме работников. Весь матрас каталки был пропитан. Родные худые руки, на одной из которых он рассмотрел свой подарок, были алыми, как будто его девочка засунула их в свои внутренности и хорошенько покопалась там. Вагнер схватилась за голову, ощущая как давило сердце на рёбра. Резкая боль в грудной клетке едва не снесла её с ног. Неожиданный вопль Адель, которую крепко схватил в свои руки Мурад, ещё больше оглушил. Аня вцепилась в руку женщины, и в тот момент не могла сказать – чтобы удержать её, или удержаться на ногах самой. Слёзы брызнули из глаз, принося с собой дикую боль в них, но закрыть их Ефремова не могла. Боялась, что, как только моргнет, её Катёнок и любимый человек, погибнут. –... Разрыв селезёнки, многочисленные ушибы, перелом третьего и четвёртого ребра, рана в животе. Осколок остался в тканях. – Сквозь отдышку протороторил мужчина, идущий впереди двух других работников скорой. – Немедленно отложить все не экстренные операции, освободить большую операционную. Немедленно вызвать хирурга Дерягина в первую операционную. Вызвать свободного анестезиолога. Везите в блок. – Рядом с группой возникла женщина лет сорока, одетая в халат и синюю форму. Стефания слышала и даже успевала обрабатывать фразы коллег, мысленно нашёптывая похожие команды. И, стоило прозвучать командам, воцарился Ад. Туда-сюда начали бегать медики, громко ругаясь и исполняя поручения от вышестоящих коллег. Одни бегали с поручением подготовить процедурную, куда доставили мужчину после аварии, другие помогали готовить операционную и всё необходимое оборудование для Кати, когда к Адель подошёл дежурный врач и, оценив состояние, попытался увести, чтобы сделать укол успокоительного. Но Двоеглазова уставилась на него бешеным взглядом и закричала, дергаясь в крепких руках Равеля, в конечном счёте всё равно попав в его мёртвые объятия. Мурад мгновенно осознал, на что у девушки была такая реакция, и одним взглядом запретил мужику подходить к ней ещё раз. Тем более – с иглой. Попросил дать в любом другом виде это чёртово успокоительное. И осознал, что не может разорваться, когда брат бросился к дверям, ведущим в реанимацию, где его перехватили санитары, сообщив, что туда никому нельзя и ждать придётся в коридоре. Мурад опустил взгляд на дрожащую девушку в своих руках и что-то тёмное шевельнулось в нём. Прикрыв глаза на долю секунды, он подвёл её к скамейке около дверей реанимации и усадил, тихо обещая, что с Фогель всё будет хорошо, поглаживая внутреннюю сторону её ладони. Адель продолжала рыдать, свободной рукой упорно вытирая глаза, не хотя выглядеть слабой в чужих глазах. И даже не чувствовала, насколько сильно дрожало тело от холода в тонких колготках и ботинках, очевидно не предназначенных для лютых питерских морозов. И не реагировала, когда в поле зрения вновь попал доктор. Которого Равель сразу же перехватил, выпрямляясь, чтобы использовать своё главное преимущество – рост и широкие плечи. – Вы не подойдёте к ней. Достаточно того, что уже она испытала. Это успокоительное? Спасибо. Можете идти. – Когда врач хотел что-то возразить, Мурад уставился на него, пока не ощутил на плече прикосновение Гриши, который не отрывал безумного влажного взгляда от дверей, которые имели все шансы уничтожить разом несколько жизней. – Можете. Идти. Я в порядке, брат. Подожди секунду, ладно? Братья обменялись взглядами, и тогда Лещинский убрал руку, позволяя младшему проявлять неожиданную заботу к лучшей подруге девушки, которую любил. С момента, как он обратил внимание на отметку, оставленную Адель в прошлом, Гриша видел невероятное – эмоции, горящие синим пламенем в, обычно спокойных, глазах. Которые нашли взгляд убитой горем старшеклассницы, когда Равель вынужден был приподнять её голову ладонью, привлекая внимание. На несколько долгих секунд повисло напряжение, но в конечном итоге Двоеглазова сдалась и, проморгавшись, взяла из его рук стаканчик, от которого за версту разило вонью успокоительного. Только после этого стало заметно, как всё тело будущего медика расслабилось. Мурад аккуратно поднялся с корточек, тихо спрашивая, может ли он ещё что-нибудь сделать, и поспешил к Грише, который метался из угла в угол, каждую секунду ощущая давление в горящих глазах. Тонкие пальцы в очередной раз мучили тёмные волосы, а тело била крупная дрожь паники. В своих мыслях Потёмкин не заметил, как брат подошёл к нему и чуть не снёс, но Мурад успел вовремя вильнуть в сторону. – Брат... – Равель подошёл к нему вплотную, на секунду замешкавшись, но помотал головой и резко толкнул Гришу в свои руки, сжав его шею. – Ты не один. Пойми уже это, наконец. Ты не должен держать лицо. Ты не в лицее. Здесь нет твоих учеников. Только твоя семья и, я так думаю, уже близкие. Даже если мужик Ани проебался, даже если ты винишь его – не отрицай, я вижу это в твоих глазах – в глубине души, но он тоже стал тебе не чужим человеком. – Она блять умирает. Я же говорил. Ты видел? Крови было так много. У неё торчал ебаный кусок стекла из живота. После такого не выживают. У неё разрыв селезенки, ты понимаешь? Ты же медик. Не пытайся меня жалеть. Я убью тебя, клянусь, если ты попробуешь меня обманывать, чтобы успокоить. – Глухо пробормотал Лещинский, врезавшись лбом в худое плечо брата, мелкими вдохами втягивая в себя кислород. – Что мне делать? Если бы только я успел отыскать её... Я же так много не сказал ей. Не успел оправдаться за всё то время, что вёл себя, как последний кретин, бегая от того, что чувствовал. И я не хочу винить Вильяма. Никто не мог ожидать, что ей будет настолько больно, что она кинется в машину, не имея водительского удостоверения. – Я не буду пытаться тебя успокоить. Ты не мой пациент. Прогнозы катастрофические в моём понимании, если она потеряла много крови. Но мы не можем оценить масштаб, нас не было на месте аварии. Разрыв селезенки – не сыгранная в ящик партия. С этим живут. Сейчас многое зависит от хирурга, который делает операцию. – Боль родного человека передавалась Равелю на каком-то особом уровне. Пропавшая эмпатия оживала, когда дело касалось старшего брата. И хуже делало осознание, что они ничем не могут помочь девочке, которую предали самым ужасным образом. – Ждать. К сожалению, теперь всё на волю Вселенной и врачей. Я буду верить в своих коллег. Успеешь. Ты обязательно сможешь поговорить с ней, так, как должно было бы уже давно. Она заслуживает узнать, когда поправится, что её чувства взаимны. Пусть это будет для неё наградой за всё, что ей предстоит пережить в процессе