Часть 4

Чёрная футболка прилипла к спине, пропитавшись потом и кровью. Белые шорты давно стали грязно-серыми. — Вставай, мразь! Грубые пальцы впились в волосы, вырывая клочья, заставляя подняться.Кровь из носа заливала рот — солёная, горячая. Слёзы смешивались с ней, мир расплывался в мутных пятнах. Меня перекинули через плечо, как мешок с мясом. Руки и ноги безвольно болтались, каждая рана горела, как раскалённый гвоздь под кожей. Где Хёнджин? Ищет ли он меня? Скучаю... Пожалуйста, пусть это всё кошмар... Но нет. Новеньких, включая меня, гнали вперёд — в белую комнату. Белая комната. Меня швырнули на железный стол. Голова ударилась об металл — звон в ушах, мир поплыл, в глазах замелькали чёрные точки. Не могу... Сколько я уже здесь? Глаза цепляются за календарь на стене. 7 марта. Значит... Неделя. Целых семь дней. Семь дней ада. Комната действительно белая. Слишком белая. Ослепительная. Как больничная палата. Только вместо лекарств — боль. Толстый дядя подходит с бутылкой. Перекись. Он наклоняется, и его дыхание пахнет табаком и гнилыми зубами. И выливает. На раны. На рваные запястья. На изрезанные ноги. Шипение. Пена. Кровь. Я кричу. Но звук глохнет в белых стенах. Никто не услышит. Никто не придёт. Только белизна. Только боль. И календарь, который говорит мне: Ты здесь уже неделю. А Хёнджин... Может, уже и не ищет. Я ошибался. Я думал, он лечит мои раны. Я был наивен. Перекись шипела, пожирая плоть, а он смотрел, ухмыляясь, и доставал машинку для татуировок. — Держись. Игла впилась в изрезанное запястье. Боль. Настоящая. Живая. Острая, как тысячи ножей, вонзающихся в открытые раны. Я закричал. Не просто застонал — заорал, как загнанный зверь, разрывая голос в клочья. Но это были только запястья. Меня перевернули на живот. Холодный металл стола обжёг кожу. — П-пожалуйста... прошу... — я хрипел, слюна и слёзы капали на пол. Он не ответил. Только включил машинку снова. И начал. Надрезанную кожу под коленом. Игла вошла в рану — и мир взорвался алым адом. Я дёргался, цеплялся пальцами за стол, ногти сломались, но я не чувствовал ничего, кроме этого огненного копья, разрывающего мои ноги на части. — А-А-А-А-А! Час. Целый час одной ноги. Я терял сознание. Очнулся — а он всё продолжает. Потом вторая нога. — Пожалуйста! Я не вынесу! Голос сорвался в животный вой. Но он только усмехнулся. — Бесполезно. Машинка заурчала снова. Игла. Кровь. Соль слёз. Я кричал, пока не охрип. Дёргался, пока не ослаб. Плакал, пока не опустошился. А он... Он наслаждался. Каждый мой стон. Каждая судорога. Каждая слеза. Он вбивал в меня эту боль, как гвозди в гроб. И когда всё закончилось... Я уже не чувствовал ног. Только кровавые узоры на своей кожи. Меня перекинули через плечо, как тушу животного. Ноги болели — я больше не чувствовал их, только пульсирующую боль, будто кто-то лил раскалённый металл в открытые раны. Швырнули. Удар. Я приземлился на бетонный пол, в луже собственной крови и пота. Попытался встать. Не смог. Только подполз, цепляясь пальцами за кровать, и рухнул на неё, задыхаясь. Рядом сидел тот паренёк. Его глаза — пустые, мёртвые, как у человека, который уже давно смирился. — Я тоже через это прошёл. Голос тихий, без эмоций. — Я здесь уже восемь лет. Восемь. Лет! Мир перевернулся. — А-а... — только и смог выдавить я. — Бомгю. — Бомгю... меня зовут Феликс. — Губы дрожали. — Как ты... как ты терпишь это? Я бы уже... я бы уже покончил с собой. Он усмехнулся, но в этом смехе не было ни капли веселья. — Ты не сможешь. Они следят. Они не дадут. Если попробуешь — не убьют. Сделают так, что ты будешь молить о смерти. Каждый день. — Мы должны сбежать... — прошептал я. — Какой смысл? — Бомгю поднял рубашку. Его живот и грудь были покрыты шрамами, ожогами, синими пятнами от недавних побоев. — Вчера я пытался. Вот что они сделали. И это ещё легко отделался. Я зажмурился, но образы не уходили. Мои татуировки. Орлы на запястьях, впившиеся когтями в мои раны. Узоры на ногах, которые теперь навсегда искалечили кожу. Как у Бомгю. Как у всех здесь. Хёнджин... Он даже не знает. Всего неделя. А он вернётся только через месяц. И кто его знает... Будет ли он вообще искать? Или решит, что я сам сбежал? Или... Уже нашёл кого-то другого? Я закрыл глаза.