13. Возвращение

      Рон сидел в кабинете целителя, в отчаянии запустив руки в отросшие волосы, которые давно нуждались в стрижке. Осенний дождь барабанил по окну, создавая серый, унылый фон для разговора, который, казалось, шел по кругу.              — Целительница Стеббинс, — медленно, выделяя каждое слово, произнес он, — она принимает эти таблетки уже несколько недель. Мы следуем графику. Мы следим за диетой. Но мне не кажется, что от них есть какой-то толк. Мы уперлись в стену.              Целительница тихо кивнула, пролистывая страницы дневника Рона. Бумага шуршала в тишине кабинета слишком громко.              — Но всплески осознанности были, верно? Вот, посмотрите сюда, — она зачитала одну из его записей, сделанную почти месяц назад. — «Гермиона смогла отвечать на простые вопросы "да" или "нет", кивая или качая головой». — Она перевернула несколько страниц, её палец скользнул по строчкам. — Или вот в этот день, когда она потянулась, чтобы взять тебя за руку? Это был огромный прогресс, Рон.              Рон покачал головой, чувствуя, как горечь подступает к горлу.              — Это были дни, когда мама готовила еду с настоящим шафраном. В те дни она не принимала таблетки. Это была прямая реакция на специю в пище, а не на этот… концентрат.              Целительница Стеббинс понимающе кивнула и продолжила изучать записи Рона, а также свои собственные пометки, сделанные фиолетовыми чернилами.              Прошло уже два месяца с того момента, как Рон обнаружил, что шафран положительно влияет на Гермиону. Та ночь казалась теперь далеким сном. Тогда он отправил сову Невиллу, и на следующих выходных друг приехал в Нору с сумкой, полной уменьшенных книг, с горящими глазами и верой в успех.              Рон помнил, как уложив Гермиону спать, он наложил на дверь спальни несколько чар, которым его научила Флёр — чтобы услышать малейший шорох, — и засиделся допоздна с Невиллом. Они сидели на кухне Норы, пили крепкий кофе и просматривали книгу за книгой. И магические, и магловские, медицинские справочники и поваренные книги — любые издания, где хоть раз упоминался шафран (или Crocus, как важно называл его Невилл).              Они занимались этим ночи напролёт. Рон практически жил в библиотеке Оттери-Сент-Кэчпоул, пугая местную библиотекаршу своим изможденным видом, а Невилл пропадал в библиотеке Хогвартса. В один из вечеров к ним присоединился Гарри, потративший большую часть своего выходного дня на поиски материалов в огромной магловской библиотеке в Лондоне, притащив кучу распечаток.              — Послушай это, — сказал тогда Невилл, тыча пальцем в магловскую медицинскую статью. — «Шафран содержит вещество под названием кроцин, которое уменьшает отёк нервов и стимулирует нейрогенез. Считается, что шафран можно использовать для лечения многих недугов, вызванных воспалением». Если проклятие Круциатус вызывает магический отёк нервов, может быть, шафран способен его уменьшить физически, позволяя магии течь свободно?              — Ты правда думаешь, что это сработает? — спросил тогда Рон. Он был полон надежды, но опыт разочарований научил его скептицизму.              — Маглы, похоже, так считают, — пожал плечами Невилл. — Они полагают, что это эффективно при определённых болезнях мозга. Альцгеймер, например…              — Но лечит ли она эти болезни? — Рон задал главный вопрос. — Или просто замедляет?              Неуверенный взгляд Невилла тогда заставил Рона вздохнуть, но они продолжили. Они принесли всё целительнице Стеббинс, и она, к их удивлению, пришла в восторг. Она объяснила, что маглы научились выделять кроцин в таблетки, что позволяло контролировать дозировку.              Но тут возникла проблема. Стеббинс предупредила, что нельзя давать слишком много, так как это может вызвать расстройство желудка или даже магловский недуг под названием «камни в почках».              — Понимаешь, Рон, — объясняла она тогда, — Гермиона маглорожденная. Её физиология, хоть и магическая, сохраняет большую восприимчивость к обычным человеческим побочным эффектам, чем у чистокровных волшебников, чья кровь веками насыщалась магией, меняя метаболизм. Мы должны быть осторожны.              Поэтому было решено чередовать.              Рон скрупулезно отмечал в своих дневниках каждый чих. Поначалу казалось, что это чудо. Гермиона становилась осознанной. Она улыбалась. Она хмурилась. Рон видел в её глазах ту самую искру, которую так любил. Его Гермиона была здесь, прямо за стеклом.              Но эффект длился всего несколько часов. И с каждой неделей эти часы становились короче, а «стекло» снова становилось мутным. Организм словно привыкал к кроцину, или же проклятие адаптировалось, находя новые пути блокировки разума.              — Послушайте, — сказал Рон, возвращаясь в настоящее время, в дождливый октябрь. — Я знаю, что мы не можем торопить события, но мне правда кажется, что таблетки действуют недостаточно сильно. Я уже подумываю, что будет, если мы забудем про эти дурацкие ограничения и будем просто давать ей мамин чай с шафраном каждый день. Три раза в день.              Целительница Стеббинс вздохнула и закрыла дневник Рона, пододвинув его обратно к нему через стол.              — Должна признать, я согласна насчёт того, что эффект вышел на плато. Но мы не можем накачивать её ими каждый день, Рон. Слишком большое количество кроцина токсично. Это может убить её почки, и тогда никакая магия не спасет. А мы рассчитываем именно на долгий путь. Это не произойдет за одну ночь.              Рон кивнул, вспомнив, что он читал. «Токсичность. Риск кровотечений. Отказ органов». Просто этого было недостаточно. Шли недели, месяцы, а сдвиги стали минимальными. Время, отведённое министром, заканчивалось…              В дверь кабинета постучали, и она приоткрылась. На пороге стоял сияющий Невилл. Он выглядел так, словно только что выиграл Кубок Школы в одиночку.              — О, простите, я не знал, что вы ещё здесь, — сказал он, увидев Рона, но улыбка не сходила с его лица. — Рон! Ты не поверишь!              — Что случилось? — Рон попытался улыбнуться в ответ, но вышло натянуто.              — Моя мама… — Невилл сглотнул, его глаза блестели от слез. — Мы только что были у них с бабушкой. Целительница Стеббинс увеличила им дозировку на прошлой неделе, помните? Так вот… Мама узнала меня. Она теперь улыбается! Впервые за пятнадцать лет!              В кабинете повисла тишина. Стеббинс просияла:— Это великолепные новости, мистер Долгопупс! Я надеялась на такой результат. Чистокровная физиология Фрэнка и Алисы позволяет им перерабатывать кроцин гораздо эффективнее, без риска токсичности. Их магическое ядро использует его как топливо для регенерации.              Рон почувствовал, как внутри него что-то сжалось. Он был искренне рад за Невилла, правда. Невилл заслуживал этого больше, чем кто-либо. Но в то же время черная, липкая зависть сдавила грудь. Почему не Гермиона? Почему её происхождение, то, чем она так гордилась и за что боролась, теперь стало препятствием для её спасения?              — Это… это потрясающе, Нев, — выдавил Рон, вставая и пожимая руку другу. — Я очень рад.              — Спасибо, дружище, — Невилл, казалось, не заметил состояния Рона в своей эйфории. — Бабушка, наверное, с ума сойдёт от радости.              — Я пойду, — сказал Рон, забирая дневник. — Гермиона с мамой в приемной, она, наверное, устала.              Он вышел в коридор, чувствуя себя так, словно его ударили бладжером в живот. В приемной Молли сидела рядом с креслом-каталкой, что-то тихо рассказывая Гермионе и показывая узоры в книжке. Гермиона сидела неподвижно, её взгляд был расфокусирован, голова слегка клонилась набок.              Рон подошел и поцеловал её в макушку. Она даже не моргнула. Контраст с рассказом Невилла был невыносим.             

