IV

Был обычный спокойный вечер — из тех вечеров, что успокаивают своей тишиной и обыденностью, окутывая уютом и домашним теплом. Я ковырялся в шкафу, наводя порядок в своих вещах, которые уже совсем затерялись среди кучи Катькиных шмоток. Катька же занималась какой-то алхимией на кухне, непрестанно то звеня посудой, то шебурша упаковками продуктов, то хлопая дверцами тумбочек. Её кипучая деятельность распространяла по всей квартире вкусный запах грибов и специй. Всё было как обычно и ничего не предвещало беды, как вдруг Катька громко взвизгнула. — Обожглась, что ли? — Крикнул я из соседней комнаты, прислушиваясь к тому, что происходит на кухне. — Паук! — Завизжала Катька. — Здоровенный! — Тьфу! А чё орать-то тогда? — Возмутился я, снова зарывшись в шкаф. — Как че?! Страшно же! Иди убери его, а то я его пристукну щас! Катька уже привыкла к тому, что я плохо отношусь к немотивированным убийствам, так что такие ситуации постоянно приводили к подобным угрозам с её стороны. Мол, иди разбирайся сам с этой тварью, а не то устрою кровожадную расправу. Поэтому мне пришлось запоминать, что я куда положил и на чём остановился, и идти на кухню знакомиться с пауком. — Ползёт, ползёт! — Верещала Катька, когда я вошёл в кухню. И паук действительно полз — по подоконнику. Катька не спускала с него глаз, держа в руке снятый с ноги тапок. Я подошёл к незваному гостю поближе и увидел, что тот действительно крупный: его тушка была примерно с ноготь на моём мизинце (или как ноготь у Катьки на большом пальце). По цвету паук был сероватый, а на спине у него красовались причудливые узоры. Такие пауки были мне знакомы, их часто можно встретить на даче или где-то в степи. Но в квартире, как мне кажется, это очень редкие гости. Возможно, как раз с дачи кто-то и притащил случайно, а к нам он забрался по вентиляции. Это была моя лучшая теория, казавшаяся наиболее правдивой. — Есть спички? — Спросил я зачем-то. — Откуда? У нас же плита электрическая. Действительно, вопрос был глупый. Но я не сдавался: — А спичечный коробок? Катька злобно посмотрела на меня, понимая, что я издеваюсь, смакуя момент, от которого она далеко не в восторге. — Ну ладно, — примирительным тоном ответил я на этот её фирменный испепеляющий взгляд. — Пойдём по классике. Нужна какая-нибудь ненужная кружечка и листочек… И с этими словами я взял стоявшую на столе любимую Катькину кружку с котятами, которую она только помыла. — Э-э-э! — Тут же возмутилась Катька и огрела меня тапком. — Ай, да шутка же! Чего сразу насилие применять? — Посмеялся я и поставил кружку на место. — Не зли меня! Забирай своего паука и иди отсюда! Конечно, можно было взять паука и голыми руками, чтобы выбросить в окно, но, по правде говоря, я тоже был немножко арахнофобом, и понимание того, что этот паук не может мне особо навредить, не сильно убавляло мою брезгливость. Поэтому пришлось идти за бумажкой и выбирать самый ненужный стакан, за который не получу в очередной раз тапком по мягкому месту. Стоит отдать должное пауку: он явно никуда не торопился и смирно сидел на месте. В какой-то момент мне начало казаться, что он просто следит за нашей с Катькой перепалкой и посмеивается на паучьем. Но вот я уже стоял перед многолапым и многоглазым возмутителем спокойствия во всеоружии, готовясь выпустить его на свежий воздух, хочется ему того или нет. — Ну, с Богом! — Выдохнул я, поддерживая напряжение в воздухе. — Да давай уже скорее, — торопила Катька притворно равнодушно, хотя сама во все глаза следила за пауком и ждала, что же будет дальше. Я подошёл к подоконнику и накрыл бедное недонасекомое кружкой, просунув затем под неё лист бумаги. На листке я предварительно успел написать «понять и простить». Катька юмора не оценила. — Открывай окно, чё стоишь, — скомандовал я жене. Катька поспешила к окну и, пока она его открывала, я водил у неё перед лицом кружкой с пауком. Она изворачивалась и с брезгливой гримасой всячески угрожала мне расправой, пока наконец не открыла окно и не отпрянула назад. В