Плата за гордыню

В палатке Сансы горела одна свеча. Алиса сидела на походной койке, обхватив колени руками, и смотрела на язычок пламени, который метался от каждого сквозняка. Она не молилась, потому что богов этого мира она не знала, а если бы и знала, то вряд ли стала бы просить их о помощи после того, что сделала с каноном. Она просто ждала. Леди не было рядом, волчица бродила где-то в лесу, и Алиса чувствовала это странное, тянущее ощущение где-то под рёбрами, будто между ними натянули невидимую нить. Это было непривычно и пугающе, но сейчас она была благодарна даже за это. Значит, связь не оборвалась, значит, Леди жива и свободна. Время тянулось медленно, как смола. Каждый шорох за стенкой палатки заставлял сердце пропускать удар. Алиса прокручивала в голове свой разговор с Джоффри снова и снова. Каждое слово, каждый жест, каждое прикосновение к его больной руке. Она была почти уверена, что сработало. Почти. Когда полог откинулся, она вскочила, готовая к любым новостям, и увидела Джоффри. Он стоял на входе, и на его лице сияла самодовольная, почти торжествующая ухмылка, такая широкая и сытая, что у Алисы на секунду отлегло от сердца. Она выглядела так, будто он только что выиграл турнир, а не разговаривал с матерью. — Мой принц, — она сделала шаг вперёд, стараясь, чтобы голос звучал ровно и благодарно. — Ты сделал это. Ты убедил её. Джоффри не ответил сразу. Он медленно, с видом кота, который только что съел канарейку, прошёл в центр палатки, огляделся с ленивым презрением к убранству Старков и только потом повернулся к ней. — Я обдумал твои слова, — сказал он, и в его голосе не было той детской растерянности, что вечером. Теперь он звучал почти ласково, и это было страшнее крика. — Ты права, моя леди. Будущему королю и настоящему мужчине не пристало прятаться за спину матери. Алиса выдохнула, чувствуя, как напряжение отпускает мышцы спины. — Я знала, что ты поймёшь, — начала она, но он поднял руку, заставляя её замолчать, и продолжил, не повышая голоса: — Я много думал о том, что ты сказала про милосердие. Про то, что убить легко, а помиловать — это удел великих. И знаешь, что я понял? Он сделал шаг к ней, и Алиса инстинктивно отступила на полшага.  — Я понял, что ты ошибаешься, — договорил Джоффри, и его улыбка стала шире. — Милосердие — это удел слабых. Тех, кто боится выглядеть жестоким. А настоящий король, настоящий мужчина... он сам выносит приговор и сам его исполняет. Как твой отец, — он наклонил голову, будто вспоминая что-то забавное. — Разве Нед Старк не учил тебя, что тот, кто выносит смертный приговор, должен сам занести меч? Это так... благородно. По-северному. Я решил, что мне это подходит. Кровь отхлынула от лица Алисы раньше, чем она успела осознать смысл его слов. — Что ты сделал? — спросила она, и её голос прозвучал чужим, далёким. — То, что должен был сделать с самого начала, — Джоффри пожал плечами с такой лёгкостью, будто речь шла о прогулке. — Я сам пошёл на конюшню, сам взял меч и сам казнил тупую лютоволчицу. Красиво, правда? Никто не посмеет сказать, что Джоффри Баратеон прячется за юбку матери. Он говорил ещё что-то. Про то, как Нимерия смотрела на него перед ударом, про то, что Арья, наверное, сейчас плачет в своей палатке, но Алиса уже не слышала. В ушах шумело, перед глазами поплыли разноцветные круги, и единственное, что удерживало её на ногах, была чистая, животная злость, смешанная с ужасом. Она проиграла. Не просто проиграла, а даже сделала всё возможное, чтобы проиграть с максимальным уроном. Джоффри вдруг замолчал, и его пальцы, такие тёплые, влажные, пахнущие чем-то металлическим и сладким одновременно, легли на её подбородок, сжимая с такой силой, что она