Глава 2. Первое испытание, которое изменило всё.

Флинт прошёл мимо этого существа, бегло осматривая новое место работы. Стеллажи пахли сыростью, воздух тянул тяжёлой, неприятной вонью. Поморщившись, он прижал нос и остановился у отведённого ему участка: справа, между полками пустых душ и несчастливой удачи. — Почему тут всё пыльно и не убрано?.. — недовольно пробормотал он себе под нос. Грифель удивлённо следил за его безразличием — ведь бумажный страж так надеялся, что новый архиватор наконец приведёт в порядок все эти ценные документы их мира. Но Флинт думал лишь об одном — как бы поскорее уволиться. Он не собирался предпринимать лишних усилий. Бродя между высокими стеллажами, где веками хранились книги и документы, он заметил дверь. Она выглядела как старинное зеркало — стеклянная, покрытая мутной пылью. Стоило Флинту взяться за ручку, как дверь протяжно заскрипела. Он приоткрыл её — и тут же встретился взглядом с кем-то, парящим в воздухе. Существо неслось вдоль коридора, разбрасывая вокруг себя пожухлые газеты. Услышав скрип, оно резко исчезло. Флинт выругался под нос. Перед ним секунду назад была девушка — высокая, болезненно-худая, вся в чёрном. Без крыльев, но парящая, с глазами, скрытыми под вуалью. Когда она исчезла, на пол плавно опустился клочок ткани — эмблема, будто вырванная откуда-то наспех. Она напоминала церковный символ… только вместо святого там был клоун с бело-золотой, зловещей улыбкой. — Хм… даже спросить не успел, кто она. Может, тот чудик в курсе? — буркнул Флинт. В этот миг Грифель вошёл, бережно неся чашку чая и тарелку печений-улыбашек с эльфийскими орешками. — Господин Флинт, вы осмотрели помещение, где будете работать? — жизнерадостно произнёс бумажный монстр. Флинт нахмурил брови и спросил в ответ: — Тут кто-то ещё ошивается, кроме нас двоих? Грифель поставил чашку на стол и наклонил голову. На его лице — плотно сложенном из архивных страниц — проступили слова и знак вопроса. — Вы о ком говорите, господин Флинт? Здесь никого нет. Если бы был… я бы сразу засосал его в Архивную книгу наших Тринадцати Богов. Флинт молча выслушал его, развернулся и аккуратно закрыл дверь. Деревянный скрип снова нервно полоснул по ушам. Он недолго размышлял о странной девушке — мысли снова уплыли к увольнению. Он уже представлял: начальник замечает отсутствие прогресса, раздражённо подписывает приказ — и Флинт наконец возвращается домой. К своей старой, но любимой Бетти, давно требующей ремонта. Ужин, тёплое одеяло, тишина. Никаких звонков, никаких бумаг, никаких душных стен архива. Только он и забытая жизнью комната. Грифель всё ещё что-то бубнил про отчёты, ведя Флинта к кабинету. Но тот уже почти не слушал: в голове постепенно нарастало странное ощущение… словно кто-то отодвинул часть мира и украдкой заглянул внутрь.                                                                   * * * Прошло полчаса. В кабинете, куда Флинт наконец добрался, воцарилась гнетущая тишина. Едва ли он смог отогнать назойливого бумажного монстра, требовавшего отчёты и порядок. Ему было всё равно, что скажут или решат. В этой жизни он устал задолго до того, как впервые осознал значение слова «усталость». Он лёг, не раздеваясь, и мгновенно провалился в тяжёлый сон, словно бездна сама распахнула ему объятия.                                                                     * * * У Флинта никогда не было семьи. Ни родных, ни тех, кто мог бы стать близким. Жизнь при церкви Цензорий научила лишь одному: ненужных здесь не держат. Радости он не знал и не видел смысла в их выражении. От него требовали улыбки, но лицо его знало лишь злость, раздражение и медленно тлеющую ненависть. Он помнил ту женщину-жрицу — единственную, кто пытался пробиться сквозь его холод. Она покупала игрушки, приносила сладости, говорила мягким голосом. Но Флинт лишь смотрел на неё пустым, неподвижным взглядом. Ни улыбки. Ни благодарности. Только молчание. Однажды она исчезла. Он стоял у окна и видел, как она уезжает на повозке, прижимая к груди вещи, словно спасаясь. Её лицо искажал страх — искренний, животный. Она боялась его. Его — ребёнка, который даже руки на неё не поднимал. Так он думал всю жизнь, проклиная себя. Тогда Флинт впервые почувствовал: мир видел в нём монстра ещё до того, как он успел им стать. Злость вспыхнула так ярко, что однажды он обрушил её на задиру из сиротского класса. Тот надолго запомнил, каково это — дразнить «безэмоционального». После этого его больше не трогали. Ни дети. Ни священнослужители. До своего восемнадцатого дня рождения он жил в тени. Тень была его единственным домом. Став взрослым, он ушёл сам. Нашёл работу, где не требовалось улыбаться. Но мир продолжал давить, и он начал учиться… копировать эмоции. Не чувствовать — имитировать. Улыбка получалась уродливой: растянутые губы, мёртвые глаза. Люди отводили взгляд ещё быстрее. Он спал, но тело оставалось напряжённым, готовым к защите. В глубинах сна прошлое возвращалось, сжимая горло. Флинт и сейчас оставался тем ребёнком, которого боялись за его «ненормальность». Тем, чья злость была единственным доказательством того, что он жив.                                                                                                                  * * * Тьма снова сомкнулась. Но на этот раз сон был не просто воспоминанием — кто-то вмешался. Она появилась бесшумно, будто была здесь всегда. Высокая, тонкая, в белом… Почему в белом? И где её вуаль? — мелькнула мысль. Лицо — мертвенно-бледное, но ощущение её взгляда прожигало насквозь. Она шевелила чёрными губами, и слова не звучали — они вонзались прямо в сознание, словно выцарапанные чем-то острым на внутренней стороне черепа. Это была не девушка и не парень. По крайней мере, так казалось на первый взгляд. Голос был тихим, лишённым пола, словно с ним говорил сам сон. Голос был тихим… и оттого ещё страшнее: — Тебя ещё рано будить, Флинт. Она наклонила голову. Флинту показалось, что под чёрными глазами мелькнула улыбка — холодная, почти праздничная в своей жуткости. — Когда проснёшься… встретишь письмо. Прочти. И сохрани. Тонкая, белая ладонь скользнула к его руке. Что-то шуршащее легло ему на ладонь, но он не успел рассмотреть. Она уже отступала, растворяясь в темноте. — Не ищи меня. Я приду в конце. Короткая пауза. И последнее, как приговор: — Обещай… что доживёшь.                                                                   * * * Флинт резко вдохнул, выныривая из липкого кошмара. Кожа горела холодом, в голове эхом отдавалось пафосное: «Обещай, что доживёшь…». Он посмотрел на свою руку. Пальцы сжимали какой-то старый, потрёпанный конверт с дурацким клоуном на печати. — Стоп, что за нах*й? — прохрипел Флинт, глядя в потолок. — Я ничего обещать не стану. Слышишь, ты, бледная? Иди пугай кого-нибудь с полным соцпакетом. Он скомкал конверт и швырнул его в сторону мусорного ведра. Весь этот мистический пафос разбился о суровую реальность: у него был План. 1. Никаких обещаний: ни призракам, ни начальству, ни клоунам, ни каким-то уб*кам, что мешают отдыхать. 2. Режим энергосбережения: делать ровно ничего. Пусть дедлайны горят синим пламенем — он просто ждёт официальное «Вы уволены». Это как дождаться финальных титров в плохом кино. 3. Эвакуация «Бетти»: приехать, забрать свою девочку и укатить в закат, подальше от офисных склепов и шепчущих галлюцинаций. — «Я приду в конце», — передразнил он голос из сна, натягивая одеяло поудобнее. — Ну приходи, как раз поможешь вещи упаковывать. А пока — иди лесом. У меня по расписанию ещё два часа игнорирования реальности. Флинт закрыл глаза.                                                              * * * В дверь деликатно, но настойчиво поскреблись. Звук бумаги, трущейся о дерево. — Господин Флинт! — раздался бодрый голос Грифеля. — Я подготовил для вас три тысячи формуляров «Несчастной удачи». Их нужно рассортировать по степени паршивости до обеда. Вы уже проснулись для великих свершений? Флинт посмотрел на дверь, потом на помятый конверт в мусорке, потом на свои пыльные ботинки. — Грифель! — крикнул он, не вставая. — Я занят! Провожу глубокую инспекцию внутреннего состояния своих век. Процесс крайне ответственный, зайди через… никогда. — Но боги ждут отчёта! — причитал бумажный монстр. — Тринадцать Богов могут рассердиться! — Пусть встают в очередь за моим предыдущим начальником, — отрезал Флинт. — И передай этой девице в вуали, если встретишь её в коридоре, что летать без разрешения профсоюза смеха — нарушение техники безопасности. За дверью наступила обиженная тишина. Потом шелест страниц удалился по коридору. Флинт уставился в потолок. Мысль про девушку не давала покоя. Тот же силуэт. Та же осанка — слишком точная, слишком собранная, словно тело не принадлежало миру живых. Только цвет одежды был другим. И вуали не было. Но ощущение взгляда… Он медленно повернул голову. Конверт в мусорке стоял вертикально. Печать — бело-золотой клоун с улыбкой до ушей — была направлена прямо на него. Словно смотрела. Флинт долго молчал. — …ладно. Он встал, поднял конверт двумя пальцами, как что-то потенциально взрывоопасное. — Только потому что хочу убедиться, что это тупой розыгрыш. Помолчал. И тихо, почти неосознанно добавил: — И потому что… если это не розыгрыш… Мысль он не договорил. Но впервые за долгое время внутри него появилось странное ощущение. Не страх. Не злость. Ожидание. Очень неприятное. И очень неизбежное. — Чёрт, — пробормотал он. — Кажется, меня всё-таки втянули. Он посмотрел на конверт в своей руке. Потом на закрытую дверь. И впервые за всё время подумал: Возможно, увольнение больше не зависит от него.