Глава 4. Йен Краус.

I. Айлин нашла нужную дверь с третьей попытки. Первые две она перепутала — один раз попала к соседу, который смотрел на неё с таким выражением, что она предпочла сделать вид, будто ошиблась этажом. Второй раз дверь не открылась вовсе, хотя она была уверена, что стучала правильно. Третья дверь открылась сама. Это уже был плохой знак. Внутри было темно — не полностью, а избирательно. Там, где темнота была нужна — там она и была. Там, где требовался свет — горела одна свеча. Комната пахла чем-то горьким и старым, как аптека, которую забыли закрыть лет сто назад. Посреди комнаты стояло зеркало. В зеркале что-то происходило. Айлин посмотрела — и сразу пожалела. Там был человек. Вернее, то, что от него осталось — избитое, растянутое на железном станке, с лицом, превратившимся в один сплошной синяк. Он что-то говорил — беззвучно, одними губами, и было видно, что слова даются ему с трудом. Не убивайте. Я всё расскажу. Станок медленно тянул в разные стороны — один конец притягивал, другой удерживал, без спешки, как будто проверял, где проходит предел. Это было чьё-то воспоминание. Последнее, судя по всему. — Прекрати, — сказала Айлин. Голос вышел тише, чем она планировала. — И убери эту жуть с зеркала, прошу. Лайла не обернулась. Она стояла перед зеркалом с видом человека, которому мешают работать — спина прямая, голова чуть наклонена, пальцы сложены перед собой. На левом плече сидела лягушка. Небольшая, тёмно-зелёная, с таким выражением на морде, которое у лягушек в принципе не должно быть возможным — злобным и усталым одновременно. Лягушка посмотрела на Айлин. Квакнула. Один раз, коротко. Лайла повернулась — посмотрела на лягушку, считала что-то в её взгляде, кивнула. Потом перевела взгляд на Айлин. Строго. Без малейшего тепла. — Айлин. Глупая девчонка. — Голос у неё был такой, каким бывает голос у людей, которые давно перестали притворяться вежливыми. — Что на этот раз ты хочешь взамен за то, чтобы никогда не появляться перед моими глазами? Айлин сложила руки и включила то выражение лица, которое обычно работало на всех. — Лайлочка, — сказала она. — Прошу тебя. Один раз. Хоть один малюсенький разочек — об одолжении. И точно исчезну. Молю тебя. От имени божества нашего прошуу… Лягушка квакнула снова. Громче. Лайла подняла бровь. — Какого вашего божества? — сказала она. — Того, который сейчас забрал власть? Или того, кто сто лет как оставил свой трон из-за какой-то девчонки, которая пропала? Айлин моргнула. — Ну… наверное нашему Господу. И прекрасной деве Цензорий. Лайла смотрела на неё секунду. Потом фыркнула — коротко, как будто выбросила что-то ненужное. — Вон, — сказала она просто. И повернулась обратно к зеркалу. Лягушка проводила Айлин взглядом, пока та пятилась к двери. Последнее, что Айлин увидела перед тем, как дверь закрылась — зеркало снова ожило. Чьё-то чужое воспоминание продолжалось без неё. Она вышла на лестницу. Постояла. — Ладно, — сказала она вслух, ни к кому конкретно. — Значит сама.                                                                 * * * II. Дом на улице Мельников 4 выглядел именно так как выглядят дома в которых давно перестали жить нормально — не заброшенный, не разрушенный, просто такой где жизнь превратилась в её бледную копию. Реми толкнул дверь. Та открылась без сопротивления — замок был сломан давно и никто не удосужился починить. Полная темнота. Тишина. И этот запах. Флинт зашёл последним и сразу же зажал нос. Пахло так как пахнет когда что-то живое перестаёт быть живым и об этом никто не знает достаточно долго. Сладковато, тяжело, с примесью чего-то ещё — затхлости, старой еды, несвежей одежды. Ощущение что тут живёт не молодой парень двадцати пяти лет, а какой-то бомж с улицы грустного клоуна который давно забыл что такое окно и свежий воздух. Реми шёл вперёд как ни в чём не бывало. Более того — он улыбался. И пел. Тихо, себе под нос, что-то на языке которого Флинт не знал — мелодия была странная, будто колыбельная написанная для существ которым не снятся нормальные сны. — Ты почему нос не зажимаешь? — спросил Флинт. — Нравится такой запах? Реми не ответил. — И прекрати петь эту песню, — добавил Флинт. — Жути наводит. Реми с видом