***

            Октябрь сменился ноябрем, принеся с собой холодные ветра и раннюю темноту. Вместе с холодом в Нору пришли и другие изменения, которые пугали Рона больше, чем стагнация. Кошмары.              Раньше Гермиона спала тихо, словно кукла, которую положили в коробку. Но после начала терапии шафраном что-то изменилось. Сначала это были просто беспокойные движения пальцев во сне. Потом — бесконечное ворочание с бока на бок. Теперь это превратилось в пытку.              Рон проснулся мгновенно, привыкший спать чутко. Он сел на кровати, зажигая палочкой тусклый свет. Гермиона металась по подушке. Её лицо было искажено гримасой боли и ужаса, пот выступил на лбу, склеивая кудряшки. Она открывала рот в беззвучном крике, её грудь вздымалась так, словно ей не хватало воздуха. Слезы текли из закрытых глаз, впитываясь в наволочку.              — Гермиона! Тише, тише, я здесь, — Рон схватил её за плечи, пытаясь разбудить, выдернуть из этого ужаса. Но она не просыпалась.              Она выгнулась дугой, её руки царапали простыни, словно она пыталась удержаться на краю обрыва. Из горла вырвался задушенный, хриплый стон, полный такой тоски, что у Рона замерло сердце.              — Это побочный эффект, — пытался убедить себя Рон, прижимая её к себе, укачивая, как ребенка. — Стеббинс говорила, что стимуляция мозга может вызвать хаотичную реакцию. Это просто сны. Это просто химия.              Но в глубине души он знал — это не просто химия. Это была она. Запертая внутри собственной головы, получившая благодаря шафрану достаточно сил, чтобы осознать свой плен, но недостаточно сил, чтобы сломать стены. Она билась в стекло изнутри, кричала, звала на помощь, а он давал ей таблетки, которые лишь делали это стекло чуть более прозрачным, чтобы она могла видеть, что теряет, но не могла к этому прикоснуться.              — Прости меня, — шептал он в её мокрые волосы, чувствуя, как её дрожь передается ему. — Прости… я думал, что помогаю. Я думал, мы нашли выход. А я просто делаю твою клетку прозрачной.              Он прижал её к себе, укачивая, как ребенка. Постепенно её дыхание выровнялось, всхлипы стихли, сменившись тяжелым, прерывистым сном. Рон так и не сомкнул глаз до рассвета, слушая шум ветра за окном и стук голых веток по стеклу.              На следующее утро Гермиона проснулась вялой и бледной. Темные круги залегли под глазами, делая её лицо осунувшимся и болезненным. Она отказалась от завтрака, даже от любимого чая Молли, и просто сидела, глядя в одну точку.              Рон чувствовал, как внутри него растет холодная, липкая паника. Он проиграл.Шафран дал надежду, а потом жестоко отобрал её, оставив Гермиону в ещё худшем состоянии, чем раньше. Теперь она не просто существовала — она страдала. И виной тому был он со своими экспериментами.              — Ронни, дорогой, — голос мамы вырвал его из оцепенения. Молли стояла в дверях кухни, вытирая руки полотенцем. — Ты сам не свой. Поешь хоть немного.              — Не хочу, мам, — буркнул он, не отрывая взгляда от профиля Гермионы. — Я… я думаю, нам стоит прекратить давать ей таблетки.              Молли замерла.              — Но, Рон… целительница Стеббинс сказала… Невилл говорил, что прогресс есть…              — Прогресс?! — Рон резко обернулся, его голос сорвался на крик, заставив Живоглота спрыгнуть с подоконника. — Ты видела её ночью? Ты слышала, как она кричит без звука? Это не прогресс, мам! Это пытка! Я мучаю её! Я даю ей надежду, а потом отнимаю. Я делаю ей больно!              Тишина повисла на кухне, нарушаемая лишь тиканьем часов Уизли, где стрелка Рона и Гермионы давно застыла на делении «Смертельная опасность». Молли подошла к сыну и крепко обняла его. Рон уткнулся ей в плечо, чувствуя себя маленьким мальчиком.              — Мы не сдадимся, Рон, — твердо сказала она, гладя его по рыжим волосам. — Мы найдем другой путь. Всегда есть другой путь.             

***

            Прошёл ещё месяц, долгий и серый, как бесконечный осенний дождь. Ноябрь выдался промозглым, и вместе с холодом в душу Рона заползла ледяная безнадежность.              Уже неделю он практически никого не хотел видеть. Письма от Невилла скапливались на каминной полке нераспечатанной стопкой. Рон знал, что в них: восторженные рассказы о том, как Алиса впервые попыталась встать, как Фрэнк узнал бабушку. Рон был рад за друга, искренне рад, но читать об этом было выше его сил. Каждая строчка о чужом чуде была как соль на открытую рану.              Этот день, как и многие другие до него, Рон провел с Гермионой в их комнате.              К вечеру дождь за окном усилился, превратившись в настоящий ливень. Ветер завывал, бросая горсти воды в стекло, словно пытаясь прорваться внутрь. В комнате было темно, Рон зажег лишь пару свечей, и их тусклый свет плясал на стенах, отбрасывая причудливые, дерганые тени.              