восстановления. Судя по уверенности на её лице, я думаю, что она умела водить машину Вагнера. Но не в том состоянии, в каком Катя убежала. Думаю, нам всем было бы больно. А ты сам писал мне, что их отношения – что-то невероятное, родившееся из полной уверенности этой девушки, что Фогель предал её, приведя Вагнера в дом. Но... Ты очень категорически отнёсся к раскаинью Вильяма, а я ему верю. – А если нет? Если я проебал все свои возможности сказать ей это? Ты не понимаешь. Там – девушка, которую я люблю. Я, блять, уже до сумасшествия люблю её. Я чувствую себя убогим пятиклассником, который впервые влюбился и учится жить без присутствия объекта амурного вне школьных стен. Что со мной будет, если мой Воробушек умрёт там сегодня? – Едва успевая вдыхать, спросил Гриша и, отстранившись от Мурада, отошёл, вновь вцепившись в волосы, когда рядом с ним возникла Аня, положившая руку ему на локоть, до сих пор стараясь затолкнуть страх подальше. И боль разозлилась по венам вместо крови, когда Ефремова увидела, как её лучший друг, человек, которому было чуждо чужое горе, сейчас плакал. У всех на глазах. Зелёный хвойный лес был охвачен штормом. Голос историка сел, когда он упомянул самый страшный исход этой ночи, или утра, или даже дня – никто не мог сказать – и чуть не упал. Но ему повезло, и как раз сзади оказалась линия белых сидений, куда он и сел, уронив лицо в собственные ладони, пока слёзы и желание орать, требуя у Вселенной дать Кате право на жизнь, драли горло. – Что, блять, тогда со мной будет? Почему она? Почему мой Воробушек? Мы же так старались вылечить её переломанные крылья... Она должна была полететь... Равель не нашёл, что сказать, Аня присела рядом с другом и прижалась к его боку, когда Лещинский дал ей пространство, чтобы она могла положить голову на его плечо. Спустя бесконечное количество времени в коридоре вновь появилась Стефани, которая опустилась рядом с Адель и Мурадом, который уже четырежды успел сбегать к кофейному автомату. Ефремова подняла голову, проморгавшись, и поймала взгляд Вагнер. Женщина слегка улыбнулась и кивнула, давая понять, что Вильям уже отмучился. Но не успела что-либо сказать, потому что её сын появился в коридоре. С ссадинами на лице, руках и, по оценке Мурада, даже на плечах. И с замотанной головой, на бинте сзади было отчётливо видно красные пятна, к которым очевидно прилипали тёмные завитки. Было видно, что ему тяжело стоять, потому как большая фигура привалилась к стене, сжимая бочину. – Вильям. У тебя ведь не сломаны рёбра? – С настороженностью в голосе поинтересовался Равель, слегка напрягая тело, чтобы сбросить ощущение отёка, – Иначе тебе же хуже будет. Сядь немедленно. – Где этот тупой ублюдок? Мама, не говори мне, что его и сейчас здесь нет. – Прохрипел Вагнер, скрипнув зубами, чтобы не разразиться отборными итальянскими ругательствами. – Где он? – Вильям... Остановись. Сядь. Ты ничего не добьёшься этим. Никто из нас не добьётся. Не делай что-то во вред своему здоровью, ты ведь тоже огреб. – Ефремова вскочила на босые ноги и подбежала к нему, насильно отрывая от стены и вынуждая сесть рядом с собой. – Его здесь нет. Но мы не знаем, есть ли он вообще в больнице. Он уехал раньше нас всех. Возможно, где-то здесь окалачивается. Успокойся, пожалуйста. Адель дремала на плече Равеля, который изредка кидал на девушку взгляд, мысленно повторяя, чтобы успокоительное действовало как можно дольше, как и её дрёма после истерики. Которая не прошла бесследно. Глаза и нос были красными, губы сухими, а мокрые ресницы встревоженно подрагивали. И Вселенная как будто в очередной раз решила поиздеваться над присутствующими, когда в узком коридоре показался тот, кто был виновен. Тот, кто стал причиной всего этого с самого начала, три года назад. И тогда Бык отреагировал на «красную тряпку». – Она ещё там? – Небрежно спросил Алексей, возвышаясь скалой над девушками, бросив взгляд на Стефани, полностью игнорируя, как сильно начало искрить пространство. – Мне нужно поговорить с тобой, Стефани. Сейчас. – Ты не видел, в каком она состоянии, так что не можешь так, блять, легкомысленно и пренебрежительно спрашивать, там ли ещё моя крестница, Фогель. Я тебя предупреждала?! Отвечай! Предупреждала, что рано или поздно ты потеряешь единственного человека, который тебя любил. Причём она верила в тебя, как в отца, до последнего. Она верила, что ты придёшь к ней, просто скажешь банальное «извини». Одно-единственное слово могло в её глазах искупить все твои грехи, Лёша. – Неожиданнвя вспышка Вагнер разбудила Двоеглазову, которая дёрнулась и непонимающе уставилась на поднявшуюся женщину, когда в два прыжка до своего начальника допрыгнул её сын. Ярость горела в его серых глазах, в глубине которых извергнулся вулкан из непреодолимого чувства вины, когда Вильям схватил Фогеля за грудки, да так, что затрещала ткань дррогущего пиджака. – Чёрт возьми, Вильям. Ты хочешь, чтобы у меня сердечный приступ случился? Тебе нельзя резко двигаться, сынок. – Ты хорошо подумал, Вагнер? – Ледяной взгляд сместил фокус с матери на сына, безразлично вглядываясь в лицо бывшего подопечного, даже не вытащив руки из кармана брюк. Как будто Алексею было всё равно на всё вокруг. На мир. На присутствующих. – Убери руки от моего пиджака. Он стоит больше, чем твоя годовая зарплата. Не по зубам тебе оплатить такую стоимость. – Я убью тебя. Клянусь дьяволом, которого мама всегда пыталась во мне обуздать, чтобы не видеть во мне отца, убью. Ты не посчитал нужным рассказать мне, что ты сделал, что Катя, которую я встретил, впервые появившись в особняке семь лет назад, в конечном счёте взялась за ебаный нож. Это была твоя гребаная вина. Её изнасиловали, никто её не защитил, не помог. Никто не услышал. А мне каждую ночь с того дня, когда Ласточка рассказала мне, снятся попеременные кошмары, где я слышу крик то своей дочери, то её, когда он сломал твою дочь. Твою, чёрт возьми, кровь и плоть. Ты с завидным непостоянством, но вроде показывал, что тебе не плевать на ребёнка. Но всё, блять, разлетелось в щепки! Ты обещал мне, что расскажешь про сделку! – Взревел Бык, что есть силы вталкивая бывшего босса в стену, около которой тот встал. И тогда Вил добился от него реакции. Безразличный взгляд как будто стал блестеть, вперившись в перекошенное болью и яростью лицо. – Как ты живёшь, как каждый день смотришь на своё отражение, когда вместо того, чтобы уничтожить гниду, которая убила в твоей дочери желание жить, выставил его спасителем? Я молчу про