Часть 4

Три дня. Три дня, что тянулись как смола, пропитали усадьбу Учиха запахом страха и лечебных трав. Итачи шагал из Академии не в привычный храм дисциплины, а в лазарет тихого ужаса. Шепот служанок за ширмами: *«Химэ-сама не пробуждается... Бредит... Плачет во сне, а потом затихает, как мертвая...»*. Лекарь лишь разводил руками: «Рана души глубже тела». Итачи чувствовал ледяную иглу в груди – страх незнакомый, куда острее, чем перед любым экзаменом или спаррингом. Он подходил к ее двери, но Микото, с лицом, высеченным из белого мрамора горя и бессонницы, останавливала его: «Не сейчас, сын мой. Тень закрыла солнце. Дадим тени рассеяться». В ее глазах читалось нечто большее – предчувствие бури, которой она пыталась помешать. На четвертый день, когда тени вечера уже ложились на татами, Итачи, сжимая учебные свитки как якорь в бушующем море, услышал скрип. Дверь комнаты Саске приоткрылась. Он замер. На пороге стояло видение. Его Саске? Нет. Призрак в одеждах сестры. Кимоно висело мешком на исхудавшем тельце. Волосы черная, спутанная паутина на бледном, как пергамент, лице. Синяки под глазами были похожи на фингалы после жестокого боя. Но страшнее всего – глаза. Два куска обсидиана, лишенные дна. В них не отражался свет фонарей, не было ни следа прежней робкой теплоты или затаенной мечты. Только леденящая пустота. И в глубине – острые осколки чего-то черного, ядовитого, зловеще мерцающие. Она скользнула взглядом по Итачи, и это был взгляд на пустое место. – Саске? – голос Итачи прозвучал чужим, сдавленным. Он сделал шаг, сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. – Как... как ты? Боль утихла? Она не ответила. Губы, сухие и бескровные, дрогнули, изогнувшись в гримасу, пародирующую улыбку. Это было страшнее любого крика. – Саске? – повторил он, ощущая, как мурашки бегут по коже. Она медленно повернула голову, ее взгляд уперся не в него, а в темнеющий торец коридора. Голос, когда он наконец прорвался, был скрипом заржавевших ножниц по стеклу – плоский, безжизненный: – Отлично. Просто сказочно. Итачи сглотнул ком в горле. Ложь была такой чудовищной, такой наглой, что резала слух. – Саске… – он протянул руку, неосознанно, ища хоть что-то знакомое. – Что... что случилось? Скажи мне. Что ты хочешь? Я достану тебе луну, если надо! Персики с южных склонов? Новый свиток с легендами о лисицах? Хочешь, выйдем в сад? Послушаем пение цикад? Она повернула к нему лицо. В пустых глазах вспыхнул черный огонек – поглощающая тьма. Улыбка-оскал растянулась шире, обнажая слишком белые зубы. – Хочу? – она повторила, и в голосе зазвенели ножи. – Хочу сдохнуть. Просто. Сдохнуть. Чтобы больше ничего не чувствовать. И не видеть. Итачи отпрянул, будто получил пинок в грудь. Воздух вырвался со стоном. – Или, – продолжила она тем же размеренным, деловитым тоном, будто обсуждала уборку комнаты, – чтобы все Учиха сгнили в одной яме. Вместе с моим. Особенно с моим. Экономия места. Прелестно. Она развернулась, словно марионетка, и скользнула обратно в щель двери, тихо ее прикрыв. Итачи остался в пустоте коридора, сжимая свитки так, что пальцы онемели. Слова – *сдохнуть, яма, сгнили* – впивались в мозг, как раскаленные иглы. Это был не его солнечный зайчик. Это был демон в облике сестры. И виновник сейчас сидел в своем кабинете. Отец. Он знал. Слухи о сцене в столовой, о мертвом лисенке Рыжике, о диком крике Саске и ее падении, витали в воздухе, как трупный смрад. Отец сделал это. Убил не только лисенка, но и что-то в Саске. Ярость. Горячая, слепая, недетская ярость закипела в Итачи. Не на Саске – на того, кто превратил ее в эту тень. Он не думал о последствиях, о статусе наследника, о «пути клана». Он видел только пустоту в глазах сестры и слышал ледяное «сдохнуть». Свитки с глухим стуком рухнули на пол. Итачи, не раздумывая, рванул к отцовскому