Часть 16

**POV Саске** Прошла неделя после дня рождения Наруто. Каждый день, просыпаясь, я ловил себя на мысли: «Скоро?» Ожидание решения об усыновлении висело в воздухе сладким, почти невыносимым напряжением. Сегодня утро тоже началось с этой мысли, окрашивая все в легкие, почти невесомые тона. Даже обычная дорога к дому Наруто казалась приятной прогулкой. Я постучал. Ни ответа, ни звука. *«Рано ушел?»* — мелькнуло в голове. Непохоже на него, но возможно, он решил заглянуть к Ируке-сэнсэю до занятий. Я направился в Академию, шаг все еще легкий. В классе уже шумели. Мой взгляд автоматически искал яркий оранжевый цвет. Его не было. Шикамару, зевнув, подтвердил: «Его еще не было». Легкое недоумение сменилось легкой досадой. *Опаздывает?* Наруто мог быть дураком, но прогульщиком... никогда. Я решил подождать у входа. Минуты тянулись, превращаясь в часы. Уроки начались без него. Легкая досада переросла в беспокойство, а затем в холодную, сжимающую горло тревогу. «Что-то случилось», — прозвучало у меня внутри громче любого голоса. Я вскочил, прервав занятие. «Наруто нет! Помогите найти!» Мое обычно сдержанное лицо, должно быть, выдавало панику, потому что несколько одноклассников, включая Шикамару и Чоджи, сразу откликнулись. Мы разделили район на зоны и разошлись. Я бежал. Куда? Интуиция, звериный инстинкт, вел меня к Горе Хокаге, а потом вниз, в опоясывающий деревню лес. Тревога сжимала сердце тисками, с каждым шагом становясь острее, необъяснимой и всепроникающей. Я бродил, кричал его имя, пока не наткнулся на следы. Вытоптанная трава, сломанные ветки, пятна... крови. Сердце упало куда-то в бездну. Я побежал на звук – приглушенные крики, лязг стали. Продираясь сквозь кусты, я замер. Картина врезалась в сознание, как удар кунаем. Несколько чужих шиноби в масках. Один из них держал... Наруто. Связанного по рукам и ногам, в грязной, рваной одежде. Лицо в синяках и ссадинах, один глаз заплыл. Чуть поодаль еще трое врагов сражались с кем-то в зеленом жилете Чунина Конохи – должно быть, тот наткнулся на них первым. Но это было неважно. Совершенно. Я видел только Наруто. Он слабо пошевелился, пришел в себя. Его губы дрогнули, он попытался что-то сказать. И в этот миг один из державших его мерзавцев нанес ему удар кулаком в лицо, а другой – мощный, подлый удар в солнечное сплетение. Глаза Наруто закатились, его тело обмякло. В этот момент что-то внутри меня... *сломалось*. Мир сузился до точки – до истерзанного тела Наруто и лиц его мучителей. Жар хлынул в глаза, знакомое и одновременно чудовищно новое чувство – мир окрасился в кровавые оттенки, детали стали невероятно четкими, движения врагов – предательски медленными. Шаринган. Но это было не просто пробуждение. Это был вопль души, вырвавшийся наружу в виде кровавых слез, застилавших зрение. Я не помнил, как двинулся. Это был не бой, это была побоище, воплощенная в плоть и кровь. Я был среди них, прежде чем они осознали угрозу. Их кунаи казались игрушечными. Мой клинок и кулаки находили цели с первобытной жестокостью. «Твари!», «Ублюдки!», «Как вы посмели?!» – мои крики сливались со звуками ударов и хрустом костей. Я не чувствовал их ответных атак, только всепоглощающую ярость и боль, невыносимую боль от вида Наруто. Один из них, оглушенный, откатился к Наруто. Я видел, как он поднимал кунай, как его рука дрожала, целясь в горло моего брата. Я замер. Время остановилось. Ярость столкнулась с леденящим ужасом. «Прекрати!» – хрипло вырвалось у меня. Я готов был на все, на любую сделку, лишь бы этот клинок не опустился. И в этот миг, когда внимание всех – и моё, и врагов – было приковано к кунаю у горла Наруто, из тени деревьев метнулись сенбоны. Три тонких иглы. С мертвой точностью. В шею Наруто. Тихий звук, похожий на плюх рыбы на берег. Наруто даже не дернулся. Вселенная замолкла. Шум