человека которому совершенно плевать продолжал идти и продолжал петь. Флинт пошарил в кармане. Фонарь — маленький, почти разряженный — нашёлся за списком с именами. Он включил его и направил луч вперёд. Реми в этот момент на что-то наступил. Флинт опустил фонарь. Они оба посмотрели вниз одновременно. Потом оба подняли взгляд друг на друга. — Опоздали, — сказали они одновременно. Йен Краус лежал на полу собственного коридора. Молодой — двадцать пять, может двадцать семь, не больше. Лицо сохранило что-то детское даже сейчас — черты не успели огрубеть, не успели стать лицом взрослого человека который видел достаточно. Не успел. Просто не успел. Флинт стоял и смотрел. Реми перестал петь. Тишина стала другой — не пустой, а тяжёлой. Той которая бывает когда понимаешь что опоздал не на час и не на день. — Давно, — сказал Реми тихо. Не вопрос — констатация факта. — Давно, — согласился Флинт. Он медленно обвёл фонарём комнату. Маленькая. Захламлённая. На столе — пустые кружки, какие-то бумаги, остатки еды которую лучше было не рассматривать. На стене — несколько листов прибитых кривыми гвоздями, с рисунками которые в темноте казались просто пятнами. И на краю стола — тетрадь. Толстая, потрёпанная, с обложкой залитой чем-то тёмным. Чернилами или чем-то хуже. Флинт подошёл. Взял. Открыл на первой странице. Почерк был аккуратный — неожиданно аккуратный для человека который жил вот так. Буквы ровные, наклон одинаковый, как будто писавший специально старался чтобы его поняли. Чтобы кто-нибудь когда-нибудь прочитал и понял. Из дневника Йена Крауса Меня зовут Йен Краус. Мне двадцать три года. Я пишу это потому что если со мной что-то случится — пусть хоть кто-нибудь знает как это началось. Я вырос в Церкви Цензорий. Не потому что верил — просто так вышло. Родители отдали меня туда когда мне было пять. Они говорили что это лучшее место для таких как я. Я долго не понимал что значит «такие как я». Потом понял. Это значит — те у кого нет никого. В Церкви учили что смех это дар Господа и девы Цензорий. Что радость нужно заслужить. Что тот кто смеётся без разрешения — грешит. Я был послушным. Я не смеялся без разрешения. Я вообще почти не смеялся. Верховный жрец однажды сказал нам про Фиенну. Мать всех богов. Ту что создала создающих. Он говорил про её желание — что она хотела чтобы её дети были свободны и счастливы. Что смех это не дар Господа — смех это право. Данное богиней Созидания каждому существу при рождении. Я запомнил это. Не знаю почему. Просто запомнил. Потом мне исполнилось восемнадцать и я ушёл из Церкви. Думал что всё — свободен. Думал что теперь заживу. Через год пришло письмо. Письмо было без подписи. Внутри — только моё имя и одна строчка: «Ты выбран кандидатом на Крыло бога Смеха. Явись по адресу...» Я не явился. Выбросил письмо. Решил что это розыгрыш или ошибка. Второе письмо пришло через неделю. Третье — через три дня. Потом они перестали приходить. Потом начали исчезать люди. Сначала я не связывал. Просто слышал — тот пропал, эта пропала. Потом нашёл имена. Потом нашёл даты. Потом понял что все они — такие же как я. Все получали письма. Все отказались или согласились — неважно. Все исчезли. Я начал прятаться. Сменил три квартиры. Перестал выходить днём. Думал что если буду достаточно тихим — меня не найдут. Не помогло. Они всё равно нашли меня. Только не убили — не знаю почему. Может не успели. Может что-то помешало. Я видел их лица. Люди из Церкви. Те же лица что я знал с детства. Я думаю я знаю кто будет следующим. Видел его однажды. Давно, ещё когда сам был в Церкви. Он работал там — не жрецом, просто клерком. Тихий. Незаметный. Из тех кого не замечают даже когда смотрят прямо. Не знаю его имени. Только лицо помню. Таких как он они выбирают последними. Потому что такие как он не нужны никому — значит никто не будет искать. Значит когда исчезнет — никто не заметит. Если кто-нибудь читает это — найдите его раньше чем они. Пожалуйста. Последняя запись была сделана другими чернилами — красными, почти коричневыми. Три слова. Они уже идут. Флинт закрыл тетрадь. Реми стоял рядом и молчал — впервые за всё время молчал по-настоящему, без песни, без усмешки. — Он про тебя писал, — сказал он