кабинету. Он не постучал. Врезался плечом в тяжелую дверь. Кабинет был погружен в полумрак, освещенный лишь одной лампой. Фугаку сидел за столом, заваленным картами и донесениями. Лицо – все та же каменная маска, но в глазах, прищуренных от усталости, Итачи уловил тень того самого ледяного недоумения и... страха? Страха перед тем, что он натворил? Увидев сына, ворвавшегося как ураган, Фугаку нахмурился, его брови сошлись в грозную черту. – Итачи. Дверь закрывают не для красоты. Выйди. И войди как подобает наследнику. Итачи врос в пол. Кулаки сжались до хруста в костяшках. Глаза горели чёрным огнем в полутьме. – Что ты сделал с ней?! – вырвалось у него, голос сорвался на хрип. – Что ты *натворил* с Саске?! Фугаку медленно отложил кисть. Чернильная капля упала на карту, расплываясь черным пятном. Его взгляд стал опасным, как лезвие в темноте. – Ты перешел грань, сын. Тема закрыта. Выйди. Сейчас же. – НЕТ! – Итачи сделал шаг к столу, его детская фигура вдруг показалась больше. – Она... она говорит, что хочет умереть! Она презирает всех! Презирает *себя*! Из-за тебя! Из-за того лисенка! Зачем?! Зачем ты убил его?! Зачем сломал ее свет?! Что за урок такой чудовищный?! Фугаку встал. Его тень, огромная и угрожающая, поползла по стенам. Холодная ярость, подпитанная гложущим стыдом и страхом перед последствиями своего «урока», вырвалась наружу. – Ты никто, чтобы вопрошать меня! – его голос, низкий и гулкий, заставил задрожать бумаги на столе. – Она проявила слабость! Прилепилась к грязи! Я дал урок, необходимый для выживания в жестокости этого мира! Это для ее же благо ! Для мощи Учиха! Ты, наследник крови, должен *ликовать* от такой закалки! А ты? Носишься с ней, как нянька! Где твоя гордость?! Где твой *разум*?! Он вышел из-за стола, стремительный и яростный. Итачи не успел среагировать. Сильная рука отца вцепилась ему в плечо, резко дернула и толкнула. Итачи, легкий как перышко, отлетел назад. Спина с глухим стуком ударилась о твердый дубовый косяк двери. Острая боль пронзила лопатку, вышибая воздух. Он сполз на пол, кашляя от боли и унижения, соленый привкус слез на губах. – Вот она, твоя гниль! – прогремел Фугаку, нависая над ним, его лицо исказила не только ярость, но и что-то похожее на отчаяние. – Слезы?! Из-за дворняги и истерички?! Ты – позор нашего имени! Встань! Или я вколочу в тебя силу кулаками! Он занес руку для нового рывка, чтобы поднять сына силой, унизить еще больше. В этот миг дверь кабинета с грохотом, от которого задрожали стены, распахнулась. На пороге стояла Микото. Но это была не кроткая хранительница очага . Лицо белое, как смерть, глаза два уголька холодного ада. Она увидела Итачи на полу, увидела занесенную над ним руку мужа. И взорвалась. Она промчалась по кабинету быстрее мысли. Одно мгновение – и она была щитом между Фугаку и их сыном. И прежде чем Фугаку осознал, ее ладонь, маленькая и обычно нежная, со всей ярости материнского сердца врезалась ему в щеку. Щелк! Звук пощечины прозвучал как хлыст, оглушительно в тишине кабинета. Фугаку отшатнулся. Не от физической боли – Микото не обладала силой ниндзя. От шока. От абсолютного, немыслимого унижения. Он прижал ладонь к пылающей щеке, глядя на жену с немым, животным изумлением. Итачи, прижавшись к стене, забыл дышать. – ДОСТАТОЧНО, ФУГАКУ! – голос Микото был как удар катаной – резкий, чистый, не оставляющий сомнений. Никакой дрожи. Только сталь . – Довольно твоей бессмысленной жестокости! Довольно твоих кровавых поучений! Взгляни на плоды своего «воспитания»! Одна дочь лежит, мечтая лишь о могиле! Другой сын – плачет у твоих ног от твоей же руки! И это – величие Учиха?! Это твой «идеал»?! Омерзительно! Она сделала шаг к нему. Ее фигура, всегда казавшаяся хрупкой, вдруг излучала невероятную, давящую мощь. Фугаку, ошеломленный, машинально отступил. В ее глазах