Часть 3

Всё было хорошо. Нет, всё было *прекрасно*. Утро выдалось солнечным, воздух в саду Учиха пах свежестью после ночного дождя. Саске едва сдерживала нетерпение, пока служанка завязывала ей хвостики. Сегодня она прихватила с завтрака целый кусочек копченого лосося – Рыжик обожал рыбу. Она уже представляла, как он будет тявкать от восторга, гоняться за кусочком, а потом мурлыкать у нее на коленях. Ее темные глаза, обычно такие отстраненные, сегодня светились скрытым ожиданием, теплом, которое не могла погасить даже привычная маска послушания. Шрамы на икрах ныли слабее обычного. Даже незримое давление «Теней» казалось сегодня менее гнетущим. Она мысленно уже была у куста камелии. – Готово, Химэ-сама, – поклонилась служанка. Саске кивнула, стараясь сохранять достоинство, и скользнула в коридор, направляясь к выходу в сад. Ее шаги были легче, быстрее обычного. *Рыжик, я иду!* И тут, в проходе между главным залом и библиотекой, она наткнулась на него. Фугаку Учиха. Он стоял, разглядывая старинный свиток на стене, его осанка была прямой и незыблемой, как скала. Саске мгновенно замерла, опустила глаза, сделала безупречный поклон. – Отец. Фугаку медленно повернул голову. Его ледяной взгляд скользнул по ней, оценивая, как всегда. – Саске, – его голос был ровным, низким, без интонаций. – Ты спешишь в сад. Опять. Это не был вопрос. Это было констатацией. Саске почувствовала, как внутри все сжалось. – Да, Отец. Наблюдать за природой. Как вы велели. Фугаку кивнул, почти незаметно. Его взгляд казался рассеянным, но Саске знала – он видит все. – Природа… полезна для успокоения ума, – произнес он размеренно. – Но помни. Остерегайся привязываться к чему-либо мимолетному. К *случайностям*. Особенно… к тому, что не принадлежит нашему миру. К *черни*. Она недолговечна. И привязанность к ней – слабость. Слабость, которая лишь приносит боль и отвлекает от истинного пути Учиха. Он произнес это спокойно, почти бесстрастно, как читал бы поучение из старинного манускрипта. Никакой прямой угрозы. Никакого указания. Просто… констатация факта. Закон клана. Саске почувствовала легкий холодок по спине, но его слова не сразу нашли отклик в ее радостном ожидании. *Что он имеет в виду? Случайности? Чернь?* Она автоматически поклонилась. – Да, Отец. Я понимаю. – Хорошо, – Фугаку снова повернулся к свитку, явно закончив разговор. Его молчаливый жест отпускал ее. Саске быстро прошла мимо, ее шаги снова заспешили к саду. Слова отца крутились в голове, как назойливые мухи, но не могли пробиться сквозь радостное предвкушение встречи с Рыжиком. *Привязанность – слабость? Нет. Рыжик – не слабость. Он – сила. * Она почти бежала по дорожке к их тайному уголку. – Рыжик? – прошептала она, раздвигая ветви камелии, уже доставая кусочек лосося. – Я принесла тебе… – Голос замер. Полянка была пуста. Необычно пуста. Никакого радостного визга, никакого мелькания рыжей шерстки. Тишина. Гнетущая, неестественная тишина. И запах… Резкий, медный, знакомый по кошмарам запах. Запах крови. – Рыжик? – позвала она громче, голос дрогнул. Она заглянула за камень, в их укрытие. – Где ты? Не прячься! И тут она увидела. В густой траве, за кустом, у самой стены. Рыжий комочек. Но он не двигался. Он лежал неестественно, раскинув лапки. Рыжая шерстка вокруг была темной, слипшейся от чего-то… влажного. Алого. На шее… зияла страшная, рваная рана. Кровь запеклась на шерсти, на траве. Муравьи уже сновали вокруг. Глаза, ее любимые темные, умные глаза, были открыты, остекленевшие, полные немого ужаса и пустоты. Рядом валялся окровавленный камень. Саске замерла. Весь мир сузился до этой точки. До этого маленького, безжизненного тела. Звуки сада – шелест листьев, пение птиц – исчезли. Остался только свист ветра в ушах и этот ужасный, все заполняющий запах крови. Слова отца ударили в сознание с леденящей ясностью: *"Остерегайся привязываться... Слабость... Чернь... Недолговечна... Приносит боль..."