то, что ей пришлось переживать из-за Эммы. И сейчас ты стоишь здесь, как чужак, от которого отказался собственный ребёнок, и ещё блять спрашиваешь, там ли она?! Она в очередной раз при смерти из-за тебя! И из-за меня. Я совершил главную ошибку в жизни, когда доверил тебе рассказать ей правду. Я знал, что её это уничтожит. Знал, что однажды это как-либо всплывёт. И это обязательно должно было произойти в лучший день в её жизни. В лучший день рождения, в который с ней были те, кто её любил и научился принимать. И если сейчас ты серьёзно про эту ебаную тряпку, то я засуну тебе эти бабки в глотку прямо здесь. Ты натурально сожрёшь их. Я благодарен за шанс, за то, кем я стал. Ты помог мне выйти из окончательного дерьма, в которое я упал в подростковом возрасте. Но с меня хватит. Я обещал... Ей обещал, что не буду делать глупости. Что не сяду в тюрьму. Вагнер, услышавший, как человек перед ним в очередной раз боялся из-за стоимости тряпки натурально рыкнул и, схватившись покрепче, рванул в разные стороны, ощущая, что ярость не проходит, пока пуговицы летели на пол, а пиджак расходился в местах швов по рукавам. Это вывело из ступора Гришу, который бросился к этим двоим и положил руки на предплечья Вильяма, крепко сжимая. Бык посмотрел на него безумными глазами, которые сильно потемнели, как будто мокрый асфальт попал под дождь из нефти. И становился всё более чёрным. Лещинский молча вёл какой-то немой диалог с Вилом какое-то время, и тот наконец сдался, обессиленно роняя руки вдоль тела, продолжая смотреть на историка. И только тогда Вильям осознал, что всё это время глаза жгли слёзы. Когда ему пришлось резко выворачивать руль, чтобы не влететь в Катю на той проклятой трассе, уже знал, что потерял её. Но когда, чуть отойдя от анестезии, услышал, что её состояние стабильно-тяжёлое, операция идёт, не мог сидеть спокойно. И только сейчас, когда появился второй виновник, он окончательно осознал, что мог потерять не только её, но и единственный шанс исправить в своей жизни хоть что-то. – Fanculo, Vogel. – Выдавил Вагнер, схватившись за рёбра, с помощью друга опускаясь на сиденье. – Ты перешёл все мыслимые границы адекватности. Я больше не работаю на тебя. Катя меня не простит, так что терять мне больше нечего. Убирайся. Иначе я правда убью тебя. Мама, прошу тебя, убери его. И потом мне нужно будет с тобой поговорить. – Не смей прибегать потом, поджав хвост. Ты уволен. Завтра я отправлю весь твой заслуженный расчёт на счёт. Ты выбор сделал, Вильям. Придерживайся его. Только я помнил тебя мужиком. Человеком, который знал, что нельзя исправить только смерть. – Когда Фогель заговорил спустя долгие минуты, Адель вздрогнула, сжав руку Мурада, который накрыл её своей, когда осознал, что она снова дрожала. Голос Лёши был такой, словно за секунду до этого ему в глотку сыпанули стекольной крошки. Мужчина заторможенно оттолкнулся от стены, окончательно сбрасывая с себя испорченный пиджак, кидая его в Вагнера, и пошёл в противоположную сторону, когда за ним последовала Стефания. Аня села рядом с Вильямом, когда он аккуратно приподнял руку, приглашая туда любимую. Задержав дыхание, обняла, боясь сделать больно, и ощутила боль в грудной клетке, когда он опустил голову и не смог сдерживать дрожь. Ефремова знала, что он пытался сдержать эмоции, и была рядом, чтобы их скрыть, но позволить им найти выход. Несколько раз спустя четыре часа с момента их прибытия врачи пытались отправить группу поддержки домой, отдыхать, но первой сорвалась Адель, бросившаяся на них, как настоящая львица, и сказавшая, что они никуда не уйдут, пока не узнают, что миновал хотя бы кризис. Что её подруга пережила самую тяжёлую операцию в жизни и дальше нужно будет просто ждать, когда она придёт в себя. Вторым и последним сорвался Гриша, которого уже просто невозможно бесило, что эти люди не понимали простого «нет» с первого и двадцать первого раза. В конечном итоге от них отстали. Гриша сорвался с места и уехал, вернувшись через сорок минут, с тёплыми вещами для девушек, так как Стеф сообщила, что ей не холодно. А двум другим дамам он не поверил, поэтому сунул им вещи Ани и отправил утепляться. Вернувшись в тёплых штанах и леггинсах, а ещё свитерах, обе от всего сердца поблагодарили его за заботу и через какое-то время перестали трястись. Пока двери не распахнулись, и оттуда не выбежали санитары. Они вихрем пронеслись по коридору, заставив всех нервничать ещё больше. Глаза Двоеглазовой наполнились слезами, руки вновь затряслись, и она с глубоким ужасом уставилась туда, куда секунду назад убежали работники больницы. Губы приоткрылись, но с них не вылетело ничего. Они просто сильно дрожали, вызывая боль в тех местах, где уже были объедены и потрескались. Ей вдруг стало мало места, стены начали давить, а кислород по ощущениям перестал поступать в лёгкие. Это заставило Аду вскочить, приложив руку к грудной клетке, как будто это могло помочь воздуху наполнять лёгкие, которые, похоже, не желали расширяться. Вагнер не вернулась даже спустя столько времени, поэтому первым человеком, кто среагировал, была Аня. Она как никто знала, что такое паническая атака, поэтому подбежала к девочке и порылась в сумке, находя там небольшой пакетик. – Давай, солнце, приложи его вот так... Да, молодец. А теперь просто дыши. Как получается. Вот так. Да. Давай со мной. – Ефремова, пытаясь бороться со сном, начала медленно вдыхать, а затем выдыхать, и обратила внимание, что уже через пару минут у Адель прошло ощущение удушья, и слабо улыбнулась, притягивая её к себе, пока Гриша и Мурад курили где-то на улице. Брат увёл Лещинского, когда понял, что если тот просидит под дверью, тупо пялясь в неё, ещё немного, просто сойдёт с ума или выломает её. – Молодец, девочка моя. Всё хорошо. Должно быть, операция подходит к концу, поэтому и начинается движение. Давай я позвоню Муре и попрошу их вернуться? Вильям, позвони, пожалуйста, Стеф, пусть тоже возвращается. Он кивнул и отошёл, очевидно набирая матери, а Ефремова вытащила мобильный и набрала Равелю, попросив их присоединиться, объяснив причину такой срочности. В течении ещё минут десяти все они подтянулись обратно к дверям реанимации, но никто из них уже не мог сидеть, поэтому, кто стоял, кто расхаживал по коридору, когда белые двери вновь открылись. Все одновременно вскинули головы, увидев молодого мужчину в сопровождении двух не менее молодых людей, которые видом своим дали понять Мураду и Вагнер, что интерны, и напряглись. Все думали об одном и том же.

