Часть 5

Тишина в комнате Саске была не просто отсутствием звука. Это была плотная, удушающая материя, пропитанная запахом лекарственных трав, несвежих слез и чего-то еще – острого, металлического, как запах дождя на железе. Микото стояла на пороге, ее сердце сжималось при виде дочери. Та сидела у окна, не смотря в сад, где под безымянным камнем спал вечным сном Рыжик. Она сидела спиной к свету, к миру, к ней. Поза была не детской – прямая, жесткая, как стебель бамбука, выдержавший ледяной шторм. Казалось, сама плоть ее окаменела. Микото вдохнула полной грудью, собирая остатки надежды, как рассыпанные бусины. Она вступила в комнату, неся изящную кото. Струны ловили скупой свет. – Саске-тян, – голос ее старался быть теплым, как солнечный луч сквозь тучи, но трещитнул на полуслове. – Помнишь этот звук? Как он тебе нравился? Давай попробуем вместе? Сыграем самую простую мелодию… может << Листья лозы >>? Тишина. Не поворот головы, не вздрагивание плеч. Только спина – непроницаемая стена. Звук предложения угас, поглощенный каменной гробницей комнаты. Первая стена, – мысленно отметила Микото, не позволяя отчаянию подступить к горлу. На следующий день комната преобразилась. Низкий столик ломился от изысканных вагаси – хрупких хризантем из пасты, пухлых данго, обсыпанных ароматной кинако. Запах свежевзбитого маття витал в воздухе, обволакивающий и успокаивающий. В углу замерли музыканты с сямисенами, их инструменты были отполированы до зеркального блеска. У двери стоял фокусник в пестром хаори, его пальцы нервно перебирали шелковые платки, готовые превратиться в голубей или цветы. – Саске, солнышко, – Микото приблизилась к окну, пытаясь поймать хоть краешек взгляда. – Давай устроим праздник? Только для нас двоих? Послушаем музыку, посмеемся над фокусами, попьем чаю? Как… как в те дни, когда пахло абрикосовым цветом, помнишь? Темные глаза медленно, словно против воли, скользнули к фокуснику. В них не вспыхнуло ни любопытства, ни тени прежнего восторга. Только холодная, аналитическая оценка – угроза или пустое место. Музыканты осторожно завели тихую, меланхоличную мелодию о луне над заливом. Струны запели грустно и нежно. Саске резко отвернулась к стене, ее плечи напряглись под тонкой тканью кимоно. Музыка оборвалась на полуслове. Фокусник замер, платок бессильно повис в его руке. Воздух сгустился от неловкости и непроизнесенного горя. Стена выше и крепче чем я думала, – сдавило грудь Микото. Пробуем иное. Живое. Она принесла котенка. Совсем крошечного, пушистого комочка с огромными, невинно-голубыми глазами. Он жалобно мяукал, тыкался влажным носиком в неподвижную, лежащую на коленях руку Саске, искал тепла. – Смотри, какой смешной! Совсем одинокий, – голос Микото дрожал от натянутой нежности. – Он выбрал тебя, Саске-тян. Хочет твоей ласки. Возьми его? Он согреет… Пальцы Саске, бледные и тонкие, дрогнули. Микото замерла, сердце заколотилось как птица в клетке. Но вместо того, чтобы потянуться к теплу, Саске резко сжала пальцы в кулак до побеления костяшек. По лицу мелькнула тень – не жалости, а острой, почти физической боли. Котенок, почуяв ледяную волну отторжения и невидимую угрозу, жалобно мяукнул и шмыгнул за спину Микото, дрожа всем телом. Боль, – пронзило Микото как кинжал. Прикосновение к живому – это прикосновение к ране. Напоминание о Рыжике. О предательстве . – Может… может, просто прогуляемся? – предложила она на следующий день, отчаянно ища лазейку в крепости. – За ворота? В самый шумный квартал? Посмотрим на кукол-кокэси, на шелка, что светятся, как крылья стрекозы… Выберем тебе новый гребень? Или ленты? Саске наконец повернула голову. Ее глаза встретились с глазами матери. В них не было ни интереса, ни тоски по внешнему миру, ни даже протеста. Только плоское, абсолютное, вымороженное равнодушие. Она медленно, с мертвенной точностью, покачала головой. Один раз. Жест был как опускающийся