битвы, крики чунина, мое собственное дыхание – все исчезло. Я медленно, как в кошмаре, подошел к Наруто и упал на колени рядом. Моя рука дрожала, когда я приложил пальцы к его шее. Ничего. Ни пульса. Ни дыхания. Только холод кожи под пальцами. Трещина в моей душе превратилась в пропасть. Связь с миром оборвалась. Боль, ярость, страх – все смешалось в белый шум небытия. Кровь из глаз текла горячими ручьями. И из этой пустоты, из этой бездонной пропасти, поднялось нечто *другое*. Чакра, которой во мне не было никогда, хлынула наружу, как извержение вулкана. Она клокотала, сжигала изнутри, заполняла все вокруг давящей, нечеловеческой тяжестью. Мир окрасился в багровый цвет Шарингана, но это был уже не просто додзюцу. Это был вопль погибающей души. **POV Чунина Конохи (Неизвестное имя)** Мы сражались втроем против их троих. Силы примерно равны, но они были жестоки и безжалостны. Я едва парировал удар, когда почувствовал *это*. Сначала – всплеск чакры. Огромный, дикий, исходящий откуда-то с края поляны. Я мельком увидел: маленький Учиха, тот самый, что дружит с демоническим пацаном, стоял над его телом. И его глаза... Мать моя женщина, *Шаринган*! И не просто пробужденный – из них текла кровь. Он издал звук... это был не крик человека. Это был рев раненого зверя, полный такой боли и ярости, что по спине побежали мурашки. Потом накрыла Волна Ки, настолько мощное и злобное, что у меня перехватило дыхание, а ноги на миг отказали. Противники тоже отпрянули, ошарашенные. Я видел, как маленький Учиха *двинулся*. Нет, не двинулся – *исчез* и материализовался сзади одного из тех, кто держал блондина. Что произошло дальше... Господи... Это не было боем шиноби. Это была месиво . Чистая, беспощадная, садистская бойня. Его движения были слишком быстры для глаза, слишком... звериными. Он не сражался – он *разрывал* свою добычу. Кулак, обернутый молнией чистой чакры, прошел сквозь грудь одного, вырвав что-то темно-красное и бьющееся. Голова другого отлетела одним молниеносным ударом клинка. Третьему... ему вспороли живот, и кишки вывалились наружу, пока он еще пытался кричать. Кровь. Повсюду кровь. Запах железа и смерти повис в воздухе густым туманом. Я стоял, вжавшись в дерево, не в силах пошевелиться. Ужас. Чистый, парализующий ужас. Это был ребенок? *Ребенок?!* Это был демон из самых мрачных слухов об Учиха что гуляли по деревне. Поле, где только что шел бой, превратилось в ад. В кровавую баню, устроенную семилетним мальчишкой. И тут прибыли они. ANBU. Четверка. И с ними... Хатаке Какаши. Они выскочили на поляну и замерли. Я видел их глаза за масками – шок, неверие, тот же ужас, что сковал и меня. Какаши, обычно такой расслабленный, смотрел на маленького Учиху с... с леденящей душу тревогой. «Саске!» – крикнул он, но мальчик, вернее, *это*, его не слышало. Оно добивало последнего вражеского ниндзя, того, что пытался приставить кунай к горлу блондина – вырвало сердце с корнем. И вдруг... ярость схлынула. Как будто выключили рубильник. Чакра угасла, Шаринган погас. Маленькая фигурка пошатнулась. Оно... *оно* медленно, как сомнамбула, подошел к телу мальчика. Опустился на колени. Осторожно, с невероятной, пронзительной нежностью, обнял бездыханное тело. Прижал его к себе. И запел. Тихо, срывающимся шепотом, словно колыбельную: *Тихо плакать, безнадежно...* *Когда устанешь, приходи, приходи, приходи...* *На кухни...* *В бережных и нежных лачугах...* *Хранилище надежд для потомков...* *Рассыпанная соль на котацу...* *Молоко на губах обсохло...* *Всё могло быть неплохо...* *Всё могло быть неплохо...* *Всё могло быть...* *На этих кухнях...* *Радостны дни твои...* *Радостны дни твои...* *Радостны дни твои...