какой-то момент я даже думал поставить ей на голову эту кружку с пауком, но тут всё-таки был риск, что что-то пойдёт не так и паук вывалится на Катьку, что непременно закончилось бы плачевными последствиями как для Катьки, так и для меня (а может, и для соседей, потому что крик поднялся бы наверняка невообразимый). К счастью, я наделён привычкой думать, прежде чем что-то делать, поэтому большинство моих планов и фантазий так и остаются нереализованными. Как случилось и на этот раз. Затем я вытряхнул паука в полёт, как вдруг мне в голову пришла очередная дурацкая идея. — Гля, он не хочет от нас уходить, зацепился! — Выпалил я, хотя паука давно уже унесло ветром, так что и след простыл. Но Катька об этом не знала, так как особо ничего не видела у меня из-за спины. — По ходу, ты ему понравилась! Я даже начинаю ревновать… Тут Катька подошла ко мне ближе, так как любопытство, видимо, всё-таки пересиливало страх, и, едва она решилась выглянуть из-за моего плеча, как я резко развернулся, уткнувшись в Катьку листком бумаги. — Ой, лови его! Ой-ой-ой! Куда делся? Вот, вот! Смотри! У тебя на груди! Катька тут же потешно завизжала и запрыгала на месте. В моей голове тут же родился парафраз знаменитого изречения: «Вечно можно смотреть на три вещи: как горит огонь, как течёт вода и как Катька стряхивает с себя невидимого паука…» Но я не был настроен на созерцание, мне хотелось принимать активное участие в спектакле и подливать масло в огонь. Я отложил кружку и бумагу, что были у меня в руках, и стал «помогать» жене защититься от домогательств членистоногого. — Да вот же он! Давно бы уже стряхнула, чего ты беснуешься? — Да где?! Я не вижу! Убери его! — Так ты не трясись, тогда уберу. — Да как не трястись?! Щас укусит! — Да больно ты ему нужна. И вообще, кусать тебя — моя прерогатива. Я подошёл к Катьке сзади и аккуратно укусил её за шею, словно вампир. Надо сказать, что это была довольно опасная затея, так как беспокойная Катька вполне могла дёрнуться так, что я бы остался без зубов, но, к счастью, обошлось. — Дурак! — Крикнула Катька и оттолкнула меня. — Да это паук! Я прям видел, как он пасть свою ужасную раскрыл и чуть не проглотил тебя целиком! Катька перестала прыгать и опять взглянула на меня своим коронным испепеляющим взглядом. Кажется, она догадалась, что я блефую… — Вот он, смотри! — Сказал я, изображая страх и указывая пальцем Катьке на грудь. — Ползёт! Жирный! Страшный! Катька на секунду опустила голову, как бы на всякий случай, хотя уже перестала мне верить, и вновь уставилась на меня, явно угрожая. — Да ты чё, не видишь? По груди ползёт! Щас я его поймаю… И я обошёл Катьку со спины и бесцеремонно ухватил её руками сразу за обе груди. Катька была в одной моей футболке, без лифчика, там что хвататься было очень приятно (на то, собственно, и был расчёт). И когда я покомфортнее уцепился, как клещ, то прижал жену к себе и поцеловал её в затылок. — Убью… — лишь процедила она сквозь зубы. Я попытался добраться губами до мочки её уха, но она отвернулась и пихнула меня локтем в бок. — Говнюк, вот ты кто! — Продолжала возмущаться она. — Вот вообще не смешно! А если бы я от инфаркта померла тут? — О, ну тогда бы я поспешил позвонить Светочке — и ты бы сразу воскресла, чтобы отправить на тот свет уже меня. — Блин, да, — усмехнулась она, закусив ноготь на указательном пальце, как она всегда делала, если над чем-то задумывалась. — Ты это имей в виду, что, если я буду помирать, то обязательно заберу тебя с собой, чтобы ты тут не расслаблялся. — Да как я без тебя вообще смогу расслабиться? — Отвечал я, стискивая сильнее её грудь и вдыхая лавандовый запах её волос. — Да с шаболдой своей, как ещё! — Ну-у-у, со Светочкой, конечно весело, но… — Так, я не поняла! Это с кем тебе там весело?! — Огромными глазами Катька посмотрела на меня, развернув голову чуть ли не как филин. — И не называй её Светочкой! Это я могу её так называть! А тебе нельзя! — Ну хорошо, хорошо… — спешил согласиться я, забираясь руками ей под футболку и