7. Хогвартс

      Август прощался с Норой душным, бархатным вечером. Чемоданы были собраны и стояли у дверей, напоминая немых стражей грядущих перемен. Завтра Хогвартс-экспресс должен был унести их прочь от домашнего уюта навстречу неизвестности шестого курса, но сейчас, в этой комнате под самой крышей, мир сжался до размеров одной кровати.              Рон запер дверь заклинанием, которое подсмотрел у Фреда и Джорджа ещё год назад, и теперь тишина в комнате казалась почти осязаемой. Гермиона сидела на краю его кровати, нервно разглаживая складки на летнем сарафане. Лунный свет, проникавший через окно, путался в её волосах, превращая их в ореол.              — Ты уверена? — спросил Рон, его голос дрогнул, выдавая волнение, которое он тщетно пытался скрыть. Он стоял напротив, чувствуя себя нелепо большим и неуклюжим в этой маленькой комнате, наполненной ароматом её духов и старого дерева.              Гермиона подняла на него взгляд. В её глазах не было страха, только бездонная, тёмная глубина доверия и желания.              — Я твоя жена, Рон, — прошептала она, и от этих простых слов у него перехватило дыхание. — И я хочу этого. Конечно, я уверена.              Рон шагнул к ней, опускаясь на колени, чтобы их лица оказались на одном уровне. Его большие ладони накрыли её руки, лежащие на коленях. Пальцы переплелись, и он почувствовал, как мелко она дрожит.              — Я люблю тебя, — выдохнул он, прежде чем прикоснуться губами к её губам.              Поцелуй начался робко, почти целомудренно, но быстро набрал силу. Это было похоже на прорыв плотины. Все те годы недомолвок, скрытых взглядов и ревности теперь выливались в отчаянную жажду близости. Рон поднялся, увлекая её за собой, и его руки начали исследовать её тело.              Ткань её сарафана, казавшаяся такой легкой на вид, теперь ощущалась лишней преградой. Пальцы Рона, обычно ловкие только с квоффлом или шахматными фигурами, сейчас двигались с почти благоговейной осторожностью, находя застежку на спине. Шорох падающей ткани прозвучал пугающе громко.              Гермиона осталась в одном белье — простом, хлопковом, ослепительно белом в лунном свете. Рон судорожно сглотнул. Он видел её такой и раньше, но каждый раз это ощущалось как открытие новой звезды. Она была совершенна. Не той идеальной, глянцевой красотой, о которой писали в журналах ведьм, а живой, теплой, настоящей красотой, от которой у него щемило сердце.              — Рон, — позвала она тихо, и он наконец оторвал взгляд от изгиба её талии, чтобы посмотреть ей в глаза. — Иди ко мне.              Он стянул футболку через голову, отшвырнув её куда-то в угол, и избавился от джинсов. Кровать скрипнула, принимая их вес, когда они упали на неё, сплетаясь в единое целое. Прохлада простыней контрастировала с жаром их тел.              Это было не просто физическое влечение. Это был разговор без слов, в котором каждое прикосновение говорило: «Я здесь», «Ты моя», «Я никому тебя не отдам». Рон целовал её шею, вдыхая запах ванили и пергамента, который всегда ассоциировался у него с домом, с безопасностью. Его руки скользили по её бедрам, поднимались к груди, лаская с нежностью, от которой Гермиона выгибалась дугой, тихо выдыхая его имя.              Когда он вошел в неё, мир перестал существовать. Остался только ритм их дыхания, скрип старой кровати и ощущение невероятной, всепоглощающей близости. Они двигались в унисон, словно танцевали танец, который репетировали годами, хотя на самом деле их вела интуиция и любовь.              Рон смотрел на неё сверху вниз. Волосы Гермионы разметались по подушке каштановым облаком, губы припухли, а на щеках играл румянец. Её глаза были закрыты, ресницы подрагивали, и она кусала губу, сдерживая громкие стоны, чтобы не разбудить весь дом. Это зрелище сводило его с ума. Он чувствовал себя самым могущественным волшебником на свете, потому что эта невероятная девушка принадлежала ему, а он — ей. Их брак был не просто бумажкой или магическим контрактом, он был вот этим моментом — абсолютным единением.              — Гермиона... — хрипло простонал он, чувствуя, как волна удовольствия поднимается внутри, грозя накрыть его с головой. Темп ускорился. Её пальцы впились в его плечи, оставляя горящие следы, ноги обвили его талию, прижимая ближе, ещё ближе, пока между ними не осталось даже молекулы воздуха.              Наслаждение накатывало, безумно, лавинообразно. Рон чувствовал, что теряет контроль, растворяясь в ощущениях, в её тепле, в её узком, влажном лоне. Но где-то на краю гаснущего сознания вспыхнула искра ответственности. Не сейчас. Когда-нибудь потом, но не сейчас.              Собрав последние крохи воли, в самый пиковый момент, когда его тело содрогнулось от сладкой судороги, он резко подался назад.              Он успел.              Горячее наслаждение украсило её плоский, вздымающийся живот и попало на ладонь, которой она инстинктивно пыталась удержать его. Рон упал рядом, тяжело дыша, уткнувшись лицом в изгиб её шеи. Сердце колотилось так, что отдавало в ушах набатом.              — Милая... — выдохнул он, когда способность говорить вернулась. — Это было...              Гермиона рассмеялась — низким, грудным смехом, полным счастья и истомы. Она повернула голову и поцеловала его в мокрую от пота висок.              — Потрясающе, — закончила она за него, хихикнув.              Рон ухмыльнулся, всё ещё находясь в эйфории. Он приподнялся на локте и начал покрывать поцелуями её лицо — веки, нос, щеки, уголки губ.              — Я люблю тебя. Люблю, люблю, люблю.              — И я тебя, — отвечала она, жмурясь от удовольствия.              Они лежали так ещё пару минут, приходя в себя, слушая, как ночной ветер шумит в саду за окном. Липкость на животе Гермионы начала холодить кожу, напоминая о необходимости привести себя в порядок.              — Сейчас, — заботливо пробормотал Рон, догадавшись, с неохотой отрываясь от тепла её тела. — Где моя палочка?              Он сел на краю кровати, нашаривая на тумбочке древко из ивы. Лунный свет падал на его спину, очерчивая широкие плечи. Найдя палочку, он обернулся, собираясь произнести очищающее заклинание, но слова застряли у него в горле.              Гермиона не спешила вытираться или прикрываться. Она лежала, приподняв голову, и с каким-то завороженным, почти научным интересом рассматривала свою ладонь. Жемчужная жидкость блестела в лунном свете.              Сердце Рона пропустило удар. Он замер, не в силах пошевелиться.              Гермиона медленно поднесла руку к лицу. Её взгляд был расфокусированным, темным. Она высунула язык и, глядя прямо на свою цель, провела им по ладони.              — Гермиона... — голос Рона сорвался на шепот, полный неверия и вспыхнувшего с новой силой желания.              Она задумчиво облизнула губы, словно дегустировала сложное зелье, и слегка нахмурилась, но затем на её лице появилась легкая, загадочная улыбка.              — Вкусный, — тихо произнесла она, не отводя от него глаз. — И немного терпкий. Как море.              — Ты... зачем ты это сделала? — спросил он, чувствуя, как краснеют уши. Это было так странно, что у него кружилась голова.              Гермиона пожала плечами, и это движение заставило её грудь качнуться.              — Не знаю… просто хотела узнать…              Она протянула к нему чистую руку и коснулась его щеки.              — Тебе не понравилось?              — Понравилось ли мне?! — Рон почти взвизгнул шепотом, роняя палочку на одеяло. — Гермиона, это было самое сексуальное, что я видел в своей жизни.              Она тихо рассмеялась, и этот звук окончательно развеял его смущение. Рон всё же поднял палочку и, пробормотав «Тергео», очистил их тела и постель. Затем он снова нырнул под одеяло, прижимая жену к себе так крепко, как мог.              Этой ночью им почти не удалось поспать, но никто из них об этом не жалел.       