* Голосок был тонкий, сдавленный, полный такой безысходной тоски, что у меня самого сжалось горло. Он пел, качаясь на коленях, обнимая того, кто уже не мог его слышать. А потом... замолк. Его тело резко обмякло. Он просто рухнул вперед, на тело Наруто, без сознания. Какаши первым пришел в себя. Он бросился к ним, ANBU последовали за ним, оглядывая кровавое месиво вокруг с немым ужасом. Какаши осторожно, с невероятной бережностью, подхватил обоих мальчиков на руки – безжизненного блондина и бесчувственного Учиху, лицо которого было залито кровью из глаз. Его собственный взгляд был тяжелым, полным боли и понимания чего-то ужасного. «В госпиталь. Срочно!» – его голос был резким, но под маской усталости. ANBU кивнули, один из них бросил взгляд на меня. «Чунин! Отчет потом. Сейчас – помогай очистить поле!» Но я все еще не мог пошевелиться, глядя, как Какаши, сжимая двух мальчишек, исчезал в направлении деревни, оставляя меня одного посреди поля, утопавшего в крови и ужасе. Запах смерти заполнял легкие. И в ушах все еще звучал тот хриплый, детский шепот: "Радостны дни твои... Радостны дни твои..." Я согнулся пополам и меня вырвало. POV Наруто Сознание возвращалось медленно, пробиваясь сквозь ватную пелену. Сначала – только белый, до боли знакомый потолок госпиталя. Потом – тупая боль во всем теле, сухость во рту и странная, липкая слабость. «М-мф?» – хрипло пробормотал я, пытаясь повернуть голову. Каждое движение давалось с трудом. «Наруто-кун!» – рядом тут же возникло лицо Микото-баа-сан. Ее темные глаза Учихи были красными от слез, но сейчас в них светилось огромное облегчение. Она бережно прикоснулась к моей щеке. «Ты очнулся! Слава богам! Как ты себя чувствуешь?» «Как... тухлая рыба... после драки с кошкой...» – выдавил я, пытаясь улыбнуться. Голова гудела, как улей. «Что... случилось?» Лицо Микото помрачнело. Она осторожно взяла мою руку. «На тебя напали, Наруто-кун. Подлые негодяи... Они отравили тебя.» Я поморщился. Отравление? Отсюда и эта мерзкая слабость. «Но!» – Микото сделала акцент, стараясь звучать бодрее, – «Яд был... странный. Не смертельный, но коварный в свой устойчивости. Однако твое тело! Оно справилось невероятно быстро! Прошло всего два дня, Наруто-кун!» Два дня? Значит, Саске... Мои глаза инстинктивно метнулись по палате. Кроме нас и пары пустых коек – никого. «Саске?» – спросил я сразу, тревога кольнула острее любой физической боли. Обрывки воспоминаний: темнота, веревки, боль, и... Саске. Его лицо, искаженное чем-то ужасным. Его глаза... «Где он? Он... в порядке?» Тень пробежала по лицу Микото. Она отвела взгляд, сжимая мою руку чуть сильнее. «Саске... он тоже здесь. В палате интенсивной терапии. Он...» – ее голос дрогнул, – «Он еще не пришел в себя. После того боя... его чакра была на грани,сами чакроканалы разорваны , тело истощено, а сознание... оно глубоко ушло. Шок, травмы...» *Не пришел в себя.* Слова повисли в воздухе тяжелым камнем. Значит, это не галлюцинация. Значит, он действительно был там. И то, что я смутно почувствовал – его нечеловеческую ярость, его боль – было правдой. Что произошло с ним, пока я был без сознания? Я увидел, как губы Микото задрожали, как она пытается собраться. Моя собственная слабость вдруг показалась ерундой. Я втянул воздух и выдавил самую уверенную, дурацкую улыбку, на какую был способен. «Эй, Микото-баа-сан! Не вешай нос!» – бодро (насколько это было возможно) заявил я. «Саске? Он же крепкий орешек! Самый упрямый и сильный! Он просто... перетрудился, вот и валяется, как мешок! Выспится – и примчится сюда орать, что я опять влип! Уверен!» Она посмотрела на меня, и в ее глазах, полных материнской тоски, мелькнула слабая искорка надежды и тепла. Она слабо улыбнулась, снова погладив мои волосы. «Спасибо тебе, Наруто-кун. Ты... ты настоящий друг. Правда.» Она посидела со мной, пока не пришел доктор, а потом ушла, пообещав навестить позже. Я остался один, глядя в белый потолок и чувствуя, как тревога за