Вкус

— Лучшие рёбрышки в Париже! — гордо говорила маленькая Камилла и оказывалась права. Любой, кто лишь сделал укус, менял свое мнение и едва удерживался от того, чтобы не захрустеть дивным поджаренным мясом как несдержанный невежа. Реджина довольно улыбалась, Камилла жутко гордилась. Рёбрышки давали им доступ ко множеству благ. Путь к любому сердцу лежит через желудок — не раз восхитительное блюдо оказывало благополучное влияние и на высокопоставленных дам. Рёбрышки были роскошным символом достатка и вкуса, сочащиеся сверкающим жиром, украшенные по бокам разноцветной зеленью, как рождественская ёлка. Как Камилла мечтала попробовать их! Всегда она испытывала дикое желание выхватить вилку у очередного гостя и самой отправить нежный розовый кусочек себе в рот. Взрослые рядом не подозревали о внутренней борьбе юной мадемуазель. Они поверхностно и счастливо верили, что она и сама прекрасно знает, каковы они на вкус. Но Камилла не знала. Мать держала ее на суровой диете, какой не всё ее ровесницы и соратницы занимались. Пока можешь делать па без нареканий, всё в порядке, это даже в школе говорили, балет в те годы не был таким, какое мнение о нем сложилось позже. Но Камилла была истинным воплощением изящной, грациозной балерины, словно выпорхнувшей из дивной сказки — худая и тонкая, чуть выше своего возраста, почти что жилистая даже, но под одеждой не видно. Мать со усердием опытного скульптора отсекла всё лишнее, создав из дочери шедевр, свою идеальную мечту. И мечта ходила, дышала, а ещё хотела есть. Особенно рёбрышки. Их нельзя было украсть с кухни, как конфеты, хлеб или другую еду — их подавали только в ресторане, при всех. Камилла могла прийти туда одна, но мыслимо ли делать что-то во всеуслышание за спиной матери? Мечта была на расстоянии вытянутой руки, манила и не давалась. Камилле было просто иронически смешно — она, почти что хозяйка заведения, не имеет права узнать вкус собственного лучшего блюда. Долгое время она вообще не появлялась в ресторане, не желая соблазняться и страдать лишний раз. Прикрываясь тренировками, она просила маман проводить приемы самой. Та, на удивление, не противилась — если грамотно прикрыться балетом, но главное грамотно, а не очевидно лживо, то ей всё сходило с рук. Было бы что... Камилла ощущала себя злодейкой, а при этом не делала ровным счётом ничего страшного, действительно занимаясь у станка. Она его ненавидела, но он же спасал ее от искушения ребрышками, сперва отняв любую возможность когда-либо их попробовать. Но однажды Камилла всё же получила такую возможность, хотя уже была совсем не рада ей. Может быть, она должна была держать траур дольше, может быть, она даже должна была поститься, не есть мяса и вообще не появляться на людях, учитывая то влияние, какое имела над ней ушедшая Реджина, но оставшаяся сама по себе Камилла была свободна и потеряна одновременно, слепо тыкаясь в жизнь, как недельный котенок. Ей захотелось прийти в семейный ресторан, просто чтобы вспомнить, каково это, притвориться, что маман всё ещё рядом и заставить себя держать осанку. В каком-то полусне она кивнула официанту, и чуть не рассмеялась, когда перед ней поставили тарелку с дымящимися ребрышками. Если бы она знала их вкус, то сейчас бы ощутила ностальгию, завязанную на крепкой телесной памяти, но горькая ирония была в том, что вкуса она не знала и он ничего не сказал бы ей. Зато запах и вид были абсолютно такими же, как в детстве. Камилла подняла руку с ножом, почему-то задрожавшую. Отрезала маленький кусочек, словно боясь, что ее тут же наругают за нарушение режима, хотя она давно нарушила его дома. Но рёбрышки были чем-то сокровенным, несбыточной мечтой из детства, и опуская кусочек в рот, Камилла зажмурилась. Вкусно. Действительно очень вкусно. Они и правда такие, как о них все говорят. Почему-то ей было бы проще, будь они хуже, чем казалось, но нет, мечта не разбилась, она существовала здесь и сейчас. Это было просто блюдо, но оно вызвало странные мысли в юной голове Камиллы. Всё это время они были хорошими, так? Всё это время всё могло быть хорошо. Ей запрещали жить, хотя она могла бы, действительно могла бы, но ее воспитали так, что даже мысль об этом была недопустима. Может быть, ее мать действительно могла всё это время относиться к ней иначе? Да... Кто знает. Она выбирала потчевать самым лучшим блюдом Парижа кого угодно, но только не свою дочь. Наверное в этом было всё дело. Камилла усмехнулась и не стала доедать, не привыкшая жить хорошо.