Сейчас их жизнь или склеят обратно или разнесут окончательно в щепки.

– Кхм... Не буду ходить вокруг да около, перейду сразу к делу. Меня зовут Антон Андреевич, с сегодняшнего дня я буду лечащим врачом пострадавшей. Операция прошла успешно, кризисы миновали, но, к сожалению, угроза жизни остаётся. Давление всё ещё очень низкое, в ближайшее время она не сможет дышать самостоятельно и, исходя из вышеперечисленного, мы не можем перевести её из реанимации. К сожалению, туда нельзя никому, кроме ближайших родственников. Но не сегодня. Она потеряла много крови, у неё сломаны рёбра, нам пришлось провести спленэктомию, а также имеется сотрясение. На голове прощупывается гематома. При сильном ударе головой погибают нейроны, а при наложении таких травм, как у неё, к сожалению, велика вероятность коматозного состояния. Если пострадвшая переживёт сегодня день, а потом ночь, мы сможем предполагать намного больше, но мы сделали всё, что могли. Извините. – Хирург печально покачал головой, как будто хотел сбросить какие-то свои мысли, и удалился, ощущая, как сильно тряслись руки. На вопросительные взгяды коллег он выдохнул: – Запомните, ребята. Пока пациент жив, тем, кто верит, не обязательно знать, что девушка вернулась с того света практически. Она родилась в рубашке. Если бы этот осколок вошёл на четыре сантиметра ниже, её бы даже не довезли. Ей повезло, что при ударе рёбрами лёгкие остались целы. Самое главное для этих людей услышать, что человек, который был у нас на столе, жив. Ну или, к сожалению, умер. Идите отдохните. – Но... Ведь угроза её жизни ещё есть. – Она пережила операцию. Это заставит их пойти и хотя бы чуть-чуть отдохнуть. Теперь мы все бессильны. Девчонка или выберется, или умрёт. Конец истории. Интерны переглянулись, но разошлись. Как и те, кто ожидал хоть каких-то новостей. Мурад помогал брату оставаться в вертикальном положении, Аня сумрачно обнимала Аду за плечи, поглаживая их в попытке дать какой-то уверенности в завтрашнем дне, а Стефани и Вильям уже как с минуту вышли на улицу. Вагнеру необходимо было обработать поступившую информацию, а она просто показывала сыну, что всегда будет для него убежищем, даже когда он виноват. Стеф разделяла мнение матерей, которые знали, что их дети и без их мозговыноса осознают груз вины. А её дело было в том, чтобы помочь ребёнку справиться с новой трудностью. Вагнеры и Аня забрали с собой Двоеглазову, которая в машине позвонила родителям и сумрачно попросила не волноваться, а Равель вызвал машину домой, помогая брату забраться внутрь. Он переживал за него с тех пор, как Гриша чуть не разнёс коридор после того, как Стефания и Алексей удалились. Было очевидно, что даже осознание того, что Катя пережила операцию, не дало Лещинскому даже толики успокоения. И фраза врача о том, что даже если кризисы позади, сохраняется угроза жизни, окончательно выбила опору из-под ног историка. Перед глазами Гриши плыли образы. Мать с перекошенным лицом, когда бросила его. Отец в последние дни своей жизни. Мурад в те месяцы, которые сидел в комнате с решёткой на окнах. А теперь неизменно будет стоять бледное, залитое кровью лицо, и страшные чёрные круги под глазами. И абсолютно точно ему не под силу будет в ближайшее время избавиться от образа медиков, залитых её кровью. – Брат... – Нет. Поехали в бар, а? Только без лекций, пожалуйста. – Клинически предложил Потёмкин, упираясь лбом в сиденье спереди, скрываясь за копной тёмных волос. – Она ведь справится? Она выберется из этого. Ещё несколько часов ожидания и врачи скажут, что жизнь Воробушка вне зоны риска... И мы все войдём в новый год в полном составе. – Поехали. Только сперва домой, нужно одеться потеплее. И, к слову, погулять с собакой. И ты прав. Всё будет хорошо, обязательно. Нужно будет только подождать до завтра и можно съездить в больницу снова. От этого ублюдка Фогеля мы вряд ли узнаем что-то толковое. – Если мы не сможем, то Стеф сможет. Всё-таки, она в нашей ситуации вторая после этого козла. Или, даже если нет, сможет использовать свои связи, чтобы узнать всю нужную ей информацию. Я даже не сомневаюсь в её талантах добывать нужную медицинскую информацию. Поэтому сейчас нужно просто... Отпустить. Если продолжать бояться и думать, время будет идти так, словно у нас минута резиновая. Я просто сойду с ума. Равель согласился с этой мыслью, поэтому с момента, как они доехали домой, старался лишний раз даже не открывать рот. Особенно в стенах квартиры, где они жили с Фогель. Мураду было не сложно догадаться, что каждая секунда, проведённая дома, делала Грише ещё хуже. Примерно тогда же, когда пришло осознание, в голову ударило и понимание, почему он так сильно хотел в бар. Бежал от воспоминаний. От призраков и образов, которые были в каждом уголке квартиры. Пытался хоть как-то спастись, чтобы, если девочка выдержит, встретить её как вменяемый человек, которым она должна была запомнить его