Гермиона сидела в своём кресле у окна, укутанная в пушистый плед. Она смотрела на капли, стекающие по стеклу, но Рон знал, что она их не видит. Её взгляд был пустым, расфокусированным, устремленным куда-то внутрь себя.              Рон сидел на ковре у её ног, положив голову ей на колени. Это было его единственное утешение — чувствовать тепло её тела, слышать ровное биение её сердца. Он уткнулся носом в складки её одежды, вдыхая запах её шампуня — травяной, свежий, с нотками ромашки и мелиссы. Этот запах словно удерживал его рассудок на плаву.              Он взял её руку в свою, переплетая их пальцы. Её ладонь была прохладной и безучастной, как у куклы. Рон поднес её к своим губам, целуя каждую костяшку, каждый палец, и закрыл глаза, позволяя воспоминаниям накрыть его с головой, унося прочь из этой мрачной комнаты.              — Помнишь наш первый год? — тихо начал он, не открывая глаз. Слова падали в тишину комнаты, как камни в воду. — Как ты поучала меня в классе заклинаний? «Вингардиум Левиоса!» Твой голос, такой уверенный, такой звонкий… Мерлин, как же я тогда злился. Я думал, ты самая невыносимая всезнайка на свете. Но знаешь… даже тогда я не мог оторвать от тебя глаз. Ты была невыносимой, но такой… живой. Такой яркой, что рядом с тобой всё остальное казалось тусклым. И я так любил тебя… уже тогда… просто был слишком глуп, чтобы это понять.              Он почувствовал, как её пальцы едва заметно дрогнули в его ладони. Или это просто его собственная дрожь? Он боялся надеяться.              — А Святочный бал? — продолжил он, и слабая улыбка тронула его губы сквозь подступающие слезы. — Ты спускалась по лестнице в том платье, и у меня перехватило дыхание. Я был идиотом, Гермиона. А ты… ты была самой красивой девушкой в замке. Самой красивой девушкой в мире.              Рон открыл глаза и посмотрел в её лицо, пытаясь найти хоть отблеск узнавания, но оно оставалось маской.              — А потом, после всего… помнишь то лето? — его голос стал хриплым. — Озеро у Норы. Вода была ледяной, аж зубы сводило, но солнце пекло нещадно. Мы брызгались, играли, смеялись так, что животы болели. А потом лежали в высокой траве, и ты пахла луговыми цветами. Я целовал твои мокрые волосы, твои плечи, твои улыбающиеся губы… И мне казалось, что впереди у нас целая вечность счастья. Что мы всё преодолеем.              Воспоминание было таким ярким, что Рон задохнулся. Он вспомнил их свадьбу — дрожащие руки, тихие клятвы под покровом ночи, вкус её слез на губах, когда они скрепили свой союз магией. Он обещал ей тогда, что они будут счастливы всю жизнь…              Он наклонился вперед, касаясь её лба своим, и его голос сорвался на хриплый, отчаянный шепот.              — Я так скучаю по тебе, — прошептал он. — Я люблю тебя больше жизни. Я не могу без тебя. Я не хочу без тебя.              Слёзы, которые он так долго сдерживал, наконец прорвали плотину и потекли по щекам, капая на её руки. Рон сглотнул ком в горле, чувствуя, как вязкая, черная боль поднимается в груди, заполняя всё существо.               — Вернись ко мне, любимая… если ты меня слышишь… Гермиона… вернись ко мне…              Шмыгая носом, Рон отстранился, чтобы вытереть лицо рукавом, тяжело, судорожно вздохнув. Кажется, настала пора уложить Гермиону спать.              И в этот момент мир изменился.              Внезапно по комнате пронесся резкий порыв ветра, хотя окна были наглухо закрыты. Пламя свечей, до этого мирно горевшее, вдруг вспыхнуло ярким, неестественным оранжевым огнем, вытягиваясь вверх. Тени на стенах заметались в бешеном танце.              Рон вздрогнул, почувствовав, как вокруг его безымянного пальца — там, где должно было быть обручальное кольцо, — сомкнулось кольцо жара. Оно было горячим, почти обжигающим, словно невидимый металл раскалился добела. Такое же ощущение жжения возникло на его ладони, там, где был тонкий шрам от ритуального ножа.               Он замер, не смея пошевелиться, глядя на Гермиону. Её зрачки резко расширились, поглощая радужку, превращая глаза в два черных колодца. В глубине этих колодцев что-то вспыхнуло.              Рон инстинктивно отодвинулся, испугавшись этой внезапной перемены.              Её тело мелко затряслось, словно через него пропустили ток. Пальцы, которые он всё ещё держал, судорожно сжались, впиваясь ногтями в его ладонь так сильно, что он почувствовал боль. Но это была лучшая боль в его жизни.              Взгляд Гермионы внезапно сфокусировался, брови сошлись на переносице.              — М-м-м… — промычала она и нахмурилась.              Глаза Рона округлились до размеров галлеонов. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле.              — Р-р-р…— сказала Гермиона, указывая на него пальцем.