крадясь по её тёплому животу пальцами — одной рукой вверх, а другой вниз. — Вообще не буду её упоминать. — А вот это правильное решение, безопасное. Так ты ещё поживёшь какое-то время. Я наконец изловил губами её ухо, сдвинув с него носом прядь волос, и стал нежно покусывать. Катьке это очень нравилось. Уши и шея — это были её слабые места. Если в постели она говорила, что ещё не готова, то я знал, что следует приласкать её уши и шею — и тогда очень скоро она уже сама проявляла инициативу. Так же и теперь, едва я добрался до её уха и стал ласкать его губами, спускаясь к шее и поднимаясь обратно, двигаясь, как смычок по струнам нежной скрипки, — как Катька вся обмякла и тяжело задышала. Её горячее тело в моих руках стало послушным, как глина, и будто ждало от меня чего-то, предвкушало мои требовательные, жадные касания. Моя левая рука хватала Катькину грудь, такую мягкую и упругую, а пальцы вновь и вновь отыскивали набухшие соски, лёгкие прикосновения к которым вынуждали Катьку каждый раз широко открывать рот и хвататься за меня, будто она вот-вот безвольно сползёт на пол. Правая же рука выжидала, как сладострастная змея, медленно заползая под резинку Катькиных трусиков, но не позволяя себе до поры утолять ненасытный голод влажной мякотью манящей добычи. Спускаясь страстными укусами с шеи на ключицы, я стянул с Катьки футболку. — Соседи в окно не увидят? — Спросила она шёпотом, даже не думая тем не менее сопротивляться, хотя была та ещё ссыкуха. Но по её покорному тону было понятно, что на её опасения можно не обращать внимания, и говорит она это скорее машинально, нежели из действительного беспокойства. В этот момент она была всецело моя. Да и соседи напротив всё равно бы ничего не разглядели, даже несмотря на то, что на кухонном окне у меня не было занавесок, ведь под моими окнами густо росли тополя, закрывая нас с соседями друг от друга. Я Катьке не ответил, а лишь крепче ухватил её грудь и приник своими губами к её губам. Из-за частого дыхания ртом в последние минуты у Катьки были холодные зубы, и мне приятно было слизывать этот холод страсти языком. Наконец она развернулась ко мне, преодолев некоторое моё сопротивление, так как я не хотел отпускать её грудь. Теперь она прижалась плотно ко мне и на удивление проворно сняла с меня футболку и расстегнула пуговицу на шортах. Я слегка удивился и даже обрадовался, ибо обычно процесс раздевания нас обоих лежит целиком на мне, разве что иногда, зимой, Катька сама стягивала с себя штаны и колготки, а в остальных случаях лишь покорно, по-женски, ждала, когда мужчина всё сделает сам. Вскоре мы предстали друг перед другом совершенно голые, и я чувствовал самой напряжённой в этот момент частью себя Катькин прохладный живот, на котором оставались вязкие влажные следы. В такие моменты, когда мы голые стояли друг перед другом, мне нравилось приподнимать Катьку за попу до своего роста, чтобы она едва касалась пола пальчиками ног и дотягивалась своими губами до моих. Тогда я то одним бедром, то другим мог ощутить едва заметное лёгкое покалывание бритого Катькиного лобка. Как бы странно ни звучала такая подробность, но мне это очень нравилось, это ещё сильнее возбуждало, так что по той же причине я любил и приподнимать Катьку, чтобы она обхватывала меня ногами, и я чувствовал то желанное покалывание животом, упираясь тем временем в Катькино лоно. И когда Катька уже была достаточно возбуждена, она сама уже как бы соскальзывала на меня до упора, легко и нежно, издавая при этом сладкий протяжный стон. Но на этот раз мы пошли по другому сценарию. В каком-то странном вальсе упоения друг другом мы припадали то к столу, то к раковине, и наконец упёрлись в стену. Я вновь развернул Катьку к себе спиной и немного наклонил, чтобы она упёрлась в стену локтями, а сам прижался к ней всем телом. Вообще, мы почти всегда занимались любовью лицом друг к другу. Это как-то более чувственно, более искренне и с заботой и вниманием к возлюбленному. И Катьке, конечно, так больше нравилось. Но