не могла отвернуться. Он заставил её смотреть ему в глаза, и в его зрачках не было ни злобы, ни гнева, лишь сытое любопытство, как у ребёнка, который оторвал кукле голову и теперь рассматривает, что внутри. — Ты сегодня сильно утомила меня, моя леди, — сказал он ласково, почти нежно, и от этой нежности хотелось блевать. — Сначала эта дурацкая история с волками, потом твой визит ко мне в купальню. Ты вела себя как дикарка, а не как будущая королева. Знаешь, что я хотел с тобой сделать? Он сжал пальцы чуть сильнее, и Алиса почувствовала, как ноготь впивается в кожу под челюстью. — Я хотел сделать с тобой то же самое, что и с волчицей, — договорил он, улыбаясь. — Ты мне наскучила сегодня. Очень. Но, увы, ты моя леди, и мне не пристало себя так вести. Поэтому я просто попрошу тебя обдумать своё поведение. Он отпустил её подбородок так резко, что голова мотнулась в сторону, и сделал шаг назад, отряхивая руки, будто прикоснулся к чему-то грязному. — Пока у меня складывается ощущение, что ты такая же варварка, как твоя сестрица, — сказал он на прощание, уже стоя на выходе. — Исправляйся, Санса. У нас вся жизнь впереди.  Полог упал, и Алиса осталась одна. Она стояла посреди палатки, глядя в одну точку на тканевой стене, и не двигалась. Свеча догорела почти до конца, воск растёкся по блюдцу неровной лужей, и вскоре погасла, погружая всё в темноту. Алиса не зажгла новую. Она опустилась на колени прямо на холодную землю, обхватила себя за плечи и заставила себя дышать. Медленно, глубоко, считая до десяти и обратно, как учили когда-то в другой жизни, когда паника была просто неприятным чувством, а не ошибкой, которая стоила кому-то жизни. Нимерия мертва. Арья никогда ей этого не простит, даже если когда-нибудь узнает, что Санса пыталась спасти, результат один: волчицы нет, а виновата та, кто не переиграла. Серсея теперь её ненавидит. Не просто как дочь врага, а лично, за то, что посмела думать, что может тягаться со львицей. Джоффри... Джоффри теперь видит в ней не покорную куклу, а дикарку, которую нужно сломать. И он будет ломать с превеликим наслаждением. Потому что она дала ему для этого повод, а именно показала, что у неё есть своя воля и ум. А он не терпит ничего, что не принадлежит ему полностью. «Прошлое сопротивляется», — пронеслось в голове, и Алиса горько усмехнулась в темноте. Она думала, что знание канона даст ей власть. Что она сможет переиграть Ланнистеров их же оружием. Что одна красивая речь изменит ход истории. Вместо этого она ускорила смерть Нимерии, сделала врага из человека, которого можно было просто перетерпеть, и потеряла доверие единственного союзника, который у неё был по праву крови — Арьи. Она подняла голову и посмотрела в темноту, туда, где наверху, за тканью палатки, висело холодное звёздное небо. «Ты думала, что ты умная, — сказала она себе голосом, в котором не осталось ни какой надежды. — Думала, что знаешь эту игру. А ты просто наступила на те же грабли, что и канонная Санса, только быстрее и с большим размахом. Умница. Просто умница». Она легла на жёсткую походную койку, подтянула колени к груди и закрыла глаза. Спать она не будет — это точно. Она будет лежать в темноте и перебирать в голове каждое слово, каждое движение, каждый вздох этого вечера, чтобы понять, где именно сделала не тот шаг. Но ответа не было. Или он был слишком очевидным, чтобы его признавать: она не учла, что Джоффри — не рациональный игрок. Он — разрушительная сила, которая не подчиняется логике. И пытаться переиграть разрушителя логикой — всё равно что тушить пожар маслом. Алиса осталась одна в темноте, в чужом мире, с чужим именем и чужой судьбой, которая только что стала намного тяжелее, чем была утром.