***

      Следующие недели в Хогвартсе закружились пестрым калейдоскопом, стирая границы дней. Статус шестикурсников давал определенные привилегии, но и нагрузка возросла многократно. К тому же, брак Рона и Гермионы, о котором знала примерно половина школы, создавал вокруг них вечный купол обсуждения и шёпота.              Учебные будни текли своим чередом, наполненные запахом старых книг, меловой пыли и магических испарений.              Утро обычно начиналось с суматохи в гостиной Гриффиндора. Рон, вечно опаздывающий и жующий тост на ходу, пытался одной рукой завязать галстук, а другой — найти учебник по Трансфигурации. Гермиона, уже безупречно одетая, с легкой улыбкой наблюдала за ним, сидя в кресле у камина и перепроверяя их эссе.              — Рон, у тебя галстук набекрень, — шептала она, когда они выходили через портретный проем, и быстрым, привычным движением поправляла узел. Её пальцы на секунду задерживались на его груди — мимолетный жест, который никто не замечал, но от которого у Рона теплело внутри.              Пары тянулись бесконечной чередой. На Зельеварении Слизнорт, новый преподаватель, рассыпался в комплиментах Гермионе, чье зелье «Живой смерти» было идеального цвета крыжовника. Рон, пыхтя над своим котлом, который угрожающе бурлил фиолетовой жижей вместо положенной синей, ловил её ободряющие взгляды. В такие моменты она незаметно пинала его ногу под столом и одними губами подсказывала: «Помешай против часовой стрелки!».              Обеды в Большом Зале были островками спокойствия. Золотые тарелки наполнялись едой, под заколдованным потолком, отражающим осеннее небо, летали совы. Гарри часто сидел с ними, уткнувшись в потрепанный учебник, хмурый и сосредоточенный. Рон и Гермиона старались поддерживать его, но часто их разговор сводился к безмолвному общению: их колени соприкасались под столом, а пальцы переплетались на скамье, скрытые мантиями.              — Ты ешь мою курицу, Рон, — замечала Гермиона, не отрываясь от «Ежедневного пророка».              — Нам нужно много сил, — парировал он с набитым ртом. — Брачные игры — энергозатратный процесс.              Гермиона вспыхивала, пихала его локтем в бок, а Гарри, наконец, выныривая из книги, делал вид, что его сейчас вырвет, хотя в глазах плясали смешинки.              Свободные часы они часто проводили у Черного Озера. Сентябрь выдался на удивление теплым. Они сидели под раскидистым буком. Гермиона читала, положив голову Рону на колени, а он лениво перебирал её кудри, глядя, как гигантский кальмар лениво рассекает водную гладь, пуская круги. Был только шелест страниц, запах озерной воды и тепло её тела.              Вечера в гостиной были самыми уютными. Огонь в камине трещал, отбрасывая пляшущие тени на стены, увешанные алыми гобеленами. Гриффиндорцы занимались своими делами: кто-то играл в плюй-камни, кто-то дописывал домашние задания. Рон и Гермиона занимали свой любимый диван в углу. Формально они делали уроки, но на самом деле Рон чаще просто наблюдал за тем, как она хмурит лоб, когда думает, или как прикусывает кончик пера. Иногда, когда никто не видел, он целовал её пальцы, испачканные чернилами.              Их маленький мир казался нерушимым. Но иллюзия безопасности в Хогвартсе была хрупкой, как стекло.              В тот вечер они возвращались из библиотеки позже обычного. Гарри ушел раньше на отработку к Дамблдору, и они остались вдвоем, наслаждаясь тишиной пустынных коридоров. Факелы на стенах горели тускло, отбрасывая длинные тени.              — Думаю, я наконец поняла принцип невербальных заклинаний для трансфигурации человека, — воодушевленно рассказывала Гермиона, прижимая к груди стопку книг. — Всё дело в концентрации на конечном образе, а не на...              Они завернули за угол на третьем этаже и резко остановились. Путь им преградили три фигуры.              