Глава 36. Шагая одной дорогой

Пло Кунович стоял у окна на кухне и смотрел во двор. Солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы залить спальный район желтоватым, ещё не жарким светом раннего утра начала лета. Внизу возились дворники, гоняя метлами прошлогоднюю листву, у подъезда собралась стайка мамаш с колясками — обсуждали цены на рынке и новую стиральную машину «Вятка-автомат», которую кто-то из знакомых привёз из столицы. Обычный день. Обычный город. Обычная жизнь, которая ещё несколько часов назад могла оборваться у нескольких человек из-за пули саратовского гастролёра. Пло потёр переносицу под очками и перевёл взгляд на закрытую дверь комнаты Асоки. Оттуда не доносилось ни звука — Энакин спал, его дыхание было ровным и глубоким, иногда прерываясь не то всхлипом, не то тяжёлым вздохом. Парню снилось что-то своё. Возможно, тот самый день, когда он потерял отца. Или драка с Уотто. Или выстрел во дворе у гаражей. — Ты бы тоже прилёг, пап, — тихо сказала Асока, выходя из комнаты и прикрывая за собой дверь. — Ты ж вообще не спал. — Я на работе высплюсь, — усмехнулся Пло, но в голосе не было бодрости. — Дежурство ночное было, я сегодня выходной. Так, что успею. Он повернулся к дочери и вдруг заметил, как изменилось её лицо за эту ночь. Не то чтобы постарело — нет, просто стало другим. Более взрослым, что ли. В глазах — не детская тревога, а что-то глубже, женское, что ли. Пло не мог подобрать слова, но понимал: его девочка уже не та, что была ещё вчера. И в ней с небывалой отчетливостью проявились черты, покойной матери. — Садись, — он кивнул на табурет. — Поговорим. Асока села, сложила руки на столе. На ней была всё та же домашняя футболка, в которой она встречала гостей прошлым вечером, и старые бриджи. Она даже не подумала переодеться — не до того было. — Ты как? — спросил Пло, глядя ей в глаза. — Не боишься? — Уже нет, — ответила Асока после паузы. — Страшно было, когда стреляли. Когда Энакин побежал на них... Я думала, сердце остановится. А потом, когда его рука... кровь и он сам, такой бледный, почти терявший сознание… — она запнулась, сглотнула. — Но теперь нет. Всё кончилось. — Не кончилось, — покачал головой Пло. — Только началось. Ты это понимаешь? — Понимаю, — кивнула она. — Но я не боюсь. Потому что... потому что теперь я знаю, что мы не одни. И что Энакин... он не такой, каким его считают. Пло усмехнулся и достал из кармана пиджака пачку «Явы» — курил он редко, но сегодня был именно тот случай. Закурил, открыв форточку, и выпустил дым в утреннее небо. — Ты его любишь? — спросил он прямо. Асока покраснела. Её обычно золотисто-карамельная кожа приобрела тёплый розоватый оттенок, белые ромбики на щеках стали ярче. Она опустила глаза, потом подняла. — Не знаю, — честно сказала она. — Может быть. Но я знаю, что без него мне теперь... как без воздуха. Не хочется, чтобы он уходил. Хочется, чтобы он был рядом. Всегда. — Это оно и есть, дочка, — мягко сказал Пло, туша окурок в консервной банке, заменявшей пепельницу. — Или начало. Но ты не торопи события. Ему сейчас не до того. Ему разобраться бы с собой, с учебой, с этой рукой... — Я понимаю, — Асока кивнула. — Я не буду его торопить. Просто... я буду рядом. Как могу. — Это правильно, — одобрил Пло. — Самое главное в любви — не говорить красивые слова, а быть рядом, когда трудно. Остальное приложится. Он встал, подошёл к плите, где стыл заварочный чайник, налил себе кипятку в кружку, бросил туда два куска сахара и размешал ложкой, которая вечно падала со своей подставки. — Я хочу сегодня сделать кое-что важное, — сказал он, не оборачиваясь. — Пойдём вечером в театр. Все вместе. Я пригласил Марию Ивановну, она согласилась. Ты, я, она и Энакин. Как семья. — Как семья? — переспросила Асока, и