V

Мы с Катькой всегда любили гулять по набережной — по аллеям, вдоль подмигивающей нам блёстками перешёптывающихся волн Волги, что спокойно и ровно дышала, колыхая своей необъятной грудью покоящиеся на ней судёнышки. Мы фланировали с мороженым или лимонадом, болтая о всякой ерунде, иногда присаживаясь на скамейку в тени тополей или, если свободной скамейки не находилось, выбирали из россыпи забегаловок какую-нибудь одну, где Катька непременно находила что-нибудь необычное, что она ещё не пробовала, и, как правило, оставалась недовольной экспериментом, так что мне приходилось доедать или допивать за ней. Уж я-то всеядный, поэтому для меня это было выгодно. Одним июньским вечером мы снова выбрались на прогулку по набережной и перекусили в кафе под названием «Коала-мама». Такие названия, кажется, были в моде, так что можно было при желании собрать из них целый зоопарк полных звериных семей, и я даже не сомневался, что где-то непременно есть и «Коала-папа», и «Коала-дочка»… Но настроение у меня поначалу в тот вечер было не игривое, а скорее философское, так что предметы для разговоров я подыскивал другие. — А знаешь что? — Прервал я продолжительное сытое молчание, в которое мы погрузились после еды, просто держась за руки и вслушиваясь в шум города. — Чего? — Насторожилась Катька, словно сбросившая с себя дрёму. Я посмотрел на неё сверху вниз и умилился её детскому виду. На ней был простой голубой сарафан, открывающий белоснежные плечи, а на такой же белоснежной шее у неё был дешёвый кулон, который я ей подарил когда-то, ещё в начале нашего знакомства. Мне было стыдно теперь, что моей жене приходится носить такую бижутерию, но в тот период у меня совсем не было денег, а подарить что-то было необходимо — всё-таки День Рождения. А Катька носила этот кулон с удовольствием, и он, кажется, был дорог ей теперь как память, да и смотрелся на ней даже хорошо. Впрочем, а что на ней смотрелось плохо? — Да люблю я тебя, вот чего, — ответил я, налюбовавшись на жену и сжав покрепче её руку в своей. Катька хихикнула с видом довольной кошки, от души налакавшейся молока. — Я просто вспомнил слова из дневника Андрея Тарковского, — заговорил я снова после минутного молчания. — О том, что человек живёт не для того, чтобы быть счастливым. Что есть вещи гораздо более важные, чем счастье. Я взглянул на Катьку, и она тут же устремила на меня детский любопытный взгляд. — И к чему ты это вспомнил? — Спросила она меня, давая понять, что она слушает. Я снова улыбнулся. — Да просто я понял вдруг, что счастливые люди — неисправимые дураки. И что им ни за что не докажешь, что счастье, которое они испытывают, — это не самая важная вещь в их жизни. И вот ты, получается, делаешь меня неисправимым дураком… Я с шутливым укором посмотрел на жену. — И что ты хочешь этим сказать? — Не совсем поняла ход моей мысли Катька. — Что я мешаю тебе заниматься по-настоящему важными вещами? — Ой, глупыша! — Я притянул её к себе и потрепал за щеку. — Я хочу сказать, что я с тобой счастлив! — Не много ли комплиментов для одного вечера? — Зарумянилась она. — И то верно. Что-то я разошёлся. Время позднее, лавочку пора прикрывать… — Так. Это был риторический вопрос. Так что продолжай! — Звонок для учителя, да? — Ага, я скажу, когда хватит. — Скажешь? — Ехидно переспросил я. — Нет. Так что не останавливайся. И мы звонко рассмеялись. Мы смеялись просто потому, что был прекрасный тёплый вечер; смеялись, потому что мы были вместе; смеялись, потому что нам было хорошо. Через какое-то время, влекомые жаждой друг друга и подначиваемые тенями сумерек, мы с освещённой огнями