Глава 27. Закон баланса

      Солнечные лучи едва коснулись массивных колонн главной жемчужины Пилтовера – хекс-врат. Их величию могли бы позавидовать древнейшие из построек Рунтерры, на возведение которых ушло гораздо больше, чем десятилетие человеческой жизни. Однако парадоксальность гениальных изобретений состоит в том, что привнося в мир свет, ученый, сам того не желая, порождает тьму. Так устроен априорный закон баланса, так устроена природа и суть человеческой души. За красотой скрывается уродство, за добродетелью прячется порок. Изъяны задают каноны идеала, слабость порождает силу. Гонка за технологическим прогрессом сводится к избавлению от неточностей, укреплению выверенности и строгому следованию логике. В какой-то момент гениальный ум противопоставляется инновации и… проигрывает. Тогда природа берет свое и обнуляет достигнутый прогресс. Так движется эволюция, в которой человек никогда не достигнет своего пика, ибо приближаясь к нему, он отдаляется от настоящего себя. Хекс-врата стали отправной точкой обратного отсчета, который повторится вновь и вновь, пока гений не вспомнит, что он всего лишь человек, а значит не идеален, значит, уязвим. И потому прекрасен.

***

      После исчезновения сестры Керос каждый день бывал у нее в покоях. Память о счастливых годах детства, проведенных в родовом поместье, все ещё пылилась по углам их с Катариной комнат. Конечно, как и любой старший брат, он любил дразнить сестрёнку, обзывать дурехой и отбирать любимые игрушки. Но он никогда не был жесток. Однажды, переборщив с издевками, Керос увидел слезы в глазах сестры. Она быстро убежала в свою комнату, а когда тот последовал за ней с надеждой успокоить, то обнаружил Катарину сидящей на полу за плотной портьерой. Не долго думая, он одернул ткань и тогда на него, словно хищник из засады, выпрыгнула сестра с деревянным мечом в руке. Колотила она его недолго, так как быстро оказалась лишена своего оружия. Однако от слез не осталось и следа, и даже наоборот, застав брата врасплох, девочка испытала самое настоящее веселье. Еще с детства нападение было ее лучшей защитой, что в ребяческих играх с братом, что в словесных баталиях с отцом, что и теперь, в беспощадном мире Зауна, подле его авторитарного лидера.       Керос любил Катарину за ее озорство, за непосредственность и непохожесть на жеманных сверстниц из других аристократических семей. Ей он доверял и не боялся быть откровенным, хотя сестра всегда говорила правду в лицо. Даже когда отношения с их отцом стали ухудшаться, Катарина не стеснялась высказываться брату о его проигрышной позиции молчаливого согласия с лордом. Керос не слушал, или не хотел слышать. Если сестра предпочитала открытый бунт, то он вел войну скрытно, и зачастую сам с собой. Замыкаясь от внешних трудностей, он верил в надуманный им же идеальный мир, который однажды непременно должен был выйти за пределы его воображения и стать явью.       Однако реальность обрушилась на него сейчас, когда он, стоя на балконе Катарины, вглядывался в плотную крону высоких дубов и не знал, как повести себя. Он чувствовал, что сестра нуждается в нем, что там, в лабиринтах подземного города, она сбилась с пути и доверилась не тем людям. Ее молчание убивало, хотя никогда прежде они не теряли связь друг с другом надолго. Керос больше не мог пребывать в бездействии, но понимал, что отец будет против любых его попыток вернуть сестру. Ему оставалось действовать в одиночку. Почти в одиночку.