Саске гложет меня сильнее любого яда. --- Прошла неделя. Меня выписали – проклятый яд действительно ушел без следа, осталась только легкая слабость, быстро проходившая. Но Саске... Саске все еще не просыпался. Каждый день я приставал к медсестрам: «Ну как он? Двигается? Глаза открыл?» Ответ был неизменным: «Уже стабильно. Физически восстанавливается. Но сознание не возвращается.» В день выписки я не пошел домой. Я пошел к нему. Он лежал бледный, почти прозрачный, подозрительно тихий и неподвижный. Только едва заметное движение груди под одеялом говорило, что он жив. Микото-баа-сан сидела рядом, держа его руку в своих. Она улыбнулась мне устало, кивнула и вышла, шепнув: «Побудь с ним.» Я подсел на стул. Тишина в палате была гулкой, давящей. Аппараты тихо пикали. «Эй, Теме...» – начал я тихо, глядя на его неподвижное лицо. «Ну сколько можно спать? Я уже на ногах! Доктора сказали – чики-пуки!» Ответа не было. Только равномерное пиканье. «Слушай...» – я наклонился ближе, понизив голос почти до шепота. «Я так и не рассказал тебе... помнишь, в тот день? Когда я смылся рано утром?» Я глубоко вздохнул. Признаваться было стыдно, но сейчас это казалось важным. Чтобы он услышал. «Я... я задумал кое-что эпичное. Хотел лицо Старика Хокаге так разукрасить, чтоб он свою трубку выронил, от моего гения!» – я фыркнул, представляя рожу Третьего. «Мечтал, как ты будешь ржать, когда я тебе об этом расскажу! Вот и свалил так рано...» Помолчал. Никакой реакции. «И вот... подкрадываюсь я к резиденции, баллончики наготове...» – голос стал серьезнее. «И вижу – группа шиноби. Не наши. В масках, мрачные такие. И вываливаются они не через главный вход, а через какую-то... черную дверь в стене. Я раньше ее не видел. Думаю: шпионы что ли? Полез следом.» Я сжал кулаки. «Схватили меня почти сразу. Я отбивался... ну как мог. Но их было много, один здоровяк дал мне по темени...» – я машинально потер затылок. «Перед тем как вырубило... увидел, что с другой стороны леса кто-то бежит. Наши чунины, похоже. Подумал: ну хоть так... может, помогут...» Я замолчал. Помогли ли они? Или... стало только хуже? Я посмотрел на Саске. Его лицо было все таким же бесстрастным. Но вдруг... показалось? Нет! Его веко... дрогнуло! Еле-еле, но дрогнуло! «Саске?» – выдохнул я, затаив дыхание. Его губы чуть шевельнулись. Словно пытаясь сложиться в слова. Я придвинулся еще ближе, чуть ли не касаясь его лица. И услышал. Тихо, хрипло, едва выдыхая, но ясно: «Я... рада... что ты... жив... Балда...» *Рада?* Мой мозг завис на этом слове. Я отпрянул, уставившись на него. Он медленно, с невероятным усилием, приоткрыл глаза. Мутные, несфокусированные, но *его* черные глаза. Полные немыслимой усталости . В этот момент дверь распахнулась. Микото-баа-сан, наверное, услышала мой вскрик или писк аппаратов. Она влетела в палату, лицо ее сияло от счастья и материнской паники. «Саске! Доченька моя! Ты проснулась!» – она бросилась к кровати. «Все ли хорошо? Как ты себя чувствуешь? Ох, ты так напугала нас с отцом! Сердце из груди чуть не выскочило! Хочешь кушать? Скажи, родная! Говори!» Она засуетилась, нежно, но настойчиво ощупывая лоб Саске, поправляя одеяло, приглаживая короткие, растрепанные черные волосы. Саске слабо, но явно раздраженно, брыкнулась ногой под одеялом, пытаясь отодвинуться. «М-мама... Отстань...» – прошептала она хрипло, и теперь я услышал это совершенно отчетливо – голос был тонким, усталым, но однозначно *девичьим*. Мой мозг отключился с треском. Я сидел, нижняя челюсть уже в полете , тыкая пальцем то в Саске, то в Микото-баа-сан. «С-Саске... ты... ты ЧЕ?!» – выдавил я, не в силах поверить ушам. «ДЕВЧЁНКА?!» Саске медленно, с трудом повернула ко мне голову. В ее усталых глазах мелькнуло что-то вроде удивления и сильного раздражения. Она еле заметно приподняла бровь. «Ну... да?» – произнесла она, как будто констатировала очевидный факт. «С... рождения... балда...» В следующее мгновение летящая с неожиданной для только что очнувшегося человека силой подушка врезалась мне прямиком в физиономию. Я ахнул и шлепнулся со стула на пол. «Ой! Наруто-кун!» – вскрикнула Микото-баа-сан. Я лежал на холодном линолеуме, с подушкой на голове, в состоянии полного и абсолютного аута. *Саске... девочка? С РОЖДЕНИЯ? А я... я же... мы же...