горел огонь крови, древней и неоспоримой. – Ты забыл, *чьи* стены тебя защищают? – прошипела она, каждый звук – отточенный клинок. – Ты забыл, что именно *моя* кровь – кровь Учиха Кагами, Индры *основателя этого клана* – течет в жилах твоих детей? Что именно *я* – наследница главной ветви, прямой потомок того, что заложил первый камень этой усадьбы? А ты? Ты – лишь сын старейшины. *Сын*. Я выбрала тебя, Фугаку! Выбрала за ту *искру*, что тлела в тебе когда-то! За ту *ярость* против несправедливости, что ты растоптал в угоду догмам! За ту *человечность*, что ты пытаешься выжечь каленым железом в душах наших детей! И за что?! Чтобы ты *ломал* их, как дрова?! Она ткнула пальцем ему в грудь, и в этом жесте была сила предков, сила земли и крови. Фугаку отшатнулся еще раз, спина его на миг коснулась стола. – Если ты немедленно не вспомнишь, *за что* я когда-то отдала тебе свое сердце… – голос Микото упал до смертельно опасного шепота, в котором звенели мечи, – то клянусь тенями предков и светом моего Шарингана, я *заставлю* тебя вспомнить. И мой урок будет не на словах. Он будет в крови. Твоей или моей – неважно. Но он будет. Уйди от Итачи. И не смей приближаться к Саске. Ни на шаг. Пока *я* не скажу. Убирайся. Пока я не сделала то, о чем даже клан Учиха пожалеет больше, чем о твоем чудовищном поступке с нашей дочерью. Она повернулась к Итачи. Гнев в ее глазах сменился бездонной болью и усталостью, видимой только ему. Она протянула руку – не для помощи, а для опоры. Для них обоих. – Встань, Итачи. Иди. Иди к сестре. Не говори ничего. Просто... будь там. Будь светом в ее тьме. Даже если она его не увидит. Фугаку стоял, прижимая ладонь к щеке, где горело клеймо ее гнева. Его каменное лицо было пепельно-серым. В глазах бушевал хаос – ярость, жгучее унижение, растерянность щенка, загнанного в угол, и... проблеск. Проблеск давно забытого стыда и ужаса перед той силой, что стояла перед ним – не просто женой, но живым воплощением древней крови и власти, которую он осмелился игнорировать. Он смотрел на Микото – на истинную Химэ клана, на львицу, разорвавшую цепи. Смотрел на Итачи, поднимающегося с помощью матери, в глазах которого горели не слезы, а обжигающее разочарование и вопрос: *За что?* Он не проронил ни звука. Развернулся и вышел на холодную, продуваемую ветром веранду. Его осанка, всегда безупречная, слегка ссутулилась. Он не был повержен в бою. Он был разбит правдой. Правдой, выкриканной Саске, подхваченной Итачи, и выжженной в его душе Микото огнем ее наследия и материнской ярости. Вечерний ветер шелестел листьями, словно насмехаясь. Он был побежден в собственном доме. Итачи, опираясь на сильную руку матери, шел по темному коридору к двери Саске. Щека горела от стыда, спина ныла, но в сердце, поверх боли, теплился крошечный огонек. Мать встала за них. Мать показала Фугаку его место. Мать была... *силой*. Он подошел к зловеще тихой двери. Что сказать? Как пробить эту стену льда и ненависти? Он не знал. Он постучал. Легко. Два раза. И, не ожидая ответа (он знал, его не будет), опустился на пол, прислонившись спиной к стене рядом с дверью. Он снял с пояса маленький свиток – стихи о храбром лисе, который он хотел прочесть ей сегодня. Не для того, чтобы читать. Просто чтобы держать в руках. Символ того, что было. И, возможно, того, что могло бы быть. – Я здесь, Саске, – прошептал он в щель под дверью, так тихо, что услышать мог только ветер в коридоре. – Я здесь. Тишина за дверью была глухой, как могильная плита. Но Итачи сидел. Он будет сидеть. Пока не кончатся силы. Пока не кончится ночь. Пока искра надежды, зажженная пощечиной матери, не разгорится снова. В доме Учиха, где треснули не просто стены, а самые основы мира, маленький наследник начал свою первую, самую важную вахту – вахту тихого присутствия у двери в ад своей сестры.