брата. Но увидеть спустя несколько часов Потёмкина, едва справляющегося с задачей ровно стоять на ногах, Мурад был не готов. Гриша буквально висел на брате, в бесполезной попытке избавиться от головокружения потирая лицо ладонью, которой растирал снег. Несколько последних стаканов виски явно были лишними, но Равель молчал, как его и просили, хотя и не одобрял подобного метода остановить все мысли в голове. Как минимум потому, что знал, насколько плохо следующим утром будет родному человеку. А с другой он помнил, сколько сил и времени Лещинский потратил несколько лет назад, чтобы вытащить его самого из ямы, и тогда сказал себе, что явно не Мураду в такой ситуации что-либо говорить, а потому просто вызвал такси, усадил туда брата и отправился к дому. Серафима, который уже ждал их машину около подъезда с пристёгнутым Принцем, который шастал в ближайших замёрзших клумбах. Грише за время поездки стало ещё хуже, и его окончательно размазало, поэтому, когда они подъехали, Мурад открыл дверь и попросил друга помочь, а сам сто раз извинился за брата перед водителем и сунул больше необходимого за нарушенный покой. Забрав у Серафима Принца, двинулся за ними в подъезд, удовлетворённо отмечая, что сразу после закрытия входной двери стало намного теплее. Бросив взгляд на небольшое окошко в двери, подумал, как погода похожа на то, что творилось в жизнях его близких. Стеф звонила им, сказала, что его подруга полностью разбита и не встаёт с постели с момента, как они приехали. А сын практически не выходит с балкона, выкуривая одну за другой сигареты. И вскользь бросила, что Адель несколько раз засыпала и неизменно просыпалась от кошмара, где Катя умирала. И его это очень тревожило, потому как были высоки шансы, что абсолютно всем, кто успел полюбить девочку, будут сниться похожие сценарии. А Гриша шёл, сопротивляясь ощущениям, что тело не его, и не мог избавиться от ощущения дыры в душе, от которой как будто было постоянно холодно и больно под рёбрами. Состояние внутри напоминало ему о тех днях, когда у него, как оказалось, было предчувствие к близкой кончине отца. И тогда, пытаясь отделаться от этих мыслей и всё больше нарастающей боли, вливал и вливал в себя виски с колой, жмурясь от ужасных вспышек света. И каждый раз, когда резь делала больно глазам, думал, что нужно было выбирать бар не в подвале, где посетителям было бы достаточно естественного освещения. Вдобавок, ещё когда они сели в машину такси, понял, что брат повезёт их не домой. Не туда, где до сих пор всё пахло привычными духами Фогель. Тех самых, что он когда-то подарил ей. Не в стены, которые навсегда станут хранителями воспоминаний и образов счастливой и, насколько то было возможно, здоровой школьницы. Её улыбок и слёз. Взлётов. Первых удачных попыток бороться против страхов и приступов. Квартира станет негласным мавзолеем Фогель, если она решила уйти, наконец, и найти долгожданный покой.

***

Он задремал, сидя в кресле в спальне. Аня, до этого не реагирующая на происходящее, зашевилась и села в постели, сконцентрировав взгляд на фигуре, и покачала головой. Тысячи игл пронзили виски, но она проигнорировала боль и встала, выйдя в коридор, где стоял шкаф. Включив дополнительную подсветку, которая позволяла передвигаться по квартире ночью, залезла в этот вход в Нарнию и нащупала ещё один тёплый плед, свалив его с полки на плечо. Тихо закрыв дверцу, Ефремова вернулась в спальню и, шмыгнув замёрзшим носом, подкралась к мужчине. Аккуратно сняв плед с себя, тряхнула его, чтобы он стал нормального размера, и осторожно укрыла им Вильяма, подоткнув края ему под бёдра, чтобы не раскрылся. Ощутив сонным мозгом, что миссия выполнена, хмыкнула и упозла обратно в кровать. Последний раз Аня чувствовала себя настолько уничтоженной и разбитой, когда села в одиночку в самолёт до Израиля. А теперь жизнь кинула её между молотом и наковальней. И это сил не прибавляло. Они закончились ещё там, в больнице, но ей снова было необходимо быть сильной, чтобы они не разбились в обратную сторону. Там, в коридоре, она не могла в полной мере осознать, что теперь по одну сторону от неё Катя, которую Стрекоза уже давно полюбила и старалась быть рядом всегда, когда была нужна, а по другую единственный человек, который смог пробудить чувства после пережитого кошмара, которого первая едва ли сможет простить. Это понимали все, особенно сам Вагнер. Поэтому Аня и не стала его будить и просить лечь. Знала, что ему нужно побыть наедине с собой. Особенно сейчас, когда было непонятно, выживет ли девочка. Эта же мысль не дала Ане заснуть. Фрикашина поворочалась несколько часов в постели, чтобы в итоге встать и, одевшись в тёплый свитер и леггинсы, выйти из комнаты и сесть на диван на кухне, зажигая свечку, чтобы свет не перебудил половину квартиры. Поджав под себя ноги, крепко перехватив их руками, Ефремова опустила голову на колени и стала бездумно наблюдать за