Шерсть и сталь

Пламя свечей дрожало перед зеркалом, отбрасывая трепещущие тени на лицо Сансы. Она медленно проводила серебряной щеткой по рыжим волосам, повторяя привычные движения, которые теперь казались чужими. Каждый взмах расчески высвобождал пряди, блестящие, как медь, но в глубине глаз, смотревших на нее из зеркала, не было прежней наивности. «Королевская Гавань...» Мысли метались, как пойманные птицы. Она представляла алые башни, зловещие улыбки Ланнистеров, холодные глаза Серсеи. Вспоминала страницы книг, которые теперь стали ее проклятием и спасением. Санса опустила серебряную щетку, и её отражение в зеркале застыло, но не как безмолвный свидетель, а как немой обвинитель. «Ты боишься», - сказали бы её глаза, будь у зеркала голос. Но она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, и ответила молча, с вызовом: «Боюсь. Но страх - это просто ещё одно оружие. Я буду дрожать, если это заставит их расслабиться. Я покраснею, если это скроет мои мысли. А когда настанет момент...» Её пальцы сами потянулись к шкатулке с украшениями, где между бархатных складок лежал забытый подарок от Робба - маленький кинжал в ножнах, украшенный волчьими головами. Настоящая Санса никогда не прикасалась к нему, считая это мужской забавой. «Я буду использовать всё. Каждую улыбку, каждую слезу, каждый вздох. Если я должна играть роль дурочки - я стану лучшей дурочкой, какую они когда-либо видели.» В зеркале её лицо вдруг исказилось - на миг показалось, что отражение улыбнулось само по себе, обнажив слишком острые клыки. Санса резко захлопнула шкатулку. Неделя до отъезда тянулась, как туго натянутая тетива - каждый час дрожал напряжением, но так и не выпускал стрелу. Дни проносились мгновениями, когда она пыталась ухватить ускользающие детали, и растягивались в вечность, стоило ей остаться наедине с мыслями. Время будто играло с ней, то ускоряясь, когда Арья задавала слишком проницательные вопросы, то замирая, когда она ловила на себе изучающий взгляд Неда. Семь дней превратились в странный сон, где привычные вещи - шелест платья, вкус утреннего чая, скрип половиц - вдруг обрели новый, тревожный смысл, а часы в Первой Твердыне били то чаще, то реже, словно Винтерфелл дышал неровно в предчувствии перемен. Первый день пах железом и ладаном — мейстер Лювин сменил повязки Брану, и Санса видела, как бинты, пропитанные кровью и мазями, свернули в кривую линию, напоминающую карту Королевской Гавани. Второй день принес подарок от Серсеи — платье цвета винных пятен, слишком взрослое для девочки. Третий день Санса провела весь день в библиотеке за чтением книг по истории, и изучением старых карт Королевской Гавани. За окном шел мокрый снег, превращая двор в серую кашу. На четвертый день Кейтилин устроила обед с Ланнистерами в малой столовой. Арья умудрилась пролить соус на новое платье Сансы, но вместо привычного скандала попаданка лишь вздохнула: — Ничего, отстирается. Все за столом переглянулись - такое поведение было еще более подозрительным, чем истерика, но все мысленно списали это на то, что она хотела произвести хорошее впечатление перед будущим супругом. На пятый день с утра Санса отправилась в город за тканями для дорожного гардероба. В лавке торговец показал ей необычный шелк, меняющий цвет на свету — Для особых случаев, миледи, — подмигнул он, явно намекая на будущую жизнь при дворе. На шестой день Джоффри появился без предупреждения (не без помощи своей матери, разумеется). Золотоволосый и надменный, с королевской ухмылкой, от которой у Сансы похолодели пальцы, но на мгновение она поймала себя на мысли, что он был чертовски красив. — Леди Санса, — протянул он, целуя ей руку так, будто делал одолжение. — Я бы хотел поддержать Вас в столь тяжелое время. Они прошлись по чертогам Винтерфелла, он впереди, размахивая тростью с львиной головой, она в двух шагах сзади, считая каменные плиты под ногами. — Вы молчите, — заметил он, останавливаясь у витража с лютоволками, — Расстроены? — Нет, мой принц, — ответила она, опуская глаза. Но внутри уже выстраивала план. «Если он коснется меня — я улыбнусь. Если оскорбит — сделаю вид, что не поняла. Если заговорит о любви — покраснею». Но Джоффри лишь усмехнулся, провел пальцем по лезвию трости и сказал: — В Королевской Гавани вы научитесь говорить громче. На седьмой день, перед самым отъездом,когда во дворе уже грузили сундуки, а слуги суетились вокруг карет, Санса вдруг поймала себя на мысли посетить семейную крипту. Она спустилась вниз, не зажигая факела, серый свет, пробивавшийся сквозь узкие бойницы, был достаточным. Каменные короли молчали, когда она прошла мимо, но тени их мечей дрожали на стенах. Воздух был густым от запаха древнего камня и увядших зимних роз, что всё ещё клали к подножию статуй. Она остановилась перед Лианной. «Ты бы хотела попрощаться», — подумала она не своей мыслью, чужим голосом, голосом девочки, которая верила в сказки. Пальцы сами потянулись к статуе, коснулись холодной руки. — Я сделаю то, что ты не смогла, — прошептала она, но не была уверена, кому именно. Лианне, той Сансе, что жила в её тенях, или самой себе. Когда она поднялась обратно, на пальцах осталась пыль, серая, как пепел. Она стряхнула её, но что-то всё равно застряло под ногтями. «До конца» — напомнила она себе, глядя, как слуги затягивают последние узлы.