набережной стали уходить во дворы, в закоулки, в разбухшие зеленью парки, где каждый куст и каждое дерево словно хвастались избыточностью своего одеяния. Мы с Катькой, как воры, перебегали из тени в тень и весело тискали друг друга. Я чувствовал в ней настоящий азарт, словно она делала что-то рискованное, что ей нравилось и пугало одновременно. Можно было понять: в столь безлюдных и тёмных декорациях ей редко доводилось бывать, но я был рядом, и нас пьянила безнаказанность наших мимолётных ласк, прячущихся в тенях. — Смотри, какие замечательные, густые кусты… — шептал я Катьке, увлекая её за собой под сень листвы. Она смотрела на меня большими глазами, во взгляде которых смешивались желание и протест. — Да ты что! А если мне жук заползёт в…куда не надо?! — Там, где не надо, будет занято, — парировал я, задирая Катькин сарафан. Она тут же сбросила руки вниз, вновь скрывая тканью свои розовые трусы и белоснежные ягодицы, и резво оглянулась по сторонам. — Да ты сумасшедший! — Ответила она и, убедившись, что вокруг ни души, в отместку ущипнула меня за зад. Так мы и играли друг с другом, возвращаясь извилистыми путями домой, и я то и дело норовил затащить её в кусты. Катьке игра явно нравилась и мне даже казалось, что, если проявить достаточно настойчивости, то она и впрямь решится заняться сексом в кустах. Она и сопротивлялась с каждым разом всё менее настойчиво. Однако мне и самому это казалось лишь будоражащей воображение идеей, годившейся для пущего возбуждения, но не для реализации. В самом деле, это представлялось не очень чистоплотным и удобным. В итоге мы окончательно свернули во дворы, где и кустов было поменьше, и людей побольше. Я думал, что мы теперь благополучно дойдём до какой-нибудь наиболее уютной скамейки и поворкуем на ней, но, к своему удивлению, я заметил, что в Катьке всё ещё горел азарт нашей игры. — Вот ты всё тащишь меня в кусты, — с хитрецой заговорила Катька, задрав голову и смотря куда-то поверх домов. — А ведь куда интереснее и романтичнее было бы потрахаться на крыше… Сказать, что я удивился — ничего не сказать. Но предложение мне понравилось и даже возбудило. Действительно, утаскивая Катьку в кусты, я лишь подкармливал свою фантазию, забрасывая крошками вожделение. Я всё-таки понимал, что ничего такого не произойдёт, мы оба это понимали. А вот крыша… Это уже вполне рабочий вариант, реалистичный, где нечем особо брезговать, да и риск быть кем-то застуканными в процессе — минимален. Это уже в меньшей степени про адреналин, а в большей — про некую экзотику. — Интересное предложение! — Засиял я и сжал Катькину руку в своей покрепче, будто хотел ощутить реальность и доступность её тела в этот момент (не снится ли мне?). — И что, у тебя есть доступная крыша на примете? Глаза жены заговорчески заблестели. Это была очередная её, как мне казалось, инфантильная черта: умение зажечься чем-то, увлечься шалостью, озорством. Своеобразная лёгкость восприятия. Но она же, по всей видимости, и заставляла её порой огорчаться из-за пустяков или бояться ерунды вроде тявкающих чихуахуа. — Есть один стопроцентный вариант, — весело зашептала она мне на ухо. — Но это далековато, у стадиона. Мы туда с Дашкой частенько таскались. Но пока можем проверить парочку подъездов по пути… — Да что-то я сомневаюсь, что сейчас, как раньше, можно зайти в любой падик, подняться на последний этаж и вылезти на крышу. Щас уже, наверное, всё везде закрывают. — С чего ты взял? — Катькин голос, казалось, поник от моих сомнений в реализации её шальной задумки. — Да не знаю… Щас всё везде закрывают. Ты свой-то двор