наконец. — Знаю, — сказал Флинт. Он положил тетрадь в карман. Рядом со списком. Рядом с тканью с вышитым клоуном. За окном было темно. Где-то далеко — или близко, сложно было сказать — мигал фонарь. — Нам нужно уходить, — сказал Реми. Без веселья. Просто факт. — Знаю, — повторил Флинт. Он последний раз посмотрел на Йена Крауса. Двадцать пять лет. Аккуратный почерк. Три слова красными чернилами. — Извини, — сказал он тихо. — Что опоздали. Реми уже шёл к двери. Флинт пошёл следом. III. Они вышли из дома в темноту. Остмар ночью был именно таким каким должен быть город в котором происходит что-то нехорошее — тихим, пустым, с фонарями которые светили недостаточно чтобы быть полезными но достаточно чтобы отбрасывать тени. Реми шёл первым. Флинт — следом, с тетрадью в кармане и мыслями которые никак не хотели выстраиваться в нормальном порядке. Люди из Церкви. Те же лица что я знал с детства. — Куда теперь, — сказал Флинт. Не вопрос — просто слова вслух. — Подальше отсюда, — ответил Реми. — Они знают этот адрес. Значит у нас— Стрела прилетела из темноты между домами. Реми не успел договорить — и не успел уйти. Стрела вошла в плечо чисто, коротко, с тихим звуком который Флинт запомнит надолго. Реми качнулся. Не упал — схватился за стену, выругался на том же непонятном языке на котором пел, и развернулся к темноте. — Какого х*уя, — выдохнул он. — Кто это меня, бл*ть, пытается убить?! Он тяжело дышал, рука сжимала стену, глаза искали источник в темноте. — Я Реми Лок, — произнёс он сквозь зубы, — крыло самой богини контрактов Девики. Кто этот с*ка который решил что это хорошая идея?! — Стоять, — сказал голос из переулка. Флинт знал этот голос. Он слышал его каждый день тридцать пять лет. Ровный, лишённый интонации, как будто чувства были убраны заранее чтобы не мешать работе. Из темноты вышла Мария. Та самая Мария — директорская секретарша, в том же строгом костюме, с той же идеальной осанкой. В руках — небольшой арбалет, уже перезаряженный. Реми уставился на неё. — …баба с арбалетом, — сказал он после паузы. — Серьёзно? — У МЕНЯ СТРЕЛА В ПЛЕЧЕ, — выдохнул он. — Господин Мэрифельд, — сказала Мария не меняя интонации. — Этот человек опасен. Отойдите от него. Флинт не отошёл. — Мария. Что ты здесь делаешь. — Выполняю поручение. — Она в меня стреляла, — сообщил Реми. — Мэрифельд, ты знаешь это существо? — Это секретарша моего бывшего директора, — сказал Флинт. Пауза. — ...что, — сказал Реми. Мария посмотрела на стрелу в плече Реми. Потом на Флинта. Что-то в её взгляде изменилось — едва заметно, на один градус. — Он с вами. — Он со мной. — Понятно. — Она опустила арбалет. — Приношу извинения. Ошибка идентификации. — Ошибка идентификации, — повторил Реми тихо и с чувством. — У меня стрела в плече. — Я могу её извлечь, — предложила Мария с той же интонацией с которой предлагала кофе на совещаниях. — НЕТ, — сказал Реми. Флинт смотрел на Марию. На арбалет. На строгий костюм совершенно неуместный для тёмного переулка в Остмаре в час ночи. — Объясни. Всё. С начала. Она кивнула. — Меня прислал Кайрон. Верховный Инспектор. Крыло бога порядка Анвира. Он получил поручение от своего бога — найти вас и обеспечить защиту. Лично прийти не смог. Отправил меня. — Ты его помощница. — Верная помощница, — поправила Мария. — Это важное уточнение. — И ты следила за мной. — С момента как вы покинули архив. Да. Реми смотрел на неё с выражением человека который пытается решить задачу с недостаточным количеством данных. — Бог порядка. Значит Анвир тоже в деле. — Все в деле, — сказала Мария. — Именно поэтому я здесь. И не только я. Мария чуть повернула голову — в сторону другого конца переулка. Там, в темноте, стояла фигура. Старик. Невысокий, сухой, с тростью которую держал двумя руками. Пальто старомодное — такое не носили уже лет тридцать. Лицо — усталое, как бывает усталым лицо человека который очень долго ждал чего-то и наконец дождался но радости от этого почему-то не испытывает. Флинт не знал его. И это само по себе было странно — потому что за тридцать пять лет он привык что в его мире нет незнакомых лиц. Только одни и те же. Снова и снова. А потом старик сделал шаг вперёд и фонарь осветил его лицо. И Флинт понял что видел это лицо. Каждый день. Тридцать пять лет. За соседним столом в офисе на тридцать пятом этаже. — Дрейн, — сказал он. Дрейн кивнул. — Мэрифельд. Флинт смотрел на него секунду. Потом на Марию. Потом снова на Дрейна.    — Ты. Ты всё это время… — Да, — сказал Дрейн просто. — Сорок три года — Сорок три года? — сказал Флинт. — Но я работал там только тридцать пять. — Восемь лет до этого — пока вы ещё были в Церкви, — поправил Дрейн спокойно. — Камари выбрал вас рано. Я просто ждал. Реми за спиной Флинта присвистнул. Посмотрел на Дрейна — внимательно, как смотрят когда что-то не сходится. — Дед, — сказал он медленно. — Ты старше меня. Намного старше. Сколько тебе лет вообще? Дрейн посмотрел на него с тем выражением которое бывает у людей когда вопрос правильный но ответ они давать не торопятся. — Достаточно, — сказал он. — Это не ответ, — сказал Реми. — Я знаю, — согласился Дрейн. — Вы, очевидно, Реми Лок, — добавил он после паузы. — Тот самый, — подтвердил Реми. — Со стрелой в плече. Привет. — Садитесь, — сказал Дрейн и кивнул на ступени ближайшего крыльца. — Нам есть о чём поговорить. И стоя это будет долго. Они сели — Флинт, Реми со стрелой в плече, Мария с арбалетом на коленях. Дрейн остался стоять. Опёрся на трость. Посмотрел куда-то в темноту над их головами. — Камари, — начал он. — Бог смеха. Вы читали про него в книге. Депрессия сто лет. Причина неизвестна. — Известна, — сказал Флинт. Дрейн посмотрел на него. — Жена, — сказал Флинт. — Она исчезла. Дрейн помолчал секунду. — Её звали Сэлли, — сказал он наконец. Тихо. Как говорят имена которые долго не произносили вслух. — Она была смертной. Обычной женщиной из обычного города. Камари нашёл её сам — не искал, просто встретил. Это бывает с богами редко. Почти никогда. Он сделал паузу. — Они были вместе сорок лет. Потом она исчезла. Не умерла — исчезла. Просто однажды утром её не стало. Камари искал. Долго. Потом перестал — не потому что смирился. Просто сил не осталось. — Церковь, — сказал Флинт. — Откуда вы знаете. — Семь кандидатов. Все из Церкви Цензорий или связанные с ней. Все исчезли. Йен Краус писал что видел их лица. Людей из Церкви. Дрейн молчал. — Они забрали её, — сказал Флинт. Не вопрос. — Мы не знаем точно, — сказал Дрейн. — Но да. Мы думаем — они. Церковь Цензорий давно перестала служить Камари. Они служат себе. И пока он в депрессии — они у власти. Пока у него нет Крыла — он слаб. Пока он слаб — они могут делать всё что хотят. Тишина переулка стала плотнее. — И вы, — сказал Дрейн, глядя на Флинта. — Восьмой кандидат. Последний. Тот которого они ещё не нашли. — Они найдут, — сказал Флинт. — Найдут, — согласился Дрейн. — Поэтому мы здесь. Реми наконец вытащил стрелу — резко, с коротким сдавленным звуком и тихим но очень выразительным словом. Мария протянула ему бинт из кармана — аккуратно сложенный, как будто заранее знала что понадобится. — Я говорила что могу извлечь, — заметила она. — Ты стреляла в меня двадцать минут назад, — сказал Реми. — Не прикасайся к моему плечу. — Логично, — согласилась Мария без малейшей обиды. Флинт смотрел на Дрейна. Шестьдесят три года за соседним столом. Шестьдесят три года молчания. Восемьдесят три года ожидания. — Почему именно я, — спросил он. Дрейн впервые за весь разговор слабо улыбнулся. — Потому что у вас нет желаний, Мэрифельд. Камари — бог смеха. Его Крыло должно получить одно желание. Любое. Все семеро до вас хотели чего-то. Власти. Денег. Вернуть кого-то. Церковь использовала это — находила их через то чего им не хватало. Он посмотрел на Флинта. — А вы ничего не хотите. Никогда не хотели. Вы невидимы для них именно поэтому. Флинт молчал. — И именно поэтому, — добавил Дрейн тише, — Камари выбрал вас. Где-то в темноте капало. Фонарь мигал. Реми перевязывал плечо и молчал — что само по себе было необычно. Флинт подумал про тетрадь в кармане. Про Йена Крауса с аккуратным почерком и тремя словами красными чернилами. Про список. Про конверт с клоуном на печати. Про Дрейна который восемьдесят три года сидел за соседним столом и ждал. — Ладно, — сказал он наконец. Дрейн посмотрел на него. — Ладно — это значит что? — осторожно спросил он. — Это значит ладно, — сказал Флинт. — Что дальше.