забрало. Окончательно. Бесповоротно. Микото отвернулась, сжимая края кимоно, чтобы не зарыдать. Отчаяние, острое и соленое, как морская волна, захлестнуло ее. Казалось, все мосты рухнули, все двери захлопнулись. Она стояла перед неприступной скалой, возведенной жестокостью мужа и горем дочери, и не видела пути к вершине. Ни теплом, ни красотой, ни нежностью пробить эту броню было нельзя. И тогда, в глухом тупике отчаяния, родилась мысль – опасная, парадоксальная. Мысль о языке, который Саске, возможно, услышит. О языке, на котором с ней «заговорил» отец. Языке силы и боли. Микото содрогнулась от предчувствия, но альтернативы не было. Она привела Саске на тренировочную площадку клана. Здесь воздух вибрировал от другого ритма: гулких ударов дерева о соломенные манекены, свиста летящих деревянных кунаев, резких, отрывистых выкриков инструкторов и сдавленного дыхания тренирующихся детей. Запах пота, пыли и нагретого дерева. Микото подвела дочь к стойке, где лежали тренировочные боккены и легкие макеты кунаев. – Видишь, Саске? – Микото взяла в руки деревянный кунай. Ее движения были неуверенными, чужими – она была носительницей крови и чакры, но не шиноби. Ее удел – стратегия, дипломатия, управление, а не грубая сила. – Это… тоже путь. Путь сильных. Ты можешь… научиться. Хочешь попробовать? Просто… бросить в мишень? – Она сделала неловкий, школьнический бросок. Деревяшка беспомощно шлепнулась в песок, не долетев и до половины расстояния до соломенной мишени с нарисованным яблочком. Микото смущенно опустила глаза. Саске стояла неподвижно, как статуя. Ее взгляд, скользнув с упавшего куная, медленно прополз по мишени. Затем перешел на манекены, по которым с сосредоточенным рычанием лупили деревянными мечами мальчишки ее возраста и чуть старше. В ее пустых, как заброшенные колодцы, глазах что-то дрогнуло. Не интерес. Не детский азарт. Что-то глубже и страшнее. Что-то… голодное. Холодное, бездонное, цепкое. Голод не на еду, а на действие. На концентрацию. На вымещение. Она не сказала ни слова. Не кивнула. Просто сделала шаг – резкий, решительный – к стойке. Ее маленькая, но внезапно сильная рука уверенно схватила боккен. Деревянный меч показался тяжеловатым для ее хрупкости, но хватка была железной. Она подошла к свободному, потрепанному манекену, игнорируя недоуменные взгляды других детей. Микото замерла, сердце застучало гулко, как барабан, в ушах. Инструктор, суровый мужчина со шрамом через бровь, нахмурился и сделал шаг вперед, чтобы поправить стойку, сделать замечание о дисциплине. Микото едва заметным, но недвусмысленным жестом Главы клана остановила его. Нет. Не трогать. Саске встала в странную стойку. Не классическую стойку Учиха, которой учили с малых лет. Свою. Небрежную, угловатую, но несущую в себе странную, зловещую устойчивость. И без предупреждения, без боевого крика «Киай!», который выдыхали другие, она нанесла удар. Не техничный. Не красивый. Но злой. Сосредоточенно-злой. Свист дерева разрезал воздух, и боккен с глухим, костным стуком врезался в соломенную грудь манекена. Тот качнулся, заскрипев на креплении. Потом еще удар. И еще. Сверху. Сбоку. По ногам. Молча. Беззвучно. Только свист рассекаемого воздуха, глухие удары дерева о солому и прерывистое, учащенное дыхание самой Саске. Лицо ее оставалось маской. Ни тени усилия, ни гримасы боли (хотя руки, наверняка, уже ныли), ни следа гнева или удовольствия. Только глаза… глаза горели тем самым странным, ледяным огнем, фокусируясь на точке удара с нечеловеческой интенсивностью. Она била не манекен. Она била тени. Била боль. Била отца. Била несправедливость мира. Била саму себя за ту слабость, что позволила полюбить и потерять. Инструктор наблюдал, скрестив руки. Его лицо было непроницаемо, но в глазах мелькнул профессиональный интерес – к нестандартной стойке, к дикой, необузданной силе удара, к этой пугающей концентрации. Саске била. Минуту. Пять. Десять. Пот