Слезы

Камилла редко плакала. В один момент она даже думала, что совсем разучилась это делать, но нет, дело было не в этом. Скорее в том, что не каждый повод она считала подходящим для слез. Она была запуганной, считывала чужие настроения как современный прибор и достаточно легко могла вывестись на эмоции вроде защитного гнева. Но плакать... Внутри всё сжималось — плохо, недостойно, накажут! Вытри слезы и возвращайся к станку, и сделай ещё двадцать подходов. Сначала маленькая Камилла терпела до отхода ко сну, до самой своей спальни, где зарывшись под одеяло, глухо плакала в платок — нельзя было намочить простыни и дать маман знать о своей возне. Потом она стала привыкать и однажды поняла, что плакать ей уже нечем — всё было подавлено в самую глубину души. Наверное, это даже хорошо. Фелис вытерла глаза рукавом, поднимая котенка на руки, точнее то, что осталось от его изуродованного тельца. Только что его переехала карета прямо на глазах девочек, вместе возвращавшихся по домам после учебы. — Бедный малыш... — вздохнула Фелис. — Тебя надо похоронить. Камилла думала, что грубое детство в приюте выбило из Ле Бра все сантименты и откровенность, но нет, оно лишь уместно закалило её. Фелис не стеснялась смеяться, когда ей радостно, и грустить, когда ей грустно. А вот Камилла так не умела и поэтому молча стояла, тупо глядя на манипуляции подруги. — Тебе разве не жаль его, Камилла? — обернулась Фелис, сидевшая на корточках у свежезасыпанной земляной горки. — Жалко, — выдавила из себя Камилла, боясь показаться холодной и надменной. Но она не хотела также показаться неправильной. Может быть, это она права. — Но это лишь животное. Стоит ли оно слез? — бросила она и испугалась до печенок. Но Фелис не посмотрела на нее, как на злодейку. Они уже были достаточно знакомы. — Ох, Камилла, ты просто как ледышка, — снова вздохнула она, подойдя к подруге и приобняв ее за плечи. Только подтверждая выводы подруги, Камилла застыла столбом. Плакать ей так и не захотелось, но смущение накрыло ее горячечной волной. К своей чести, Камилла ни в чем не выдала его, не задумываясь о том, что будет потом об этом жалеть. Так она и жила, пока маман не оставила ее. Сперва Камилла переживала горе по привычке спокойно-сухо, механически занимаясь нужными делами, но в один момент внутри словно прорвалась плотина и всё хлынуло наружу. Выплакав все глаза, она подумала, что уж теперь ей точно лить нечего — все слезы кончились. Так она тоже долго жила. Она не плакала ни когда потеряла кошелек с деньгами на неделю, ни когда Фелис уехала обратно в Бретань — она же вернётся, лишь навестит семью, что вы все тут устроили, глупые сентиментальные школьницы? — ни когда вновь и вновь видела на улицах раненых, мертвых, несчастных животных. Страшно, грустно, неприятно, но плакать только из-за этого? В голове всплывали слова маман: — Прекрати лить сопли в три ручья. Это недостойно тебя. Слезы это слабость. Нельзя показывать другим свои слабости. Они обязательно воспользуются этим. Соберись, Камилла. И Камилла собиралась, хотя никто особо не хотел ею пользоваться помимо собственной мамаши. Потом, конечно, оценила воспитание по достоинству — когда на приданое слетелись со всего Парижа. Тут и пригодилась железная выправка, да, Камилла ничего не потеряла, но счастливее от этого не стала. Иногда ей в голову приходило всё бросить и сдаться, но она понимала, что грустить лучше в собственной гостиной с бокалом вина, чем сидя на обочине дороги. Она не пролила ни слезинки о своей доле, но это не значит, что ей бы не хотелось...только она давно разучилась, как. Наверное, так и надо прожить свою жизнь — без жалоб, думала она и продолжала терпеть. На что ей, собственно говоря, жаловаться? Но ведь плачут не только от горя. Когда добродушный отец, мягкий и коричневый в своем пиджаке, как плюшевый мишка, совсем по сути незнакомый ей человек — но имеет ли это значение знакомство, если человек просто добр к тебе? — ласково погладил ее по голове родительским жестом, неловко всучив перед этим любимые ее с детства конфеты, которые ей тоже не позволяли есть, ей вообще ничего не позволяли, тогда Камилла поняла, что очень близка к тому, чтобы расплакаться. Наверное она и правда была ледышкой всё это время, но лёд имеет свойство таять. Камилла многое потеряла, и думала, что уже ничего не обретёт, но это оказалось не так. Наконец-то как и у Фелис у нее будет счастливый конец собственной истории. Неужели она не заслуживает этого? Лёд стал таять в опасной близости от огня, и Камилла с огромным удивлением обнаружила, что слёз в ней ещё целое море. В последние годы она стала даже слишком сентиментальной. Что взять с женщины из эпохи романтизма, судачат знакомые. Близкие же знают, что Камилла всегда была мягким человеком, просто ей не давали такой быть очень долгое время. Она плакала, когда родилась ее собственная дочь, плакала, когда впервые увидела внуков, по-настоящему пускала слезу, когда те приносили ей побитых горлиц и просили вылечить птичек. Камилла не стала одинокой, скупой и злой старухой, и очень благодарна судьбе за это, даже если время от времени приходится плакать — в её возрасте она прекрасно знает, что стыдиться тут нечего. Пока плачешь — живёшь.