* *Нет. Нет. НЕЕТ!* Она не закричала. Воздух вырвался из легких тихим стоном. Она просто рухнула на колени рядом с ним, не чувствуя удара о землю. Руки сами потянулись к нему, дрожащие, неуклюжие. Она коснулась еще теплой шерстки, испачканной кровью. Потом гладила его, осторожно, как будто боялась разбудить, разгладить слипшиеся рыжие волоски на мордочке, на загривке. Ее пальцы окрасились в темно-красный. – Рыжик… – хриплый шепот сорвался с губ. – Рыжик… милый… прости… прости меня… Потом плотину прорвало. Тихие всхлипы переросли в глухие, захлебывающиеся рыдания. Она прижала его маленькое, безжизненное тельце к груди, к щеке, ощущая липкую влагу крови на коже. Ее тело сотрясали мощные, неконтролируемые спазмы. Слезы текли ручьем, смешиваясь с грязью на лице и кровью на ее руках. Она плакала так, как не плакала даже после ударов *суттику*. Это была боль потери, боль предательства, боль осознания того, что ее отец… ее отец *сделал* это. Убил единственное светлое, что у нее было. Ради урока. Ради "силы". Ради уничтожения "слабости". – Зачем… – вырывалось сквозь рыдания, – он… он же ничего… ничего плохого… он был добрый… он был мой… мой друг… *Мой!* Она не знала, сколько времени просидела так, обливаясь слезами, прижимая к себе остывающее тельце. Но постепенно рыдания сменились глухими, прерывистыми всхлипами. Осталась только пустота. И холодная, всепоглощающая ярость. Ярость, которой не было предела. Она поднялась на ноги, движения были механическими. Осторожно, как самую драгоценную реликвию, она подобрала маленькое тело Рыжика, завернула его в край своего чистого кимоно, прижимая к груди. Кровь проступала на светлом шелке, расплываясь алым пятном. Она не обращала внимания. С мертвым другом на руках, с лицом, размазанным слезами, грязью и кровью, Саске пошла обратно в дом. Не скользила бесшумно, как «Химэ-сама». Она шла твердо, тяжело, как автомат. Ее темные глаза были опущены, но не в покорности. В них бушевал ураган, невидимый миру. Она знала, где его найти. В столовой. Где все было чинно, благородно и правильно. Она толкнула дверь без стука. Фугаку и Микото сидели за низким столом. Фугаку пил чай, его лицо было непроницаемо. Микото что-то накладывала в пиалу. Они обернулись на скрип двери. Увидев дочь – окровавленную, грязную, с искаженным от горя и ярости лицом, с окровавленным свертком в руках – Микото вскрикнула, в ужасе поднеся руку ко рту. Фугаку лишь поднял брови, его взгляд стал холоднее льда. – Саске? Что это? – спросила Микото, голос дрожал. – Ты ранена? Что у тебя…? Саске не смотрела на мать. Ее горящий взгляд был прикован к отцу. Она подняла окровавленный сверток. – Он… – ее голос был хриплым, срывающимся, но громким, заполнившим комнату. – Он ничего тебе не сделал! *Ничего!* Он просто был… был моим другом! Он играл! Он лизал мне руки! Он… он доверял! Она сделала шаг к столу, ее маленькая фигура казалась вдруг огромной от нечеловеческой ярости. – Зачем?! – закричала она, и в крике этом была вся накопленная боль, весь гнев, вся ненависть к клетке, к правилам, к этому дому. – ЗАЧЕМ ТЫ ЕГО УБИЛ?! КАК ТЫ МОГ?! ОН БЫЛ ЖИВОЙ! ОН ЧУВСТВОВАЛ БОЛЬ! КАК ТЫ МОГ ПОДНЯТЬ НА НЕГО РУКУ?! ЭТО Я ЕГО ПРИРУЧИЛА! ЭТО Я ПРИНЕСЛА ЕГО СЮДА! ЭТО Я! НЕ ТЫ! НЕ ВЫ! *Я!* УБЕЙТЕ МЕНЯ, А НЕ ЕГО! ОН БЫЛ НЕВИНЕН! ЭТО Я ОСЛУШАЛАСЬ, ТАК УБИЛ БЫ МЕНЯ! Она задыхалась, слезы снова хлынули градом, смешиваясь с яростью. Внезапно мир перед глазами поплыл. Края зрения потемнели. В голове возникла чудовищная, пульсирующая боль, сосредоточенная глубоко в глазницах. Казалось, череп вот-вот расколется. Глаза горели, как раскаленные угли. *Что это?!