Запах

Их дом, бывший примером достойного ведения хозяйства, в котором никогда не было никаких посторонних пятен или запахов — насквозь пропах лекарствами. Тошнотворный, слишком сильный травяной запах впитался в зелёные стены, будто там всегда и жил. Он привязывался к вещам, лип на одежду и от Камиллы всегда чуть-чуть пахло больницей, как бы она ни отмывалась и ни душилась перед выходом. Казалось, куда она ни придет, горький шлейф будет сопровождать ее, вызывая пересуды. Маман полулежала в кровати на подушках, ее черные, как смоль, волосы обрамляли ее плечи, обтянутые в белую сорочку и контраст выглядел зловеще. С одной стороны, она больше не могла подловить Камиллу в любом месте и в любое время, но с другой, она словно захватила собственную спальню, подчинив ее себе полностью, и когда Камилла там оказывалась, ей становилось трудно дышать. Хотя может дело было в лекарствах. Ей становилось всё хуже. Сначала ей диагностировали нервный срыв из-за напряжения перед премьерой — о состоянии Камиллы, которая и должна была выступать, конечно же, никто не думал — и отправили домой, выписав штраф за порчу имущества и прописав покой. Благородное имя работает само на себя, Реджину не стали судить за покушение на оборванку, это было просто смешно в глазах общественности. Мерант мог бы вмешаться, он имел достаточно влияния, чтобы его хотя бы послушали, но... Он пожалел напуганную Камиллу, понимая, что оставит ребенка без какой ни на есть матери. Реджина отлежалась немного, подкрепив здоровье вином, и всё вернулось на круги своя. Не считая ее странного поведения, заключавшегося в бормотании чего-то себе под нос, вспышек ярости, когда она била фарфор, попавшийся под руку и бредовых идей, посещавших ее в моменты мнимой радости, всё в целом было как раньше. Привычный образ жизни для Камиллы. Она только подливала настойку матери в бокал, надеясь, что та не учует запах и не выльет содержимое прямо на скатерть. Если этого не происходило, она со спокойной душой отправлялась в академию, готовясь отдохнуть (точнее упахаться до безразличия) там до вечера, пропахнув потом, таким неподобающим для аристократки знаком ее усердной работы. О том, что мать сошла с ума, Камилла не думала. Может быть, она вообще всегда была такой, разве нет? Подумаешь, новые мелкие странности. Все мы не без них. Она сама вот стала грызть ногти, пока никто не видит, и расчёсывать царапины до крови. Может быть, она тоже сумасшедшая? То-то и оно. Может быть, они с ней непризнанные гении, а гении всегда немного безумны. Камиллу назвали юным дарованием, когда всего в четырнадцать она получила ведущую роль в отделении для взрослых. И она этого добилась несмотря на ее усталость и недосып от ухода за маман! Как и полагается фамилии Ле О. Камилла впервые за долгие годы ощутила себя на своем месте и даже не испытывала недовольства к матери. Ведь благодаря ее тренировкам она достигла этого... даже если ей когда-то не хотелось. Это уже неважно, ее смысл жизни состоял только в угождении маман, и сегодня она выслужилась, пожалуй, до генеральского чина. Наконец-то. Однако Реджина лишь сухо прокомментировала победу дочери. И в тот вечер Камилла поняла, что больше избегать очевидного нет смысла. Всё очень плохо. — Как и ожидалось от тебя, — она отпила из чашки и выверенным жестом поставила ее на блюдце. Подняла черный взгляд на девушку перед собой. — Ты ведь должна была это сделать. Ещё раньше, между прочим. Камилла прикусила губу, сдерживая слезы по-детски горячей обиды за то, что ее великую радость только что обмакнули в грязь. — И перестань жевать свои щеки! Сколько раз я тебе говорила? — Реджина отставила посуду на столик и поднялась. — Говоришь, получила Жизель и ждёшь теперь от меня похвалы? Не забывай, что ты так и не получила Клару и уже никогда не получишь. — шаркающими шагами она подошла к окну, уставилась вдаль. — Никогда. Никогда! — она вдруг засмеялась, запрокинув голову и обхватив себя руками и Камилла невольно сделала шажок назад. Она ощутила себя потерянной и напуганной, и не из-за того, что снова подвела мать, а потому что не знала, как это исправить. Ее единственное средство — достижения, только что потеряли всяческий вес. Она не знала, что ей сделать, и стараясь не обращать на себя внимания, вышла из комнаты, позвала врача и тем самым навсегда развенчала ложь для себя о том, что в их доме всё в порядке. У мадам Ле О удивительное здоровье, всегда говорили лекари, и Камилла малодушно, с затаенной злобой думала, что конечно, все гады живучи. Не то чтобы она желала матери смерти. Молча злиться было просто, а вот когда она увидела ее такой и поняла, к чему всё идёт, ей стало так тоскливо и одиноко, что хоть на стену лезь и вой. Старая дурная болезнь вновь подкосила Реджину и на этот раз окончательно, хотя и казалось, что в любой момент она встанет и подойдёт к ней, подцепит подбородок, процедив: — Дочь моя, — и Камилла покорно потупит взгляд. Ей казалось, что мать поднимется, даже когда гроб накрыли крышкой и начали опускать в землю. Не надо им было этого делать, они помнут прическу маман, она будет не в духе и когда придет к Камилле ночью, испачкает ей всю спальню. В тот день, пожалуй, младшая Ле О тоже была не совсем в себе. Она вернулась домой, где уходя, приказала служанке открыть все окна и вычистить всё к ее приходу. Дом стал словно стерильным и не пах абсолютно ничем, кроме лёгкого аромата мыла. Зато от Камиллы несло ладаном, въевшимся в одежду, ясно давшим понять всем прохожим, почему так несчастна эта юная мадемуазель вся в черном. Она же теперь была свободна, сама решала, куда ей идти и что делать. Она ведь так давно мечтала об этом. Почему же она не рада? Подняв с туалетного столика флакон с любимыми духами матери, стоявший там так небрежно, будто хозяйка за ним ещё вернётся, Камилла поднесла его к лицу и вдохнула запах, знакомый ей с детства. Усталость последних дней — месяцев, лет, — дала о себе знать и маленькая, потерянная Камилла опустилась на пол в родительской спальне и тихо заплакала.