Часть 3. Цена выживания

Лето в Сэнкчуари-Хиллз было густым и тягучим, как растопленная карамель. Большинство подростков проводили его у бассейна, в кинотеатрах или гоняли на флайерах по окрестностям. Я же находила убежище в прохладной, пахнущей старой бумагой и пылью тишине городской библиотеки. Да, летом я сидела в библиотеке. Это был мой бункер, моя крепость, где я могла вести свою тихую, невидимую войну, поглощая знания, которые, как я надеялась, однажды спасут мне жизнь. Именно там, среди стеллажей с технической литературой, я и столкнулась с ним. Эдди Эванс. Я знала его поверхностно — он учился в параллельном классе, худой, вечно взъерошенный парень с горящими умом глазами за толстыми стёклами очков. Он всегда казался слишком погружённым в себя, чтобы замечать кого-то вокруг. Но в тот день наши миры пересеклись. Всё началось с яростного, но шёпотного спора о недостатках унифицированной операционной системы «РобКо». Я утверждала, что её закрытый код и отсутствие гибкости — это намеренная политика корпорации по удушению инноваций и созданию зависимости. Он же, с пеной у рта, доказывал, что это единственно верный путь для стандартизации и безопасности, а любые открытые системы — рассадник хаоса и уязвимостей для китайских хакеров. Мы шипели друг на друга, как два кота, тыча пальцами в схемы на страницах журнала «Мир Робототехники», пока строгая библиотекарша не пригрозила вышвырнуть нас обоих на залитую солнцем улицу. Этот спор стал искрой. Как ни странно, после него мы начали общаться. Сначала это были короткие сообщения на терминалах поздно вечером, потом — встречи здесь же, в библиотеке, или в маленькой мастерской в его гараже, где пахло озоном и перегретым металлом. Впервые за три года в этом мире я встретила кого-то, кто говорил на моём языке. Не на языке светской болтовни или подростковых драм, а на языке кода, схем и гипотез. Мы могли часами обсуждать преимущества вольфрамовых сплавов в сервоприводах или этические дилеммы программирования матриц личности для домашних роботов. Эдди был гением, настоящим. Его разум был острым, как скальпель. Он видел недостатки этого мира с пугающей ясностью. И я, уставшая от своего интеллектуального одиночества, с жадностью впитывала наше общение. Он был единственным, кто не считал меня странной. Для него мой интерес к баллистике или радиационной медицине был таким же естественным, как его одержимость альтернативными источниками энергии. Я позволила себе забыться. Позволила этой тонкой ниточке дружбы, первой за долгое время, прорасти в моём выжженном страхом сердце. Но очень скоро я начала замечать тревожные звонки. Сначала это были просто высказывания. Едкие комментарии в адрес правительства, которое «скармливает народу ура-патриотические сказки, пока корпорации высасывают из страны все соки». Я списывала это на юношеский максимализм. Я и сам, в прошлой жизни, сидя на кухне, ругал власть и олигархов. Но у Эдди это было иначе. В его словах не было кухонной бравады. В них была холодная, системная ненависть. Однажды мы сидели в его гараже. Он показывал мне модифицированный силовой кабель, который мог выдерживать скачки напряжения, втрое превышающие стандартные. — Вот видишь, Джесс? — сказал он, и его глаза лихорадочно блеснули. — Всё можно улучшить, если избавиться от корпоративных ограничений. Они специально делают всё ненадёжным, хрупким. Чтобы мы покупали снова и снова. Они паразиты. «Дженерал Атомикс», «РобКо», «Волт-Тек»... Все они. Они построили систему, которая пожирает нас изнутри. И правительство — лишь их сторожевые псы. — Они дают людям работу, Эдди. Создают технологии, — осторожно возразила я. Он горько