пропитал спину ее простого тренировочного кимоно, тонкие рубашки темнели под мышками. Дыхание стало частым, хрипловатым. Руки, держащие боккен, дрожали от напряжения и усталости, но хватка не ослабевала ни на йоту. Она терпела. Молча. С упорством, граничащим с одержимостью и пугающим для ее возраста. Казалось, она выбивает из себя что-то, выжигает боль физическим усилием. Потом, резко, как будто перерубив невидимую нить, она бросила боккен на песок. Подошла к стойке с деревянными кунаями. Взяла три. Подошла к линии метания. Взглянула на соломенную мишень с нарисованным яблочком – взглядом снайпера, холодным и расчетливым. И бросила. Резко, от плеча, всем корпусом. Первый кунай с глухим «тхык» вонзился в край мишени, содрогая солому. Второй – чуть ближе к центру. Третий – почти в самое яблочко. Без подготовки. Без обучения основам метания. С чистой, необъяснимой звериной интуицией и той же ледяной, бесчеловечной концентрацией, что была в ее ударах. Она развернулась и молча пошла прочь с площадки, не оглядываясь на остолбеневшую мать, на замершего с открытым ртом инструктора, на других детей, прекративших свои занятия и смотревших на нее с непониманием и легким страхом. Ее маленькая фигура в сером тренировочном кимоно, с взмокшей спиной и грязными от песка сандалиями, казалась внезапно старше своих лет. В ней была недетская решимость. Каменная, безрадостная, лишенная всякого света, но невероятно мощная и… необратимая. Микото стояла, глядя ей вслед. Слезы, долго сдерживаемые, хлынули ручьем, но это были не слезы горя. Это были слезы ужасающего прозрения и горькой вины. – Во что же мы тебя превращаем, дитя мое… – прошептала она, и слова затерялись в гуле возобновившихся тренировок. – Во что? Она поняла. Игры, музыка, животные, прогулки, сладости – все это было для той Саске. Для девочки до Рыжика. До предательства. До леденящей душу боли. Единственное, что нашло отклик в этой окаменевшей пустыне души – это язык силы. Язык боли, которую можно причинять. Язык контроля над телом и оружием. Язык, на котором с ней «говорил» Фугаку своим жестоким уроком. Она выбрала этот язык. Не для защиты клана. Не для гордости Учиха. Для чего-то другого. Темного. Зарождающегося в глубине тех ледяных, горящих сосредоточенным огнем глаз. Для мести? Для самоуничтожения через преодоление? Микото боялась ответа. Итачи наблюдал за этой сценой из тени арки, ведущей во внутренний двор. Он видел ярость сестры, воплощенную в каждом ударе, видел ее пугающую, необъяснимую меткость. Видел слезы матери и ужас в ее глазах. Его собственное сердце сжалось от ледяного предчувствия. Саске не вернулась. Она ушла в другую реальность. Реальность, вымощенную не лепестками сакуры, а осколками льда и стали, скрепленными ненавистью и болью. И первой, роковой ступенью на этом пути стала не игра, не шалость, а жестокая, молчаливая тренировка под равнодушным, а затем и заинтересованным взглядом бойцов клана Учиха. На следующий день, ровно в тот же час, когда солнце начинало клониться к закату, отбрасывая длинные тени, Саске пришла на площадку сама. Без приглашения. В том же сером кимоно. Подошла к стойке. Взяла боккен. Подошла к тому же манекену. И начала бить. Молча. С той же немой, методичной, пугающей яростью, что высекала искры из дерева и соломы. Инструктор наблюдал уже пристальнее, делая пометки в свитке. Микото наблюдала издалека, из окна галереи, не решаясь подойти, сжимая руки в бессильной тоске. Она знала: ее дочь там, за этой стеной молчания, ударов и летящих кунаев, была потеряна для чаепитий, котят и смеха. Оставалась лишь слабая, почти призрачная надежда, что где-то в самой глубине, под толщей льда, ненависти и отточенных движений, теплится еще неугасимая искра той девочки, что смеялась с рыжим лисенком. Но искра эта была слабой, а ветер с тренировочной площадки, несущий запах пота и пыли, дул все холоднее и сильнее, угрожая задуть ее навсегда.