вспомни! Решётки, камеры, сторожа… — Ну это мой — такое сокровище охраняли всё-таки! — Хах! Ну это да, верно. Но даже в наших щас краях вряд ли… — Да у нас пятиэтажки одни. В них и не делают выходы на крышу такие. — А как тогда на крышу залезают, чтобы её ремонтировать? Катька взглянула на меня, закатив глаза, давая тем самым понять, что я занудствую. — Тебя подсадить просят, ты ж высокий. Дядя Стёпа… — Ну ладно, ладно. Но вот девятиэтажки, по крышам которых мы с пацанами лазали когда-то, уже точно позакрывались. — А давно ты там был? — Давно. Но уже тогда во многих падиках начинали закрывать двери и дырки в решётках заделывать. — Эх… Может, и наша с Дашкой лазейка уже закрыта… Тут я понял, что своими скептическими рассуждениями убил весь азарт и в себе и в Катьке. Прикусив язык, я стал думать, как всё исправить. Поздний вечер будто подталкивал нас своей ощутимой плотностью, разбрасываясь тополиным пухом и парящими нитями паутин. И запах сирени в одном из дворов стоял такой терпкий, что домой совсем не хотелось, а хотелось лишь обонять, ощущать, плыть по волнам тёплого воздуха, разлитого в пространстве парным молоком. — Так, не вешать нос, гардемарины! — Приободрился я и потащил Катьку к ближайшему подъезду. — Щас всё будет. На худой конец зажму тебя где-нить на этаже, в закутке с мусоркой… — Э-э-э! Не надо мне такой романтики… Да и в этом доме явно нет такого мусоропровода, — запротестовала Катька, окинув взглядом новостройку. — Твоё счастье, — отвечал я, уже названивая в случайную квартиру — двадцатую — по домофону. — Тогда без экзотики обойдёмся. Просто возьму тебя на лестничном пролёте. Ты ж меня знаешь — за пару минут управлюсь, никто не успеет… — Кто там? — Раздался вдруг из домофона трескучий женский голос. — Местное домоуправление, — ляпнул я первое, что пришло в голову, пока Катька сверлила меня злобным взглядом после моей предыдущей реплики. — Жалобы есть на обслуживание подъезда? На уборку, например, на домофон тот же… В домофоне задумались. Я уже решил, что сейчас меня пошлют куда подальше или просто бросят трубку, но вскоре трескучий голос тягуче и неуверенно ответил: — Не-е-ет. А вы чего так поздно обзваниваете? Мне стало ясно, что я удачно попал на доверчивую сударыню в возрасте, лет шестидесяти, и она, отвыкшая, по всей видимости, от домофонного хулиганства, приняла мои слова за чистую монету. — Так это… Чтобы дома все были. А то ходишь днём, обзваниваешь, а никого нет — все на работе. А нам, знаете, премию урезают, если не удаётся достаточно народу опросить. Поэтому приходится сверхурочно обходы делать. А куда деваться? — Да что вы говорите! Ужас-то какой, — полилось из домофона искреннее сочувствие. — А хотите я в домоуправление пожалуюсь? Скажу, что они… — Нет-нет-нет, не стоит, — поспешил я перебить решительную собеседницу. — Так ведь нас совсем поувольняют. Будут вам тогда Ашоты названивать, которые не жалуются и которым можно меньше платить. — Вот всегда у нас государство так! Всё в стране… Вдруг в этот момент домофон запиликал звонкой мелодией, и из подъезда вышел молодой парень, резво проскочивший мимо меня. Мы с Катькой воспользовались возможностью и шмыгнули в подъезд. — Мда-а… — протянула Катька, пока мы поднимались по лестнице. — Хорошо, что кто-то вышел, а то бы вы так и трындели всю ночь с этой бабкой! — Ревнуешь, что ли? — Игриво спросил я, запустив руку Катьке под сарафан и ущипнув её за ляжку. — Так, иди вперёд, — возмутилась она, поправляя наряд и пропуская меня. — Значит, ревнуешь. Понимаю. То дама опытная, милфа. С ней всегда есть о чём поговорить. А ты-то бздюха мелкая, ещё жизни