в её голосе прозвучало что-то новое. Не удивление даже — надежда. — Как семья, — подтвердил Пло. — Я хочу ей предложить... — он помолчал, собираясь с мыслями. — Я хочу, чтобы мы жили вместе. Все четверо. Если она согласится. Если Энакин не будет против. И если ты не будешь против. Асока встала, подошла к отцу, обняла его со спины, прижалась щекой к его лопаткам. — Пап, я буду только рада, — сказала она тихо. — И за тебя, и за... за него. И за неё. Она очень хорошая. И он тоже. Мы будем одной семьёй. Настоящей. Пло накрыл её руки своей ладонью, молча сжал. Он не умел говорить красиво, но его молчание говорило больше любых слов. --- В половине двенадцатого Энакин проснулся сам. Сон был тяжёлым, без сновидений, но каким-то восстанавливающим — будто кто-то перезагрузил его организм, стерев усталость и шок. Он открыл глаза, огляделся, не сразу поняв, где находится. Потом увидел книжную полку, стопку тетрадей на столе, лёгкий занавес на окне — и вспомнил. Асока сидела в кресле, свернувшись калачиком, и дремала, приоткрыв рот. На коленях у неё лежала раскрытая книга — какой-то детектив, кажется, Агата Кристи, судя по обложке в чёрно-белую клетку. Энакин смотрел на неё и чувствовал, как в груди разливается тепло, не связанное с температурой или усталостью. Простое, человеческое, настоящее. — С добрым утром, — тихо сказала она, не открывая глаз. — Ты как? — Жить буду, — ответил он, садясь на кровати. Рука болела, но терпимо. Повязка была чистой — Асока, видно, поменяла её, пока он спал. — Спасибо... за всё. — Не за что, — она наконец открыла глаза, посмотрела на него, улыбнулась. — Ты герой, между прочим. Таркин сказал, могут наградить. — Герой... — Энакин горько усмехнулся. — Герой с дырявой рукой и без аттестата. — Аттестат будет, — твёрдо сказала Асока. — Мы его сделаем. И диплом будет. И работа. И всё, что захочешь. Ты теперь не один. Запомни это. Он кивнул, не находя слов. Встал, прошёл на кухню, где Пло уже разогревал вчерашний борщ и резал хлеб. От запаха еды заурчало в животе. — Садись, — Пло указал на табурет. — Ешь. Потом пойдём к тебе домой, мать твоя волнуется. И вечером — в театр. Я билеты уже заказал по телефону, у товарища в кассе. — В театр? — Энакин удивился. — Я... я никогда там не был. — Первый раз всегда самый запоминающийся, — улыбнулся Пло. — «Вишнёвый сад» дают. Чехов. Классика. Может, тебе понравится. Энакин скептически хмыкнул, но спорить не стал. Он вообще сегодня не хотел спорить. Ему хотелось есть, спать и чтобы рядом была Асока. И мама. И этот странный, добрый мужчина в очках, который назвал его «сыном» и дал свою рубашку. Он ел молча, но с аппетитом. Асока сидела напротив и смотрела на него, не отрываясь. Пло делал вид, что увлечён газетой «Труд», которую принёс с собой вчера и так и не дочитал. На самом деле он наблюдал за ними из-под очков и чувствовал, что принял правильное решение. После завтрака они втроём вышли из дома. Двор уже жил своей обычной жизнью: бабушки на лавочках перемывали косточки соседям, дети гоняли мяч, у подъезда дымил с компанией приятелей дядя Валера — тот самый, что помог Энакину устроиться на АТП — и что-то доказывал своему вечно недовольному соседу. — О, смотрите, герой идёт! — крикнул кто-то из пацанов, увидев Энакина с перевязанной рукой. — Эни, ты молоток! Говорят, ты бандитов скрутил! Энакин смущённо отвернулся, но Асока сжала его здоровую руку и прошептала: — Не обращай внимания. Они просто завидуют. — Чего завидовать? — буркнул он. — Дураку с дыркой в руке? — Ты не дурак, — твёрдо сказала она. — И сам это знаешь. До дома Энакина дошли быстро. У подъезда их уже ждала Шми — бледная, с красными глазами, но спокойная. Увидев сына, она не бросилась к нему с криками и слезами, а просто подошла, взяла за