Глава 7. Слабое место

      Только сейчас Катарина начала понимать, насколько неудачно она приземлилась при падении. Нога ныла, а боль в бедре усиливалась с каждым шагом. Девушке ничего не оставалось, как начать хромать. Её сердце сжималось от мысли, что в случае неудачной переправы, в попытке бегства ей придётся прыгнуть с моста. В сложившихся обстоятельствах для неё это была верная смерть, но даже она казалось девушке милосердием. Она ни за что не станет марионеткой в руках отца в удобном для него браке.       Как только господин Вейнхардт сообщил Катарине о своем твердом намерении выдать её за советника Сейло, девушку будто окатило ледяной водой. В тот миг рухнула последняя стена её детских иллюзий: человек, который должен был защищать её сердце, растоптал его первым. Болезненное чувство предательства моментально разлилось по венам. Катарина успела запустить в лорда все, что подвернулось под руку, прежде чем многочисленным слугам и охране удалось увести ее из комнаты разгневанного отца. Только спустя несколько часов, когда действие пурпурного успокоительного, насильно влитого в девушку испуганной матерью, окончательно сошло, Катарина пришла в себя. С того дня ей запрещалось покидать покои без сопровождения, а любые попытки общения с её немногочисленными знакомыми и внешним миром были полностью прекращены.       Только тогда Катарина осознала, насколько она была одинока. Чувство брошенности, отверженности собственной семьёй терзало её и разъедало изнутри. До того момента Катарина всегда старалась находить оправдание жестокости лорда по отношению к ней. Она стремилась стать лучшей во всем, чтобы только на миг ощутить на себе заботливый взгляд отца. Однако поступок лорда изменил все — девочки, что верила в отцовскую любовь, больше не существовало. Катарина приняла свое первое за двадцать лет жизни взрослое решение – бежать.       Боль переросла в фоновую, когда до конца моста оставались десяток метров. Катарина уже мысленно благодарила богов за удачную переправу, когда впереди показалась карета. Двойка стройных вороных с голубыми кристаллами в упряжи не спеша тащила за собой черную с золотыми вставками кабину, где прямо над головой кучера вырисовывался фамильный герб семьи Вейнхардт. Катарина быстро сгорбилась и стянула капюшон настолько, что, казалось, в темноте под ним ничего не было. Хромая нога придавила маленькой сгорбленной фигуре ещё большей жалости. На это был холодный расчёт девушки. Все, что вызывало в её отце жалость, вызывало отвращение. И теперь карета проехала мимо без намека на то, чего боялась юная леди.       — Опять убогие повылезли, – с презрением бросил лорд Вейнхардт. С этими словами он махнул рукой в сторону маленькой хромой фигуры, устало тащившейся вдоль левого края моста.       — Неужели их паломничество из трущоб начинается в шестом часу утра? – переспросил Зейн, золотой меч господина Вейнхардта, погруженный в мысли о горячей ванне и мягкой постели.       — Этот видимо его только закончил, раз направляется обратно в свою нору, – ни без отвращения проговорил господин Вейнхардт.       Его враждебность по отношению к Зауну обострялась всегда, когда дела с нижним городом шли не по его плану. Так и теперь, выбравшись в назначенное ему место и время для обсуждения очередной поставки мерцания «для особых клиентов», мужчина был недоволен. Силко никогда раньше не решался ставить ему условия, которые бы могли скомпрометировать негласного владыку Пилтовера или обсчитать на сотню другую монет. Сейчас же, когда спрос стал особенно острым, промышленник вздумал требовать организовать деловую встречу с представителями Торговой Гильдии. Это был нонсенс даже по меркам самых преуспевающих ремесленников верхнего города, которые вели дела за его пределами. Вход в Гильдию означал льготные условия и исключительные права на торговлю с самыми прибыльными домами Рунтерры. Опасность такого альянса заключалась в двух причинах: среди представителей были те, кто уже зависел от пурпурной жидкости с лёгкой руки Гранд-Советника, а значит прямые поставки от Силко нарушали бы главное условие десятилетнего договора.       Вторая же причина была куда более обширна – неконтролируемое распространение мерцания за пределы Пилтовера вызвали бы катастрофические последствия для нынешнего правления города. Деньги, вырученные с тысячных партий наркотика, с высочайшей долей вероятности пойдут на освобождение Зауна от налогового и вооруженного гнета верхнего города. Не было никаких гарантий безопасности самого господина Вейнхардта и его семьи. Если Гильдия привечала способность партнёров к платежу и твердо отстаивала интересы сугубо финансовой сферы, то аристократия видела в чужой слабости возможность проявить собственную силу. В этом случае рычаги давления не ограничивались прекращением деловых отношений или немедленным взысканием большой суммы денег. В ход шли сломанные судьбы наиболее уязвимых.              Такой он считал Катарину. Он знал, что в случае поражения ему придется отказаться от влияния во благо семьи, и поэтому, потеряв контроль над аристократией, под удар попадет его единственная дочь. Не Керос, первый наследник, который закрывая глаза, подвергал себя опасности быть найденным мертвым в собственной постели, а потому с детства был подготовлен и вооружен. Не жена, посвятившая свою жизнь слепому следованию мужу и не представляющая собой личность в глазах врагов. Только Катарина – сияющее солнце его темной души – своей непокорностью оголяла слабое место любящего отца, а значит была идеальной мишенью для удара.       Парадоксально, но отказ от сделки с Силко равносильно стал бы финальной точкой в выверенном годами обороте мерцания. Ни он, так кто-то другой возьмётся распространять эту заразу с целью собственного обогащения. И тогда последствия будут не менее трагичными.       – Господин, я сойду за поворотом. Предстоит проработать план размещения наших ребят с Маркусом, чтобы предотвратить любые риски предполагаемой встречи.       – Горячая ванна и постель подождет, так? – одобрительно кивнул лорд.       – Как вы догадались? – слегка улыбнувшись ответил Зейн и, не дожидаясь ответа, на ходу вышел из кареты.       Господин Вейнхардт продолжал вглядываться в унылые городские пейзажи пасмурного утра. День только начинался, но предчувствие подсказывало, что его продолжение не сулит ничего хорошего.       – Ненавижу тебя, Силко, – чуть слышно раздалось из выезжающей с моста на городскую дорогу кареты.