не видывала… Я вызвал лифт, и в этот момент Катька треснула меня рукой по заду. — Да ладно, хватит тебе ревновать. Жестокая судьба всё равно нас с ней разлучила. А какие высокие это могли быть отношения… — Щас доболтаешься и пешком по лестнице будешь подниматься к своим высоким отношениям. А я одна в лифте поеду. — А давай! Я ж спортсмен. Проверим, кто быстрее! Двери лифта открылись. Катька вошла внутрь, а я остался снаружи, одной рукой нажимая на кнопку последнего этажа, а другой махая жене на прощание. — Ой, дурак, — бросила мне Катька, пока двери закрывались. — Вот перехватит меня какой-нибудь маньяк — ты будешь виноват! — Ничё, я тогда к барышне из двадцатой пойду дальше власть ругать, — крикнул я уже в закрытые двери лифта и побежал по лестнице вверх. Здание было шестнадцатиэтажное. До последнего этажа я примчался чуть раньше лифта, так что Катька, когда двери лифта разъехались в стороны, увидела перед собой моё небрежно опрокинутое на стену тело, больше напоминавшее рыбу, выброшенную на берег и жадно хватающую воздух немым ртом. — Да уж, спортсмен… — Ехидно проворчала Катька, улыбаясь. — И что мне теперь с тобой делать? Ты щас не помрёшь хоть? Жаль, тонометр с собой не взяла. Я молча поднял указательный палец, призывая к тишине и уважению, но пока ещё не мог наглотаться воздуха, чтобы начать говорить. — Да ты не торопись, дыши глубже. Небось ещё к бабусе этой своей забежал по пути на чашечку секса. По времени вполне всё сходится. Я набрал в грудь побольше воздуха, чтобы ответить, но лишь покачал головой и шумно выдохнул. Ещё около минуты мне пришлось восстанавливать дыхание и выслушивать Катькины насмешки. — Так, — заговорил я наконец. — Во-первых, ты щас получишь по жопе. Больно. А во-вторых, с подъездом мы угадали: вон, выше, за решёткой, выход на крышу. Катька отступила в угол, боясь экзекуции, а я тем временем поднялся к решётчатой двери и попробовал её открыть. — Что ж, ожидаемо, — резюмировал я, безрезультатно потолкав дверь. — Закрыто? — Поинтересовалась Катька позади меня. — Да. Но оно и к лучшему, я всё равно высоты боюсь. Я сел на ступеньку под дверью и вытянул ноги. — Эх, жалко, — сказала Катька, подойдя ко мне. — Могло быть так романтично… — А нам без крыши разве не романтично? Почему это тебе для романтики вообще нужно ещё что-то, помимо меня? А ну-ка иди сюда! Я ухватился за манящие ноги жены и стал тянуть её на себя. — Ну что ты делаешь? — Отбрыкивалась она, хихикая. — Да садись на меня, не испачкаешься. Она аккуратно обтянула ноги полами сарафана и села мне на бёдра, поставив свои ноги между моих ног. — Ну как, удобно? — Спросил я. — Да как сказать… — Ну уж извините, ляхи не отожрал, чтобы было вольготно, как на пуфике! Катька засмеялась и заёрзала по мне, чтобы усесться поудобнее. — А вот меньше надо по лестницам бегать — тогда будешь пуфиком. — Что правда, то правда. Ты, вот, не бегаешь — и мягенькая вся такая… Я стал задирать Катьке юбку, гладя её гладкие ноги, как тут же получил по рукам. — В смысле?! — Гневно прошипела Катька. — Ты что, хочешь сказать, что я толстая?! — Да чё сразу толстая-то?! — Я уже мысленно проклинал себя за очередной неверный шаг на минном поле диалога с женщиной. — Где я сказал «толстая»? Я сказал «мягенькая»! — Потому что толстая! — Господь всемогущий, дай мне сил! Почему ты создал это из Адамова ребра, а не из хотя бы маленького его кусочка мозга? Катька посмеялась, но тут же снова напустила на себя обиженный вид. — Хочешь сказать, я неправа? — Да, хочу! — Возразил я и схватил жену за грудь. — Вот у тебя сиськи — мягкие, но ты же не скажешь, что они