***

      В то утро господин Вейнхардт по срочному сообщению направился к хекс-вратам. Причина вызова его превосходительства на место в письме не уточнялась, но было ясно изложено, что дело требует его личного присутствия. По пути к транспортному пункту Люциан крутил в голове сотни версий произошедшего, и конечно, первая и самая пугающая его была связана с дочерью. Лорд Вейнхардт изо всех сил отбивался от образов самого страшного исхода: обнаружить бездыханное тело Катарины. В последнее время его часто мучили кошмары, в которых он видел лицо дочери, искаженное, словно вылепленное из глины, с пустым разбитым взглядом. Люциан звал ее по имени, кричал, пытался дотянуться, но она не откликалась, только отчужденно смотрела, а иногда и вовсе уходила, не оставляя возможности быть услышанным. В самых изощренных снах являлся ещё один участник. Давний партнер из нижнего города. В отличие от Катарины, Силко не молчал. Он говорил, а его слова были полны желчи и горькой правды, которую лорд не находил в себе сил признать наяву.       — Ты сам пригласил меня к себе, помнишь? Ты предложил сделку, которая в корни изменила наши жизни. То, чем мы являемся сейчас – результат и твоих стараний тоже. Жаль, что в водовороте выгоды ты упустил из виду самую важную составляющую счастья – свою семью. Вспомни, сколько раз ты заставлял своего сына смотреть на мои кровавые шоу? О, ему было невыносимо, но ты и глазом не повел. Твоя бедняжка-жена, Марианна, не находила себе места, пока ты развлекался с залетными красавицами, потому что считал, что можешь себе позволить. Гордыня, Люциан, рано или поздно забирает свое… Катарина тому доказательство…       Лорд Вейнхардт просыпался в поту. Его тело горело, а ненавистный голос продолжал звучать в голове. Он вставал с первыми лучами солнца, чтобы поскорее вырваться из агонии накрывающих его кошмаров. Так проходили дни и ночи. Нигде Гранд-Советник не находил себе покоя. Теперь, когда мужчина прибыл на место и уже поднялся на верхнюю площадку величественных хекс-врат, уставший и вымотанный беспокойным сном, он молил богов не застать за закрытыми дверями плоды своего истерзанного сознания. Люциан дёрнул за ручку.       Там он увидел ее. Длинные растрепавшиеся волосы, тонкие кисти, острые черты лица и бледная, как снег, кожа. Высохшие, чуть приоткрытые губы, успели потерять свой цвет. Глаза были закрыты. Ни ран, ни синяков. Только тонкий кроваво-синий след на шее. Гранд-Советник молча смотрел на тело своей любовницы. Элен нашли в отдельной кабине ожидания, куда помещались пассажиры, желающие скоротать часы до отправления дирижабля в одиночестве. Рядом лежала дорожная сумка и плащ с вывернутыми карманами. Ни свидетелей, ни подозреваемых. Никто не знал о произошедшем, кроме дежурного, обнаружившего тело, прибывшего Гранд-Советника и шерифа, по приказу которого хекс-врата продолжали отправлять воздушные суда по расписанию.       — Никаких оцеплений или допросов. Паника нам ни к чему. Правильно сделал, что сразу сообщил мне. Хекс-врата были и остаются гарантом безопасного передвижения Пилтовера. Никто не должен в этом усомниться, — стальной голос лорда прервал повисшую тишину.       — Ваше превосходительство, тело…, — шериф сбился на полуслове.       — Поручи это Зейну, он разберется. О деньгах пусть не думает, все расходы беру на себя. И ещё,... — Люциан пристально посмотрел на Маркуса. Голос его стал тише и жестче — он оставил какое-либо сообщение?       — Нет, но сомнений в его причастности у меня нет, — шериф держался отстраненно, но глаза выдавали тревогу. Он знал Элен, знал ее еще до того, как по воле Гранд-Советника ту отослали в Заун шпионить за Силко. Именно он сдал ее, когда впервые столкнулся с ней на лестнице, ведущей на второй этаж Последней Капли. Выдал сразу же, ни секунду не сомневаясь. Потому что промедление могло стоить жизни. В тот же день Элен пришла к нему домой, умоляла не говорить ничего Силко. Предлагала деньги. Маркус взял. Но не потому что пал ниже желания выжить. Так приказал Силко, чтобы продолжать игру. Шериф помнил ее лицо, полное благодарности и надежды на то, что она сможет начать новую жизнь при правителе Нижнего города. Не вышло.       — Это серьезная ошибка, Маркус. Убийство в сердце Пилтовера. Ее убийство…, — лорд Вейнхардт бросил ожесточенный взгляд на тело Элен, — Что дальше? Мою дочь найдут повешенной на мосту? Пресекай этот беспредел, иначе я найду более подходящего человека на должность хранителя порядка, — его превосходство не стал дожидаться ответа шерифа и направился к выходу. Перед тем, как покинуть помещение, он остановился и в последний раз посмотрел на отражение своей прошлой разгульной жизни, теперь замертво лежащее на полу. По его вине.