* В голове пронеслась карусель из всех наших драк, совместных тренировок (особенно в раздевалке – ой-ой-ой!), разговоров по душам... *И ВСЕ ЭТО ВРЕМЯ ОНА БЫЛА ДЕВЧЁНКОЙ?!* «БАА-САН!» – заорал я, срывая подушку и вскакивая. – «ЧТО ЭТО ЗА ФИГНЯ?! ОБЪЯСНИ!» Интерлюдия: Кабинет Главы Полиции Пыль висела в воздухе кабинета, пробиваясь тонкими лучами сквозь щели в плотных шторах. Фугаку Учиха сидел за массивным столом, не видя разложенных перед ним отчетов о патрулировании. Его взгляд был устремлен куда-то внутрь, в глубину восьми лет накопленной горечи. На стене за его спиной висел герб клана – веер Учиха, когда-то сиявший гордостью, теперь казался лишь бледной тенью в полумраке. Восемь лет.С того проклятого дня, когда Девятихвостый обрушился на Коноху. День, когда все изменилось. Не просто разрушения, не просто смерть Четвертого. День, когда *их* – клан основателей, хранителей порядка – отселили словно прокаженных. Вытолкнули с благодатных земель в центре деревни на эту окраину, за высокие стены, под постоянный, негласный, но ощутимый надзор. *«Из соображений безопасности», – брякнули тогда старейшины. «Чтобы избежать паники».* Паники из-за *них*. Из-за подозрения, что только Шаринган мог контролировать Биджу. Фугаку сжал кулак, костяшки побелели. Безосновательное подозрение! Оскорбление! И это стало началом конца. Началом медленного, методичного удушения. Дверь кабинета бесшумно приоткрылась. Вошел Кира. Его советник, его тень, единственный, кому Фугаку позволял видеть свою уязвимость. Кира был старше, его лицо избороздили морщины мудрости и тревоги. Он молча занял место напротив, его темные глаза Учиха внимательно изучали лицо фукусю( перевод вторичный владыка) клана. «Они снова лезут», – хрипло начал Фугаку, не глядя на вошедшего. Его голос был низким, насыщенным подавленной яростью. «Старейшины. Хомра, Кохару... эти маразматичные упыри. Прислали очередную «рекомендацию» по структуре Полиции. Хотят ввести своих «наблюдателей» в отдел расследований. В *мой* отдел расследований!» Он швырнул на стол пергаментный свиток. Тот развернулся, обнажив аккуратные, ядовитые строки. Кира вздохнул, звук был похож на шелест сухих листьев. «Фугаку-сама... Они давно точат зубы на последние рычаги влияния, что у нас остались. Полиция – наш последний бастион. Им этого мало. Они хотят полного контроля. Чтобы мы были просто... исполнителями. Тенью без голоса». «Бастион?» – Фугаку горько усмехнулся. «Тюрьма, Кира! Мы заперты в этих стенах, как в тюрьме! Нас забыли! Деревня забыла, *кто* ее основал! Кто веками проливал кровь за ее безопасность! Кто поддерживал в ней порядок, когда другие кланы грызлись за крохи власти!» Он встал, начал мерно шагать по кабинету, его фигура отбрасывала длинные, тревожные тени. «Смотри на молодых! Они не знают нашей истории. Для них Учиха – это просто полицейские в синих жилетах. Нас *демонизируют*, Кира! Нас вычеркивают из летописи Конохи!» Он остановился у окна, резко отдернул край шторы. За высокими стенами комплекса Учиха виднелись огни процветающей деревни, которая, казалось, уже оправилась от нападения Кьюби и с радостью оставила своих основателей гнить в изоляции. «А теперь... теперь они осмелились тронуть *моего ребенка*». Тишина в кабинете стала ледяной. Кира замер, понимая, куда клонит речь господина. История с Саске и Наруто потрясла весь клан. Жестокость, с которой