толстые? Они же тебе нравятся? — Дя, нравятся, — просюсюкала она довольно. — Ну вот. А сиськи — это что? Это жир. Многим мужикам вообще огромные сиськи нравятся, то есть им нравится побольше жира. А ты до пятидесяти-то кило никак не доползёшь, у тебя жир только в сиськах и есть. И то… — Что «и то»?! — Едва Катька успокоилась, как тут же вновь пробудился Везувий её гнева, готовый устроить мне последний день Помпеи. — То есть, по-твоему, у меня грудь маленькая?! Я глубоко вздохнул. — Да ты ж малявка мелкая, у тебя всё маленькое, — начал оправдываться я с мыслью «сгорел сарай — гори и хата». — И попа у тебя маленькая, и ножки маленькие, и ручки… Вон, смотри, какие маленькие пальчики.- Я взял её руки в свои и стал нежно перебирать её маленькие пальцы, совсем детские в сравнении с моими. — Ты только глянь на этот мизинчик. Ну что это за мелюзга? — И я поцеловал мизинец на её правой руке. — Да фу, не целуй руки грязные! — Возмутилась брезгливая Катька по своему обыкновению. — Мда-а… Вот тебе и подъездная романтика с дочерью врачей… Странно, что мы вообще на улицу выходим без костюмов химзащиты. Как ты ещё потрахаться на крыше хотела? — Ну не обязательно же меня всю облизывать при этом! — В смысле — не обязательно?! Для тебя секс — это только монотонные поступательные движения? Кто из нас вообще женщина тогда? Это мужиков обычно обвиняют в том, что нам лишь бы присунуть и уснуть. — Ну так на улице — это не то же… Но в этот момент в ближайшей к нам двери зашуршал замок. Катька тут же испуганно вскочила с меня, едва не упав, но я её придержал. Через мгновение шуршащая дверь отворилась и из неё выглянула дряхлая старушка. — Это кто тут шумит? Вы чего это тут делаете? Я сейчас полицию вызову! — Затарахтела бабка, робко высовываясь из щели дверного проёма. Её седая голова торчала аккурат над цепочкой, удерживающей дверь. — Не надо, не надо, — затараторила Катька, спустившись к лифту и нажав кнопку вызова. — Мы уже уходим, извините. — Вот и уходите, нечего тут! — Всё скрипела старуха голосом и костями. — Поздно уже, люди спят, а вы тут пьянствуете да колитесь! — Да вы что, бабуль? — Примирительно сказал я, подходя к двери, чтобы бабуся сильно не кочегарилась. — Разве мы похожи на наркоманов? Просто в туалет очень захотелось — вот и забежали. Покакали на брудершафт, так сказать. Чувствуете запах? Старушка прикрыла посильнее дверь и лишь молча и злобно наблюдала за мной одним глазом-перископом. — Не чувствуете? — Не унимался я. — Это, наверное, коронавирус. Вы проверьтесь на всякий случай… Тут Катька потянула меня к лифту, который уже открылся. — Вы это дело не запускайте, — кричал я уже из лифта. — А то раньше времени обрадуете родственников освободившейся квартирой! — Да замолчишь ты уже или нет? — Одёргивала меня жена, которую тем не менее забавляли мои пререкания с пожилой блюстительницей порядка. — Ну а чего она бузеть начала? Завидует, что ли? Мы и не шумели вовсе, а она нас ещё и наркоманами обозвала. — А ты решил до всех бабушек сегодня докопаться, смотрю. — Не, в двадцатой нормальная. Да и не такая старая. С ней ещё можно интрижку закрутить. — Мой муж — геронтофил… — А иначе бы я и не был твоим мужем! Через несколько секунд я вылетел из открывшегося лифта под градом ударов маленьких Катькиных кулачков. — Да я младше тебя на три года, засранец! Сам старпёр тридцатилетний! Я выбежал на улицу и снова ощутил тёплые объятия летнего вечера, сонно разглядывающего меня звёздами, мигающими в пышной листве деревьев. Катька выскочила вслед за мной, и мы побежали в желтизну фонарей, тянущуюся вдоль прерывисто гудящей ленты дороги.