***

      Утро подкралось незаметно, плавно ступая по расшитому ковру первыми лучами тусклого солнца. Застывшее время нехотя начинало отсчет нового дня, стирая из памяти молчаливых стен свидетельства прошедшей ночи. В полумраке холодного света постель походила на взбитые сливки, под которыми забвенно спала молодая девушка. Непослушные волосы золотыми нитями покрывали ее оголенные плечи и бедра. Ее сон был крепок, но обречен вот-вот прерваться упрямым рассветом.       Безмятежность Катарины нарушил тупой толчок в висок. За ним еще один, и еще, и еще. Девушка непонимающе приоткрыла тяжелые веки. Вокруг никого не было. Постепенно приходя в себя, она ощущала как по телу разливается новые и новые болевые волны, а к горлу подступает тошнота. Она попыталась подняться, но сразу ощутила резкое головокружение. Катарина почувствовала, что еще немного и ее вырвет. Медлить было нельзя и девушка, собрав немногочисленные силы ослабшего тела, встала с кровати. Хватаясь за деревянные опоры балдахина, она, еле перебирая ногами, добралась до ванны. Никогда прежде леди Вейнхардт не чувствовала себя так плохо. Из нее вышло все, что та успела съесть вчера на ужин. Немного переведя дух, она ощутила, что в глазах начинает темнеть. Поднявшись на ноги, она дрожащими руками умылась холодной водой. Только теперь она обратила внимание, что на раковине не было ее вещей. Конечно, это была его ванная.       Новая волна тошноты накрыла ее снова. Катарина перестала чувствовать свое лицо.       — Сколько я вчера приняла? — единственное, что успевало проскользнуть в ее мыслях в перерывами между рвотой. В общей сумме леди Вейнхардт насчитала десять подходов, последние из которых скорее были безуспешной попыткой организма вывести из себя токсины. Ей было плохо. Очень плохо. Голова раскалывалась, тело ныло, но мозг продолжал искать способы приглушить нестерпимую ломку. И нашел.       — Подобное лечи подобным, — любили повторять на закрытых приемах ее горе-жениха. Как иронично, что эта истина настигла ее далеко за пределами роскошных залов, утопающих в праздности и разгуле.       Тумбочка.       Катарина накинула на себя висящий рядом халат. На полусогнутых ногах, перебирая руками вдоль стены, она вернулась обратно в комнату. Не дойдя до заветного ящика, девушка упала на пол. Она была в сознании, но ноги перестали ее слушаться. Насколько жалко она выглядела со стороны. Неспособная даже идти. Почему с ней это происходит? Как она, всегда сильная и смелая, пала до состояния беспомощного зависимого? Как низко еще она может опуститься?       Оперевшись на локти, девушка начала ползти. Постепенно, подтягивая свое тело вслед за руками, она растеклась по дорогому полу как неловко пролитая жидкость. Метр, еще один и вот оно, заветное лекарство. Всего одна капля и боль уйдет. Да, сомнений быть не может, ей станет легче. Это не ее прихоть, это - необходимость.       Рука потянулась к золоченой ручке ящика тумбочки. Дернула. Не поддалось. Дернула сильнее. Безуспешно. Девушка подползла ближе и облокотилась спиной на основание кровати. Теперь она взялась за упрямую ручку двумя руками и потянула на себя со всей оставшейся в ней силой. Ящик оказался закрыт.       — Силко…, — прошипела та, вытирая выступивший пот со лба.