неспокойным огнём и его метаниями. Волосы неприятно кололись лаковыми прядями, и в какой-то момент это ей надоело, поэтому Аня решила залезть в душ, раз уж всё равно не спалось. Её взгляд на несколько минут задержался на многочисленных шрамах, которыми были покрыты колени, поэтому она фыркнула и юркнула в душевую кабину, которая уже через минуту полностью была покрыта конденсатом от перепада температуры. Шум воды и ощущение окутывающего тепла помогли телу расслабиться, но успокоение в душу так и не пришло. Аня даже не сразу осознала, что по лицу неслась не вода, а слёзы. И до полного осознания она не задыхалась. Они не душили, просто были способом достижения цели – облегчить давление под рёбрами. А теперь она стояла, вжавшись в угол, и давилась слезами от боли. Ей наконец стало страшно от осознания, что Катёнок могла не пережить ночь. Она никогда не теряла близких. Знала только, что тяжело на сердце, когда умирают люди, которых ты знаешь. Потому что прошла это, когда у двух лучших друзей умер отец. А теперь было ясно, что у неё имелись все шансы впервые узнать настоящую суть потери. Из вакуума слёз вытащил голос, который Ефремова узнала бы из тысячи таких же. Вильям был с ней. И, очевидно, не так уж недавно, потому что, когда она осознала, что с ней разговаривают, он звучал уже напряжённо. Оглядевшись, Фрикашина осознала, что сидела, сжавшись в маленький комочек, под самой стенкой. – Почему ты не спишь? – Дрожащим голосом спросила Аня, переползая обратно под душ, из которого текла уже довольно горячая вода. Мурашки мгновенно понеслись по всему телу. – Ты давно здесь? – Кошмар. Проснулся, а тебя не было. Я напрягся, пошёл воды попить и увидел свет. Понял, что ты тут. Я тебя пару минут звал, но ты не отвечала. Около десяти минут. – Ясно. Не хочешь залезть ко мне? – Осознав собственную просьбу, Ефремова хотела уже было взять свои слова назад, а потом вспомнила, что он сам дал им шанс, и подумала, что в этом нет ничего страшного. – Без какого-либо подтекста. Вагнер понимал, что ей тоже плохо, и даже не допускал мысли, что Аня попросила об этом с каким-то подтекстом. Поразмыслив пару секунд, юрист поднялся с пола, куда сел, когда понял, что она плакала, и скинул одежду, распахивая дверь душевой, чтобы сразу залезть и захлопнуть обратно. Ему как никому было известно, что холодный воздух сюда пробирался быстро и проворно. Аня действительно вздрогнула, обнимая себя за плечи, и уставилась на Быка. Его появление в разы уменьшило пространство, но только в тот момент Фрикашина ощутила, как тревога начала отступать. Юрист покачал головой и раскрыл руки, зная, что девушка перед ним была чуть ли не зависима от тактильности, которую он готов был ей дать. В особенности тогда, когда Ефремова вот так аккуратно подходила и юркала под бок, прижимаясь, как котёнок. – Ты тёплая. Будешь греть меня. А то я как-то замёрз. И спасибо за плед. Было неожиданно проснуться накрытым. Извини, что не донёс себя на кровать. – Пробормотал Вильям в синюю макушку, крепко сжимая Аню в объятиях. – Как выйдем, обязательно пойдём обратно. А ещё ты очень красивая. Видишь, не зря я сразу говорил тебе, что ты красавица. – Я не стала тебя будить. Хотела дать немного пространства. Я не знаю, образуется ли, не буду говорить напыщенных вещей, но, Вил, послушай – всё в мире можно исправить. Катёнок тебя любит. Ей просто нужно будет дать время. Столько, сколько ей потребуется, чтобы она приняла ситуацию. Потому что пока этого не произойдёт, она не даст тебе оправдаться, а себе не позволит даже думать о прощении. Так устроена человеческая психология. Ты проебался, да. Мы все это знаем. Но и твоя жизнь не должна становиться на паузу. Тебе после всего этого тоже потребуется перезагрузка. Поэтому, скажи мне, ты не передумал ехать в Прагу? – Тихо спросила Ефремова, поглаживая крепкую спину. – Вряд ли мы уснём, но хотя бы вернёмся в спальню. Под общий плед. – Я знаю. Я бы дал ей это время, не сядь она в ягуар. Но мне хочется убить себя и Лёшу заодно, что сам не рассказал ей. Он обещал, понимаешь? Но, видимо, не посчитал нужным, раз эта бумажка потеряла силу. Я долбанный идиот. И мне нужно вновь понять, насколько коротка жизнь, чтобы прийти в себя, поэтому, если ты не передумала, то мы летим. К тому же, у меня уже куплен подарок. Беа заслужила, чтобы я наконец навестил её. – Хорошо. Конечно, я лечу с тобой. Для меня это очень много значит, как и для тебя. Ты поможешь мне с волосами? Их тяжело мыть, на самом деле. Подумываю сменить причёску. А сейчас они ещё и в лаке. – Буду рад посмотреть, на какие безумства ты ещё способна, Красавица. — Ответил Вильям и взял с полки уже давно выученный шампунь. Чтобы помочь смыть лак и остальные прелести укладки, а потом одеть на неё свитер и унести обратно в спальню, аккуратно опуская на кровать и растягиваясь рядом, пока Аня накрывала их одеялом. И заснуть под методичное сопение у себя на плече.