рассмеялся. — Они создают иллюзию. Иллюзию выбора, иллюзию прогресса. А на самом деле ведут нас всех к пропасти. Иногда, чтобы вылечить болезнь, нужна шоковая терапия. Систему нужно не чинить. Её нужно сжечь дотла и построить заново. На честных, открытых принципах. Слово «сжечь» он произнёс с таким наслаждением, что у меня по спине пробежал холодок. Это уже не было похоже на критику. Это был манифест. Последней каплей стал наш разговор неделю спустя. Мы шли из школы, и он был необычайно возбуждён. — Ты слышала новости? Опять беспорядки из-за нехватки продовольствия. Люди начинают просыпаться. Они понимают, что их обманывают. — И что дальше? — спросила я, уже зная, что не хочу слышать ответ. — Дальше — действие. Словами ничего не изменить. Паразитов можно только вытравить. Иногда нужен громкий хлопок, чтобы разбудить спящих. Очень громкий. Такой, чтобы услышали даже в Вашингтоне. Он посмотрел на меня, ожидая поддержки, соучастия. А я смотрела на него и видела не друга. Я видела фанатика. Радикала, готового пожертвовать чужими жизнями ради своих идей. И в этот момент мир для меня раскололся. Всю дорогу домой в моей голове билась одна мысль. Дружба с ним — это клеймо. Если он что-то сделает, спецслужбы или даже полиция вытряхнут всю его жизнь, все его контакты. И они найдут меня. Девочку со странными интересами, часами обсуждавшую с ним технологии. Меня внесут в чёрный список. И тогда прощай, Убежище 111. Прощай, единственный реальный шанс для моей семьи пережить Армагеддон. Прощай, жизнь. Да, это эгоистично, — кричал внутренний голос. — Ты хочешь предать единственного человека, который тебя понимал, ради шкурного интереса! Я хочу жить! — отвечал ему другой голос, холодный и безжалостный, голос выжившего. — Я хочу, чтобы мои родители жили. Его выбор — это его выбор. Мой — это мой. В тот вечер я сделала то, что старый я, сисадмин из двадцать первого века, никогда бы не сделал. То, на что у меня не хватило бы духа. Я спустилась вниз. Отец сидел в кресле и смотрел по телевизору бейсбол. Он выглядел уставшим. — Пап? — мой голос прозвучал так тихо, что он едва услышал. Он обернулся. — Что, милая? Я не могла поднять на него глаза. Я смотрела на свои руки, сцепленные в замок так, что костяшки побелели. — Пап... мне нужно тебе кое-что рассказать. Про одного парня из школы. Про Эдди Эванса. Я рассказывала. Сбивчиво, путано, передавая его слова, его идеи, его ненависть. Я видела, как лицо отца менялось. Усталость исчезла, сменившись предельным вниманием и той особой, жёсткой сосредоточенностью, которую я видела у него всего пару раз в жизни. Когда я закончила, я дрожала. Я чувствовала себя последней тварью. Иудой. Отец молчал несколько долгих секунд. Потом он встал, подошёл ко мне и крепко обнял. Я уткнулась ему в грудь, вдыхая знакомый запах его одеколона и чего-то ещё — пороха и долга. — Я понял, — тихо сказал он, гладя меня по волосам. — Ты всё правильно сделала, Джесс. Ты очень смелая девочка. Он сделал то, что должен был сделать. А я поднялась в свою комнату и долго сидела в темноте, чувствуя, как внутри меня что-то обрывается. Майор Эрик Картер сидел в своём неприметном «Крайслусе», припаркованном на другой стороне улицы, в тени большого дуба. Он наблюдал. Направленный микрофон, замаскированный под датчик на крыше, позволял ему слышать даже тихий разговор на крыльце дома. Он видел, как Джессика Стоун общалась с объектом «Эванс». Он записывал их разговоры, анализировал их содержание. Он видел, как объект «Стоун» становилась всё более напряжённой. Он видел, как она вернулась домой в тот вечер, с лицом, белым как мел. Он видел, как она спустилась к отцу. Его аппаратура не могла