что-то было во мне дикое и грубое, что иногда просилось наружу, из-за чего хотелось взять Катьку именно сзади, со спины; чувствуется в этом какая-то власть над женщиной, её капитуляция и покорность. И в этот раз Катька позволяла мне это. Она прислонилась к стене и чуть шире раздвинула ноги, между которыми уже чувствовалась едва липкая влага. Целуя её спину, я мягко взял Катьку за горло, но Катька сразу уцепилась за мою руку: — Ты же знаешь… — она не смогла сразу закончить фразу, и ей нужно было снова набрать в грудь воздух, который так легко покидал её от возбуждения, — …что я так не люблю… Я знал. Но никогда не упускал случая схватить её за горло и ощутить её пульс, почувствовать, как она сглатывает… Естественно, я никогда не вкладывал в это силу, ведь я не хотел причинить ей даже мало-мальский вред; я лишь хотел прочувствовать ещё одно движение её тела, поймать неуловимую деталь её хрупкой витальности, овладеть ей целиком… Я опустил руку пониже, оставив её у основания Катькиной шеи, как бы торгуясь за каждый миллиметр. Протестов больше не было — только стоны и тяжёлое дыхание. Я немного присел, подстраиваясь, и, поднимаясь поцелуями по Катькиным позвонкам, жемчужной дорожкой просыпаным по её спине, заставил Катьку ахнуть и приподняться на цыпочках. Затем ещё раз. И ещё. И ещё… На самом деле сама так называемая пенетрация в сексе меня не сильно привлекает. Для меня это скорее просто способ снять напряжение. А в остальном — это лишь довольно изнурительный и часто монотонный процесс. Гораздо интереснее — прелюдия. Она даже требует быть немного творческим и, конечно, чутким. Это как диалог, язык тела, а потому тут, как и в любом языке, может быть как высокий стиль, так и жаргон. Здесь уж можно себя проявить как творцу. Я всегда себя утешал тем, что, если я не способен созидать искусство, то я могу хотя бы созидать любовь. Главное — найти правильного человека, с которым ты можешь полностью раскрыться, прочувствовав его и дав прочувствовать себя. И мне невероятно повезло, что я такого человека нашёл. Мы с Катькой всегда хорошо чувствовали друг друга, словно ощущали незримые магнитные поля, которые источали наши тела и желания. И мы всегда удивлялись тому, как некоторые пары расходились на время, чтобы отдохнуть друг от друга. Для нас это было немыслимо. Нам казалось, что желание отдохнуть от партнёра — это на самом деле желание поменять партнёра, но с затаённым страхом, что никого получше уже не успеешь найти, да и привык как-то… Нам с Катькой было непонятно, как можно друг другу надоесть. Нам постоянно было чем заняться вместе, а если уж делать совсем нечего, то есть секс, чего уж, это всегда приятно. Но если у нас он происходит всегда спонтанно, накрывая нас, как стихия, то у многих других, кажется, секс в отношениях стоит на первом месте, отчего, может быть, и возникает скука и пресыщенность, когда самое важное уже несколько раз сделано, а чем можно заняться ещё — решительно непонятно. Чтобы такого не было, я думаю, сексуальность должна быть сложнее. Она должна складываться из множества факторов, из кучи мелочей, а не только из соображений вроде «о, это тело симпатичное, так что, если проявит внимание, то попробуем влюбиться». Лучше вообще, наверное, не начинать отношения, если не отточилась такая разборчивость, при которой ты можешь увидеть красивое тело, почувствовать обольстительный шарм, но вскоре всё равно разочароваться и потерять интерес, поняв, что наполнение там можно довольно быстро исчерпать. Хотя, возможно, это просто я однолюб и занудный интроверт, отчего меня мало кто может увлечь, ибо мне быстро становится неинтересно, если я чувствую, что серьёзные отношения с конкретным человеком невозможны для меня, что я бы не смог с таким жить, заскучал бы. Вот с Катькой я такого не почувствовал. Она сразу показалась мне родственной душой. Кстати да, душа… Может, в нашу атеистическую эпоху это понятие потеряло всякий смысл? Пусть это лишь метафора, но ведь и стихи — это лишь слова в определённом порядке…