***

Палата была погружена в полумрак, перебиваемый только маленьким светильником, от которого исходило холодное освещение. Окна были закрыты жалюзи. Запах таблеток забил все ноздри, а в ушах пульсировало в такт аппарату жизнеобеспечения, который всё же позволял верить, что она жива. Вильям какое-то время стоял на пороге, не в силах войти дальше. И боль вновь резала его на куски, когда он подошёл ближе и уставился на бледное, как будто безжизненное, лицо, скрытое за кислородной маской. Спутавшиеся чёрные волосы были разбросаны по подушке, а чёлка закрывала глаза. Он подошёл поближе и осторожно откинул волосы, а потом отошёл к окну и опёрся руками в подоконник, сжав его до белых костяшек. Здесь в воздухе витала смерть. Сложно было сосредоточиться. — Я пришёл попрощаться, Ласточка. Завтра я улетаю в Прагу. Спустя три года я, наконец, хочу навестить дочку. Ей было бы сейчас семь. Я бы узнал, что такое, когда твой ребёнок идёт в первый класс. Но я не хочу уходить, не попросив у тебя прощения. Я знаю, верю, что ты слышишь нас. Что будешь помнить, хотя бы часть, когда вернёшься к нам. – Плечи затряслись, в носу резко защипало, как и в глазах, поэтому Вагнер хорошенько протёр глаза большим и указательным пальцами. Голос контролю уже не поддался. Развернувшись, юрист сел на табуретку для посетителей и аккуратно взял свободную руку бывшей подопечной в свою, поглаживая её, и продолжил исповедь. – Я узнал об этом в тот же день. Обычно этот ублюдок обсуждал со мной всё, что касалось тебя, но то решение обошло меня стороной. Не вышел лицом, да? Возможно и так. Он был в кабинете с тем самым придурком, который в итоге отправился за решётку, и где-то через два часа их обсуждений, он вызвал меня, кинул поближе ту самую бумагу и велел подписывать. Там были подписи твоего отца и второго. А также моя и юриста с их стороны, якобы чтобы было доказано, что они настроены серьёзно. Потом мне велели помалкивать, включая то, что ты была не в порядке. Я пытался отстаивать твою свободу, но Алёша не хотел меня слышать, игнорировал любую попытку объяснить, что тебя нельзя насильно отдавать другому человеку. Тем более, без твоего ведома, не говоря уже про согласие. Тогда он пригрозил мне увольнением и велел не лезть не в своё дело. Всего через полгода мы узнали про то, о чём я тебе уже рассказал, когда ты спросила, кто они такие, и он сказал мне, что та бумажка не имеет никакой силы. Порвал и выбросил. Я снова попробовал донести, что ты должна знать об этом. Чтобы ты была готова, если бы они... Вот так появились и попытались ударить. Мне пообещали рассказать самостоятельно. Видать, хотел запретить тебе эмоции, как только ты узнала бы. Но, как мы помним, история не терпит сослогательного наклонения, поэтому любые мои слова идут под критерий «если бы да кабы». Но он не рассказал, а я и знать не знал об этом. Я верил ему, Лёша всё-таки меня хорошо так по карьерной лестнице провёл за шесть лет. Но я никогда не хотел тебе врать. Возможно, я просто ищу себе оправдания и стараюсь быть не мразью в собственных глазах, но я точно знаю, что видеть тебя такой убивает во мне всё живое и хорошее. Я ощущаю связь с папашей как никогда. Я виноват. Даже в большей степени, чем твой отец. Но я не буду терять надежды, что однажды ты сможешь меня простить. Но я больше не могу работать на твоего папашку, поэтому, когда ты очнёшься, меня не будет, как ты и хотела. Я вернусь по первому твоему звонку, если буду нужен, но не буду специально искать с тобой встреч, пока ты не будешь готова. Возвращайся поскорее, Ласточка, кое-кому есть, что сказать. Что-то такое, что, возможно, вернёт тебе способность твёрдо стоять на ногах после моего предательства. Вагнер спрятал худую холодную руку под одеяло и поднялся, последний раз взглянув на девушку, которую довёл до предсмертного состояния. Втянув воздух в лёгкие, он стёр с лица слезу и ушёл, поблагодарив врачей и медсестёр, которые будут ухаживать за Катей. Боль в груди никуда не делась, но мужчина знал, что не оставил её одну. Где-то на подходе был человек, который действительно её любил. Быстрым шагом направялся вдоль забора, игнорируя ноющую боль в висках. Мигрень за последнюю неделю со дня, когда Стефани позвонила и поставила на громкую связь разговор с врачом, который едва не уничтожил всех их приговором: «Кома. Отсутствует реакция на внешние раздражители», стала ежедневным спутником. Таблетки уже не особо помогали, но Гриша упорно ходил в больницу. Единственный хороший поступок, сделанный Фогелем, было таков, что с его приказа в палату пускали всех, кто тогда был в коридоре, кто боялся услышать, что его дочь не пережила операцию. Антон Андреевич в первый день сказал ему, что с девочкой нужно разговаривать, что, мол, слышит она всё, поэтому Лещинский говорил. Рассказывал про всякие глупости, про то, как Принц скучал, часто ложась под дверью, чтобы первым узнать, когда уже привычная жительница квартиры вернётся. Рассказал, что в этом году Новый год обошёл всех стороной, они все поехали сюда, попросились у врача просто на пять минуток зайти, чтобы могли войти в новый год вместе. Поделился, как медсестры были недовольны, потому что их было много, и как всё равно таяли, видя, что к ней приходят. Ему как будто под дых ударили слова о коме, но ноги сами несли в больницу. Лещинского там уже все знали, здоровался персонал, пока он шёл к палате. Санитарки даже спрашивали пару раз, работает ли он, если каждый день часами сидит около кровати. Вот и сегодня несколько санитаров и медсестра поздоровались, когда историк надел халат и шагнул в лифт. Гриша вымученно улыбнулся им, хотя осознавал, что со стороны мог выглядеть, как гиена, и вышел на нужном этаже, уже на полном автомате вышагивая в сторону нужных дверей. Фогель позаботился о том, чтобы кроме его дочери в палате никого не было, за что они все были ему благодарны. Тихо открыл дверь и, задержав дыхание, вошёл. Под рёбрами давило, потому что сегодня восьмой день, который проходил одинаково. Снова ничего не изменилось. Кроме того, что Вильям убрал её волосы с лица и спрятал руку. Лещинсий усмехнулся его заботе и подумал о том, как ему будет не просто получить прощение. Их отношения стали более напряжёнными, оба чувствовали это, но решили не обращать внимания. Гриша согласился заботиться о Катерине, когда Бык попросил его об этом перед их с Аней отъездом. Вся их коммуникация после аварии. Потёмкин понимал, почему Вильям сторонился его, знал, насколько сильно тот чувствовал себя виноватым, и не хотел лезть на рожон и делать хуже. Верил, что у них будет однажды возможность обсудить всё это. Снова усевшись рядом с Фогель, Гриша достал из пакета «Собор Парижской Богоматери», открывая там, где закончил вчера вечером. Историк помнил, как Воробушек однажды сказала, что мечтала побывать на оригинальном мюзикле и прочесть книгу, чтобы было, с чем сравнивать атмосферу и умение актёров на сцене слиться с персонажами. Но читать ему пришлось на французском. Эту книгу он забрал после истории с Мурадом из библиотеки Владимира – не успел дочитать и потому увёз с собой на Родину. И был рад, что теперь мог утолять хотя бы одно небольшое желание Кати, стараясь верить, что она действительно слышит. Когда горло начало болеть, Потёмкин закрыл книгу и вышел, чтобы спуститься к буфету и купить там воды.