расправилась маленькая наследница со шпионами, пробудив Шаринган в таком адском гневе... это было одновременно ужасающе и... закономерно. Учиха всегда горели ярко за своих, и часто дотла. «Саске-химэ... она выжила. Физически восстанавливается», – осторожно произнес Кира. «Выжила?!» – Фугаку резко обернулся, его глаза вспыхнули алым. В них не было Шарингана, но была вся ярость отца, чье дитя чуть не погибло. «Ее вырвали из когтей смерти! Ее сердце останавливалось трижды! И знаешь, что самое страшное? Старейшины попытались обвинить Саске в том что она специально убила всех чтобы насолить расследованию Корня . Потому что она Учиха! Потому что она дружит с джинчурики ! Потому что мы – цель! Нас ненавидят, боятся и презирают! И пока мы сидим в этой резервации, показывая зубы только в пределах отведенных нам стен, они будут приходить снова и снова! За Саске! За Итачи! За Микото!» Он подошел вплотную к столу, уперся руками в столешницу, наклонившись к Кире. «Они забыли нашу силу. Забыли нашу ценность. Забыли, что Коноха стоит на костях и крови Учиха. Пора им *напомнить*». Кира побледнел. «Фугаку-сама... Вы говорите о... бунте?» – слово было произнесено шепотом, как святотатство. «Я говорю о *справедливости*!» – громко парировал Фугаку. «О возвращении того, что у нас украли! О уважении, которого мы заслуживаем!» Его голос немного смягчился, но стал еще опаснее. «Смотри, Кира. Переворот... это не просто месть. Это единственный способ гарантировать будущее нашего клана. Будущее наших детей. Если мы станем у власти, если Коноха снова узнает силу и мудрость Учиха, *никто* больше не посмеет поднять руку на мою дочь! Никто не посмотрит косо на Итачи! Наш клан снова займет подобающее ему место – место основателей и защитников! Люди научатся *ценить* нас. Бояться? Возможно. Но главное – уважать. Как раньше». Кира опустил взгляд. В его глазах боролись преданность клану и холодный ужас от перспективы гражданской войны. «Риски... огромны, господин. ANBU, Джинчуурики, другие кланы... Хокаге...» «Хокаге?» – Фугаку фыркнул с презрением. «Старик слишком мягок и погряз в интригах старейшин. Он позволил им довести нас до этого состояния. Он не защитил мою дочь! Сила – вот единственный язык, который понимают в этом мире, Кира. Сила Шарингана. Сила *нашей* воли. Мы покажем им эту силу. Мы заставим их склонить головы». Он выпрямился, его фигура в полумраке казалась монолитной, незыблемой. Решение созрело. Горечь и страх за семью переплавились в стальную решимость. «Начни осторожные приготовления. Собери доверенных капитанов. Нам нужны планы, карты, оценка сил. И... абсолютная секретность. Особенно от Итачи. Он... слишком идеалистичен, нежели его младшая сестра». Кира медленно, с тяжестью в каждом движении, встал и склонился в глубоком поклоне. «Хай, Фугаку-сама». В его голосе не было энтузиазма, только привычная покорность и глубокая тревога. Он понимал: колесо, которое задумал запустить его господин, однажды запущенное, уже не остановится. И оно грозило раздавить не только врагов, но и самих Учиха. Но возражать Фукусю Клана, отцу, чья дочь едва не погибла, было немыслимо. Он вышел так же бесшумно, как и вошел, оставив Фугаку одного в полумраке кабинета. Фугаку снова подошел к окну, глядя на стены, ставшие символом их изгнания. Его рука непроизвольно сжалась на рукояти куная. *Ради клана. Ради Итачи. Ради Саске.* Мысль о дочери, лежащей в госпитале, хрупкой и израненной, зажгла в его глазах холодный огонь. *Никто больше не причинит вам вреда. Отец обещает. Даже если для этого придется сжечь дотла эту неблагодарную деревню и отстроить ее заново на костях предателей.* Он верил в это. Верил фанатично. Бунт виделся ему не катастрофой, а горьким, но необходимым лекарством, единственным шансом на исцеление и возрождение былого величия Учиха. Любой ценой.