* Она инстинктивно зажмурилась, почувствовав, как что-то в них *меняется*, сдвигается, пробуждается с невероятной, мучительной силой. Зрение на миг исказилось – цвета стали невыносимо яркими, контуры – неестественно четкими, каждый мускул на лице отца, каждая трещинка на чашке – видны как под микроскопом. Но она держала глаза опущенными, в тени ресниц, а волны боли и ярости были так сильны, что никто не заметил мимолетного, инфернального свечения в их глубине. – Это… это… – она попыталась сделать шаг, но ноги не слушались. Ярость сменилась внезапной, всепоглощающей слабостью. Шаринган, пробудившись на мгновение в вспышке недетской ненависти и отчаяния, отнял последние силы. Мир завертелся. Окровавленный сверток выпал из ее ослабевших рук на татами. – ...несправедливо... – прошептала она, и ее сознание поглотила черная бездна. Она рухнула на пол рядом с телом своего единственного друга, как подкошенный цветок. В гробовой тишине столовой раздался лишь глухой стук ее тела о пол. Микото вскрикнула, бросившись к дочери. Фугаку медленно поднялся, его каменное лицо впервые за долгое время выражало нечто, кроме холодной дисциплины – легкое, леденящее недоумении . Гробовая тишина повисла в столовой, нарушаемая только прерывистыми рыданиями Микото, бросившейся к безжизненному телу дочери. Воздух был густым от запаха крови, слез и невысказанного ужаса. Фугаку стоял неподвижно, но каменная маска его лица дала трещину. Не страх, не раскаяние – но *леденящее недоумение*, переходящее в первый раз за долгие годы в нечто, отдаленно напоминающее шок. Его взгляд скользнул с окровавленного свертка на полу этого жалкого доказательства его "урока" к бледному, искаженному болью и грязью лицу Саске. К ее маленьким рукам, все еще сжатым в кулачки даже в бессознательном состоянии, к темным ресницам, слипшимся от слез. Он видел, как она кричала. Видел ту первобытную ярость, ту боль, которая казалась слишком огромной для ее хрупкого тела. Видел, как мир для нее рухнул здесь и сейчас, по его воле. *"Убейте меня, а не его!"* Слова дочери ударили в самое нутро, холоднее любого клинка. Он ожидал покорности. Ожидал слез, которые быстро высохнут, ожидал, что урок о мимолетности привязанностей будет усвоен в тишине и одиночестве. Он не ожидал... *этого*. Такой ярости. Такого обвинения, брошенного ему прямо в лицо. Такого полного, сокрушительного отрицания его правды, его власти, его *мира*. Микото, рыдая, прижимала Саске к себе, пытаясь стереть кровь с ее щеки краем рукава. "Она... она в обмороке! Боже, она вся в крови... Фугаку, что... что случилось? Что это?!" Ее голос, всегда мягкий и умиротворяющий, был полон ужаса и немого обвинения. Она смотрела не на сверток, а на мужа. И в ее глазах читался вопрос, на который он не мог ответить: *Зачем?* Фугаку медленно перевел взгляд с дочери на жену. Обычно бесстрастные черты его лица напряглись. Челюсть сжалась так, что выступили бугры на скулах. Его собственные руки, спрятанные в широких рукавах кимоно, сжались в кулаки, ногти впиваясь в ладони. Это было невидимое, но яростное движение сдерживаемой... чего? Ярости? Стыда? Осознания чудовищной ошибки? *Слабость, которая лишь приносит боль...* Его же слова. Но боль, которую он видел сейчас в глазах дочери, боль, из-за которой она рухнула без чувств... Это была не абстракция. Это была конкретная, живая агония, которую *он* вызвал. И она была настолько сильна, что... Фугаку внезапно вспомнил мгновение перед падением Саске. Ту странную, почти зловещую напряженность в ее взгляде, ту нечеловеческую концентрацию ярости. *Пробуждение? Нет... Не может быть. Она слишком мала...