Дни теперь похожи на один непрекращающийся кошмар. Я стараюсь верить, но внутри как будто раскалённой кочергой душу выжгли... И легче ничерта не становится. Уже чёртову неделю Воробушек где-то за гранью, и при этом не наблюдается никакой динамики. Она просто не здесь. Мозговой активности нет, как и по-прежнему нет реакции на внешние раздражители. Чем больше проходит времени, тем больнее сюда идти. Страшно даже думать, что однажды я приду, а мне скажут: «А нет её больше, прекрати таскаться сюда, идиот». Но при этом я даже не могу представить, что однажды зайду вот так в палату, а мой Воробушек возьмёт и откроет глаза.

Внутри Лещинского сидел незыблемый, укоренившийся страх, что Катя умрёт в его присутствии, а потому приходил каждый день и сидел часами. Иногда просто наблюдая, иногда читая или рассказывая последние новости про близких ей людей. А как начал читать, так и проводил время, всегда спускаясь, чтобы горло немного отдохнуло. Только вчера додумался покупать воду, чтобы прошло першение, и сам себе поразился. Столько времени уже учителем работает, а никогда о таком не задумывался. Зашёл в небольшой павильон и попросил тёплую негазированую воду. Заплатил на чистом энтузиазме и выскользнул, чуть не врезавшись в бабушку, которая очевидно куда-то очень спешила. Гриша тихо извинился и вернулся в палату, посильнее заматываясь в халат, чтобы можно было продолжать читать. Однако, с каждой проходящей минутой веки становились всё тяжелее, и сон, наконец, победил здравый смысл. Голова пригнулась к плечу, непослушные тёмные волосы упали на лицо, щекоча, а дыхание выровнялось. И дёрнулся историк только тогда, когда услышал характерное «бам» от книги, которая слетела с ног, когда сердобольная медсестра решила разбудить его, тихо сказав, что время приёмов подходит к концу, ему пора возвращаться домой. Потёмкин непонимающе помотал головой, стряхивая сон, и поднялся, чтобы подойти к Кате. Вновь скинув с бледного лица волосы, он развернулся и стремительным шагом удалился, ощущая, как в очередной раз жгло глаза. Всё его существо рвалось обратно, и он объяснял это тем, что просто боится её смерти.

***

Десятый день. Вот, какой он должен был быть по счёту, когда Гриша шёл в больницу в сопровождении Адель, которая стала проводить много времени с Мурадом, ведь он, очевидно, помогал девушке переживать настолько серьёзное потрясение. И Потёмкин был счастлив видеть, как его брат уже был способен кому-то помочь. Потому что рядом с ними Двоеглазова казалось живее, чем обычно, за последние полторы недели. Но её состояние всегда выдавали глаза и одежда. Раньше она старалась выглядеть на все сто, а после аварии лучшей подруги одевалась явно только потому, что это было необходимо в связи с погодными условиями. А ещё братья хорошо видели, что она начала терять в весе. И стала рассеянной. Поэтому, когда Адель поскользнулась и едва не улетела в асфальт, Гриша придержал её за локоть, ступив с сугроб, чтобы сам не уехал, и аккуратно поставил ученицу к себе поближе, вынуждая так же залезть в сугроб. – Не ушиблась? Ох и погода. Действительно убиться можно. Давай тут вдоль забора пойдём, дорожки замело, так ничего и не видно. Не хватало самим в больницу загреметь. – Спасибо, Григорий Александрович... Да, я в порядке. Если бы знала, что там лёд, успела бы обойти по снегу. А тут действительно убиться можно. Но, сейчас в принципе только десять утра, просто не успели ещё почистить. Гляньте, видно же, что ещё и на территории не всё дочистили. Люди же делают. – Пробормотала Адель, которую Гриша пропустил вперёд, чтобы в случае чего мог снова помочь, и они в ногу шагали к воротам, чтобы войти на территорию. – О! А главный вход уже почистили. Нам повезло, хотя бы туда мы сможем войти спокойно. Лещинсий поднял взгляд и осмотрелся, согласившись, что после калитки они смогут нормально идти, поэтому оба ускорились и вскоре уже выпрыгнули на дорожку и оказались во дворе больницы. Ада попрыгала, стряхивая снег с сапог, и слишком нервно двинулась в здание, постоянно трогая то пальцы, то пуговицы пальто. Потёмкин прямо ощущал нервозность, исходящую от Двоеглазовой, и невольно думал, что у него самого уже несколько дней было зудящее ощущение потери и нежелания уходить даже тогда, когда уже было необходимо уйти. Его тянуло в палату обратно невидимой силой, а ночи проходили в сильных кошмарах и слезах. Гриша так много выплакал за всё это время, поражаясь саму себе, что старался не обращать внимания ещё и на дневные раздражители. После того, как он перебрал с виски в баре, его настигла тишина в голове и мыслях относительно девушки, которую он любил. Но, как сказал Мурад в обед следующего дня: «Никто не обещал, что после такого будет легко». И сунул в руки брата стакан воды и аспирин. Тогда Гриша сказал себе, что, даже если ему невесомо полегчало и перестали атаковать образы и воспоминания, таким образом он забываться не станет. Лещинского передёрнуло от одной мысли о возможности какой-либо зависимости. Аня даже не стала шутить, и тогда они трое осознали, как сильно их подкосило, а Равель просто пытался держаться рядом и быть плечом для тех, кто уже едва держался на образных ногах, однако в больницу решил не ездить, чтобы не впитывать тоску и боль этих стен. А ещё знал, что просто начнёт анализировать состояние девочки и боялся увидеть там что-то не то. И Гриша уважал желание брата, просто попросил, чтобы он выходил с Принцем по вечерам. Что до Ады, она уже не первый раз ездила вместе с ним, но быстро уходила – не могла пропускать учёбу, когда как Потёмкин попросил у Адама несколько дней отгулов. Не мог заставить себя двигаться по жизни дальше, чтобы, когда Катя вернётся, не стала ругаться на них, что они своё существование поставили на паузу и свели к её посещениям. Десять дней посещений. Такой был срок, отчёт до момента, когда сработал детонатор, выбивший почву из-под ног. Оглушительное «Её здесь нет, можете больше не приходить» врезалось в душу таким же осколком, какой торчал из живота Фогель. «Собор Парижской Богоматери» рухнул на пол с громким хлопком, а Гриша и Адель ощутили, что только что в крышки их гробов одновременно вогнали последние гвозди.

Они потеряли её.