слышать сквозь стены дома, но последующие события говорили сами за себя. Через два часа к дому Эвансов подъехали две полицейские машины. Тихо, без сирен. Картер составлял отчёт на своём терминале. Его пальцы бесстрастно летали над клавиатурой. ОТЧЁТ О НАБЛЮДЕНИИ. ОБЪЕКТ: СТОУН, ДЖЕССИКА. ДАТА: 12.08.2075 Объект установила контакт с потенциально радикальным элементом, Эдвардом Эвансом. В течение нескольких недель поддерживала общение, предположительно с целью сбора информации или оценки уровня угрозы. После получения убедительных доказательств антиправительственных и экстремистских намерений Эванса, объект «Стоун» передала информацию своему отцу, офицеру полиции Майклу Стоуну. АНАЛИЗ: Объект продемонстрировал высокий уровень гражданской ответственности и лояльности государственным структурам. Несмотря на установленную эмоциональную связь с Эвансом (зафиксировано 74 часа совместного времяпрепровождения), объект поставила безопасность общества выше личных привязанностей. Данный поступок характеризует её как надёжный и идеологически устойчивый актив. РЕКОМЕНДАЦИЯ: Повысить уровень приоритета объекта. Рассмотреть возможность вербовки в будущем в качестве аналитика или технического специалиста. Объект обладает необходимым складом ума и, как показала практика, моральной гибкостью для выполнения задач Анклава. Для Картера это была просто работа. Он не видел здесь трагедии или предательства. Он видел чёткое и правильное действие. В его мире эмоции были лишь переменной, которую нужно учитывать. И Джессика Стоун только что доказала, что умеет контролировать эту переменную. Она была идеальным кандидатом. Через два дня по городу пронёсся слух. Сначала шёпотом, потом громче. У Эдди Эванса при обыске нашли самодельные взрывные устройства. Достаточно мощные, чтобы разнести половину городской мэрии. Его арестовали по обвинению в подготовке террористического акта. Когда я услышала это, я сидела в своей комнате. Книга выпала у меня из рук. Меня охватил ужас, липкий и холодный. Я была права. Это не было просто бахвальством. Он действительно собирался это сделать. Я, возможно, спасла десятки жизней. Но это осознание не приносило облегчения. Оно приносило только тошноту. Потому что я не думала о десятках жизней. Я думала о своей. Одной-единственной. В тот вечер я долго смотрела на своё отражение в тёмном стекле окна. На бледное лицо девушки с зелёными глазами. И я поняла. То, что я сделала, — это цветочки. Это был выбор в мире, где ещё есть полиция, законы и порядок. В мире, который наступит после Армагеддона, не будет ничего этого. Будет только голод, радиация и отчаяние. И решения, которые мне придётся принимать там, заставят этот поступок казаться невинной детской шалостью. Придётся ли мне убить, чтобы не быть убитой? Отнять кусок хлеба у голодающего ребёнка, чтобы выжила моя семья? Оставить раненого товарища умирать, потому что он будет нас замедлять? Я глубоко вздохнула, и выдох получился рваным, похожим на всхлип. Слабость. Всё это — слабость. Старый я, который сидел во мне, который ужасался и мучился угрызениями совести, — это была слабость. Он не выживет в Пустоши. Он будет грузом. Нужно меняться. Нужно вытравить эту часть себя, сжечь её, как Эдди хотел сжечь этот мир. Нельзя позволить себе роскошь рефлексии и сомнений. Есть только цель: выжить. Спасти себя. Спасти родителей. Любой ценой. Я отвернулась от своего отражения. Больше не было ни страха, ни вины. Только холодная, звенящая пустота и твёрдая, как сталь, решимость. Я сделаю всё, что потребуется. И если для этого придётся стать монстром, что ж. В мире, населённом монстрами, единственным грехом будет остаться человеком.