* Но сомнение, холодное и тревожное, уже поселилось в нем. "Она..." Фугаку начал, и его голос, всегда такой ровный и властный, звучал непривычно глухо, сдавленно. Он сделал паузу, заставив себя выровнять дыхание. "Она привязалась к лису . К дикому животному." Он произнес это, глядя куда-то поверх головы Микото, в пустоту стены. Но в его тоне уже не было прежней бесстрастной уверенности. Была... констатация факта, лишенная прежнего высокомерия. "Я устранил слабость. Как должно." "Устранил?!" Микото подняла на него заплаканное лицо, и в ее глазах вспыхнул огонь материнской ярости, смешанной с горем. "Посмотри на нее, Фугаку! Посмотри! Это не устранение слабости! Я тебе говорила дать ей больше свободы ! Но это ... Это... это убийство! Убийство ее доверия! Ее света! Ты убил не лисёнка ! Ты убил что-то в *ней*!" Ее голос сорвался на шепот. "И зачем? Ради какого холодного, бессердечного урока?!" Фугаку вздрогнул, будто от удара. Глаза его сузились, но не в гневе на жену. Он смотрел на Саске, на ее бледное лицо, на следы слез. На окровавленный сверток у ее ног. *"Он был мой друг! Он был добрый!"* Эхо крика дочери звучало в его ушах громче слов Микото. Впервые за многие годы его железная уверенность в правоте пути Учиха дала глубокую трещину. Он не чувствовал жалости к щенку. Но вид *его* крови, смешанной со слезами *его* дочери, вид ее сломленной ярости... Это было не то, чего он хотел. Это было... чудовищно. Он сделал шаг вперед, не к жене, а к упавшей дочери. Его движение было не таким плавным, как обычно, чуть скованным. Он наклонился, его тень накрыла Саске и Микото. Микото инстинктивно прижала дочь ближе, защищая. "Отдай ее служанкам," произнес Фугаку, и его голос снова обрел привычную твердость, но в ней теперь слышалось нечто иное – не приказ, а... необходимость дистанцироваться от этой невыносимой сцены. "Пусть отмоют, переоденут. Вызовите лекаря. Осмотреть... ее состояние." Он не смог добавить "после обморока". Он знал, что обморок был следствием не слабости, а взрыва недетской эмоции и... того странного напряжения, которое он заметил. Мысль о возможном пробуждении Шарингана в столь юном возрасте и в таких обстоятельствах леденила его сильнее любого страха. Это был кошмар. Его собственный кошмар, им же созданный. "А это..." Его взгляд упал на сверток. Рыжая шерсть, выглядывающая из-под окровавленного шелка кимоно Саске, казалась ему внезапно отвратительной, постыдным свидетельством его провала. "Уберите это. Немедленно. Сожгите." Микото только покачала головой, беззвучно плача, прижимая дочь. Она не спорила. Она просто смотрела на мужа взглядом, полным немой боли и разочарования, которое ранило глубже любых слов. Фугаку выпрямился. Он повернулся, чтобы уйти, чтобы скрыться от этой картины разрушения, которое он сам учинил. Но прежде чем он сделал шаг, его взгляд еще раз мельком скользнул по лицу Саске. По темным ресницам, по бледным губам, сжатым даже в бессознании. В глубине его каменных глаз, на миг, мелькнуло что-то неуловимое – не раскаяние, нет. Но острое, леденящее *понимание*. Понимание того, что он только что разбудил в своей дочери не силу клана Учиха, а нечто иное. Нечто темное, яростное и неконтролируемое. Нечто, что могло обратиться против него самого. Против всего клана. И этот страх, холодный и отчетливый, был единственным подлинным чувством, которое он позволил себе в тот момент. Он вышел из столовой, не оглядываясь, оставив Микото с безжизненной дочерью на руках и окровавленный сверток на безупречных татами. Но тяжесть его шагов, чуть более громких, чем обычно, и неестественная прямая линия его спины выдавали внутреннее напряжение. Статуя дала трещину. И сквозь нее, в ледяную пустоту его души, просочился первый, страшный холодок сомнения и предчувствия грядущей бури. Бури, посеянной его собственной рукой.