руку (здоровую), посмотрела в глаза и тихо сказала: — Жив. Слава Богу. — Жив, мам, — кивнул он. — Прости, что не позвонил. Не было возможности. — Знаю. Таркин звонил, рассказал. — Шми перевела взгляд на Пло. — Спасибо вам, Пло Кунович. Что приютили, что... — Не за что, Мария Ивановна, — Пло снял шляпу (он сегодня надел свою летнюю, соломенную — уже почти как у чеховского Лопахина). — Мы же теперь... почти родственники. Шми покраснела, опустила глаза. Асока и Энакин переглянулись, и оба улыбнулись — одинаковой, смущённой и счастливой улыбкой. --- Вечером они отправились в театр. Областной драматический театр имени Горького стоял в центре города, недалеко от площади Ленина. Строение было сталинским, с колоннами и лепниной, внутри пахло старым бархатом, пылью и каким-то особенным театральным духом, который не спутаешь ни с чем. Пло взял ложу — дороговато, но ради такого случая можно. Шми была в том самом тёмно-синем платье, купленном ещё в Универмаге, Асока — в своём розовом, Энакин — в чистой светлой рубашке (маминой, которую та нагладила за полчаса) и чёрных брюках, подшитых на скорую руку соседкой. Спектакль захватил их с первой минуты. «Вишнёвый сад» шёл в классической постановке — без излишних экспериментов, но с душой. Актеры играли так, что зал замирал, когда Раневская прощалась с домом, и вздыхал, когда Лопахин выкупал сад. Энакин сидел между Асокой и мамой и чувствовал себя странно — будто попал в другой мир. Мир, где люди говорили красиво, страдали красиво и даже пили шампанское красиво. Он не всё понимал, но знал одно: грустно. И правильно, что грустно. Потому что сад — это не просто сад. Это жизнь, которая уходит, и уже не вернётся. Асока время от времени поглядывала на него, и когда в антракте они вышли в буфет, спросила: — Ну как тебе? — Странно, — честно сказал он, жуя бутерброд с икрой (Пло расщедрился на полную). — Но красиво. И жалко их. Хотя они сами виноваты, что всё профукали. — В том-то и смысл, — кивнула Асока. — Иногда мы сами не замечаем, как теряем самое важное. Она посмотрела на него очень внимательно, и Энакин вдруг понял, что она говорит не только о чеховских героях. — Я не потеряю, — сказал он тихо. — То, что важно. Я теперь знаю, что это такое. Они вернулись в зал, досмотрели спектакль до конца, аплодировали стоя, а потом вышли на улицу — в тёплую майскую ночь, пахнущую сиренью и тополиным пухом, которого ещё не было, но предчувствие его уже висело в воздухе. Пло взял Шми под руку, они пошли впереди, тихо о чём-то разговаривая. Асока и Энакин — следом, чуть отстав. — Эни, — сказала Асока, глядя на звёзды, которые уже начали проявляться в темнеющем небе. — А ты веришь, что всё будет хорошо? — Не знаю, — ответил он честно. — Но теперь я хотя бы знаю, ради кого стараться. Она остановилась, посмотрела на него. В глазах — тот самый свет, который он видел однажды, когда они танцевали медляк на дискотеке. Тёплый, родной, манящий. — Ты про меня? — спросила она почти шёпотом. — Про всех, — он не отвёл взгляда. — Про маму. Про тебя. Про Пло Куновича. Про Зеебоза. Про Артура. Про всех, кто не отвернулся. Вы — моя семья теперь. Настоящая. И я вас не брошу. Никогда. Асока шагнула к нему, прижалась щекой к его плечу (здоровому), и они так и стояли посреди улицы, пока Пло и Шми не обернулись и не улыбнулись, увидев их. Вдалеке, за гаражами, кто-то включил радиолу на полную мощность, и оттуда полилось: «Позови меня с собой, я приду сквозь злые ночи...» Голос Аллы Пугачёвой плыл над спящим городом, над панельными пятиэтажками и хрущёвками, над гаражами и тополями, над этой странной, трудной, но такой дорогой жизнью. Перемены грядут — и они будут к лучшему. В это хотелось верить. И, глядя на этих четверых, идущих по вечерней улице, верилось легко.