Драко Малфой стоял, прислонившись к стене, с видом скучающего аристократа. По бокам от него, как две каменные горгульи, возвышались Крэбб и Гойл. Вид у Малфоя был болезненный: бледная кожа казалась серой, под глазами залегли тени, но взгляд серых глаз горел лихорадочным, злым огнем.              — Смотрите-ка, — протянул он тягучим, ядовитым голосом. — Парочка неразлучников. Король помойки и его грязнокровная принцесса.              Рон почувствовал, как внутри поднимается горячая волна гнева. Он инстинктивно шагнул вперед, закрывая Гермиону собой.              — Отойди с дороги, Малфой, — прорычал он.              Малфой отлепился от стены, достав палочку. Его движения были нервными, дергаными. — Вы так жалко смотритесь. Думаете, ваша любовь спасет вас?              — Закрой рот, Малфой! — голос Гермионы зазвенел от напряжения. Она тоже выхватила палочку, встав плечом к плечу с мужем. — Не смей говорить о том, чего не понимаешь.              Лицо Малфоя перекосилось от ярости. Он ненавидел их. Ненавидел их счастье.              — Чего я не понимаю? — прошипел он, делая шаг вперед. Крэбб и Гойл загоготали, тоже поднимая палочки. — Я покажу тебе, что такое настоящая сила, грязнокровка.              Всё произошло в одно мгновение.              — Круцио!              Красная вспышка прорезала полумрак коридора. Заклинание ударило Гермиону прямо в грудь.              Рон увидел, как расширились её глаза. Книги выпали из её рук, с глухим стуком ударяясь об пол. А потом она закричала.              Этот крик разорвал душу Рона на части. Гермиона упала на холодный камень, её тело выгнулось в неестественной судороге. Она билась на полу, царапая ногтями камни, и кричала, кричала, кричала.              Мир для Рона сузился до красной пелены. Звуки исчезли, остался только этот крик и лицо Малфоя — искаженное злобным торжеством и страхом одновременно.В голове Рона что-то щелкнуло. Предохранители сгорели. Здравый смысл, страх перед законом, школьные правила — всё это обратилось в пепел. Перед ним был не школьный враг. Перед ним был монстр, который напал на его жену. Его Гермиону.              Рон не помнил, как поднял палочку. Он не чувствовал своего тела. Им двигала чистая, первобытная ярость, желание уничтожить источник боли любимой.              Магия бурлила в его венах раскаленной лавой. Он направил палочку на Малфоя, который, казалось, даже не заметил угрозы, упиваясь эффектом своего заклятия.              Губы Рона шевельнулись, формируя слова, которые он никогда не думал произносить. Слова, которые отделяли свет от тьмы. В этот момент ему было всё равно. Он хотел смерти Малфоя больше, чем следующего вдоха.              — Авада...              Зеленый свет начал формироваться на кончике его палочки, воздух завибрировал от смертельной мощи. Малфой, заметив это боковым зрением, побледнел ещё сильнее, его глаза наполнились животным ужасом, Рон уже не мог остановиться.              — ЭКСПЕЛЛИАРМУС!       Громовой голос прозвучал откуда-то сбоку. Мощный удар красного луча врезался в запястье Рона. Его палочка вырвалась из пальцев, описала высокую дугу и со стуком упала где-то в темноте коридора.              Смертельное проклятие сорвалось. Зеленая искра, не успевшая набрать полную силу, пшикнула и погасла.              В коридоре повисла оглушительная тишина, нарушаемая лишь тихими всхлипами Гермионы, которая лежала на полу, свернувшись калачиком и мелко дрожа.              Рон стоял, тяжело дыша, его рука всё ещё была протянута вперед, пальцы скрючены, словно держали невидимую палочку. Он медленно повернул голову.В конце коридора, с вытянутой рукой и палочкой, направленной на друга, стоял Гарри.              Его лицо было белым, как мел, очки перекошены, а в зеленых глазах плескался настоящий ужас от того, что он только что увидел и что успел предотвратить.              Рон перевел взгляд на свои пустые руки, потом на скорчившегося от страха Малфоя, и, наконец, на лежащую Гермиону. Ноги его подкосились, и тьма начала медленно застилать глаза.