Глава 31. Унесенные в неизвестность

      Он сидел в кресле, погруженный в привычную рутину. Цифры, бланки, долги складывали непробиваемый шифр, который ему в очередной раз предстояло разгадать. И это был бы самый обычный, до боли утомительный час работы, не окажись в его разлинованном пространстве изящной фигуры, расположившейся прямо на его коленях. Она сидела спиной и увлеченно читала запыленный томик истории Зауна, который отыскала где-то в недрах его книжного шкафа. В обеденный час она пахла свежестью только что принятого после пробуждения душа. Волосы струились морскими волнами по ее спине, пропитав влагой его бордовую рубашку, небрежно натянутую на мокрое тело. Она покачивала кресло из стороны в сторону, из-за чего бумаги перед его глазами превращались в размытую серую рябь.       — Прекрати крутиться, у меня в глазах двоится, — недовольно бросил Силко.       — Угу, — протянула Катарина, пропустив мимо высказанную ноту протеста. Убитая книжка уже давно почившего академика настолько завладела ее вниманием, что даже приказной тон ее вполне живого избранника был определен в класс шумовых помех. Видя, что сказанное не возымело никакого эффекта, Силко отложил документы и с любопытством заглянул через плечо девушки.       — …Подобно хрустальным цветам возведенные сооружения из стекла и металла росли и множились в едких парах промышленной революции... — декламировал тот, подражая высокому слогу ученого мужа, — Этот беспечный господин не спускался ниже Мезонина, и все же ему хватило ума полить безобразные постройки Зауна ванильной пилтоверской чушью.       — Может, у профессора Флорисцена было иное восприятие окружающей действительности. Он, знаешь ли, был ко всему художником и увлеченным ботаником, — не отвлекаясь от книги, проворчала Катарина.       — …и писал он в райских садах близ Башни Совета в стиле бездарного геометра нагих дев, которых вытащил из зауновского борделя и в качестве уплаты возвел в ранг прирожденных натурщиц… — не унимался Силко, — …а сей Magnum Opus хранит память о первом и последнем дне в городе хрустальных цветов и железных пинков, которыми его оттуда выставили. Этот кретин должен был оценить качество жилищного фонда Зауна и рапортовать о его плачевном состоянии в Совет. Об этом он, конечно, предпочел умолчать.       — Ты, кажется, отвлекся от цифр, — разглядывая страницу с изображениями тех самых цветов, задумчиво произнесла девушка. Ее тонкие запястья тонули в широких рукавах мужской рубашки, едва прикрывающей узкие бедра. Катарина продолжала невозмутимо покачиваться на коленях незадачливого секретаря, заполняя тишину тихим скрипом кресла. Вид был наипрекраснейший, но цифры действительно требовали порядку. Лихая мысль завладела сознанием.       Силко обхватил увлеченную чтением и аккуратно притянул вплотную к себе. Его руки скользили по гладкой коже вдоль прохладных бедер, маневрируя под свободное от тесных предрассудков одеяние.       — Дорогая… Не могла бы ты привстать?.. — искушенным голосом обратился тот. Она не повернулась, но Силко ясно представил, как дрогнул уголок ее розоватых губ.       — Если ты дашь мне спокойно дочитать, то…, — отозвалась она и невольно издала вздох. Прохладная ткань под ней сменилась теплом его кожи. Внизу живота потянуло.       — Теперь крутись сколько тебе влезет, — насмешливо шепнул Силко и, откинулся на спинку кресла, захватив со стола отчет о поставках. В следующие мгновения мир финансовых изысканий заиграл красками тягучего блаженства. Цифры на бланках вдруг обрели странную симметрию. В его мире снова был установлен порядок — но уже с ней в его центре…       Прозрачное утро опустилось на сваленные в беспорядке вещи. Первые лучи ударили в безжизненное пространство, тонкими линиями обнажая гуляющую по кабинету пыль и витиеватые узоры дыма от плохо затушенной сигары. Силко открыл глаза.       Он обнаружил себя лежащим на диване — в том же положении, в каком оставил оправляться с вечера. Его правая рука неизменно свисала на пол, а ноги удивительным образом служили опорами, предотвращающими падение с высоты его ложа. Кабинет был всецело пуст, не считая нагло свисающей над полом люстры, подобно незваному гостю привлекающей к себе слишком много внимания. Мужчина бросил взгляд к столу. За ним в высоком кресле расположился брошенный плащ, молчаливый свидетель его преступлений. Вчера он видел худшее из них.       Ее нигде не было. Не слышно было скрежета ее письма, ни усталых вздохов от монотонной бумажной работы, ни тонкого звона ее голоса. Хотя еще пару мгновений назад он ясно ощущал на своих губах биение ее сердца. Во сне она была такой понятной и предсказуемой, до боли приятной и родной. Силко перевел взгляд на опрокинутый книжный шкаф. Как странно, что ему это снилось. Настоящая Катарина обходила это монументальное сооружение стороной. И уж тем более никогда не читала вздор пилтоверских академиков об устройстве его мира. И была в этом совершенно права.

***

      — Катарина? — хриплый голос разорвал оцепенение. Она не двигалась. До двери оставалась все ничего, но казалось, сделай она хоть шаг, заветный выход отдалиться и потеряется в лабиринте сомнений. Страх окутал ее сердце. Левый рукав рубашки слипся с сжимающей плечо ладонью. Она попробовала отвести руку, но увязла в проступающей сквозь ткань влаге. Катарина тихо выругалась. Все таки задел. Значит, целился. Значит, выстрелит еще.       Девушка дернулась вперед. Рывком она бросилась на дверь. Тусклый коридор. Вниз, быстро. Нет, в баре Севика. На лестницу, слева. Мокрые ступени. Он всегда возвращается этим путем. Щелчок и она на свободе.       Холодный воздух ударил в лицо. Осень решила наконец заявить о себе самым излюбленным способом. С неба сплошной стеной падал ледяной дождь. Дороги превратились в ручьи, тоскливо бегущие к водоотводом. Катарина огляделась. Стихия смыла с улиц по обычаю снующих у бара зевак, так что путь был свободен от любопытных взглядов. Но куда теперь? За спиной послышался тяжелый топот по лестнице. Вперёд, в дождь, в темноту. В неизвестность.       Девушка слышала погоню, различала ругательства Севики, словно стрелы вонзающиеся ей в спину. Она бежала, не останавливаясь, не оглядываясь, забыв о боли в раненном плече. В какой-то момент Катарине стало казаться, что наемница дышит ей в затылок и уже протянула свою железную руку, чтобы прикончить беглянку. Силы были на исходе, сырой воздух резал горло острее стали. Может сдаться? К чему эти игры с неизбежным? Он все равно найдет ее. Забитые мышцы ног отказывались работать, ещё чуть-чуть и она бы выплюнула легкие. Мокрая одежда вытянулась вдоль тела, стремясь пригвоздить его к земле. Нет, бежать! Только не останавливаться. Впереди свет. Странный гул, оно движется? Все плывет.       Из-за поворота прямо на встречу выехал, или вернее сказать, выплыл чудо-автомобиль. Разрезая волнами скопившуюся на дороге воду, он несся подгоняемый полным ходом неопытного водителя. Увидев на своем пути отчаянное препятствие, тот вывернул руль в сторону, уводя машину в кольцевой маневр. Катарина едва различала оглушительный сигнал и скрежет смазанного тормозного пути, но успела увернуться от летящей прямо в нее задней части автомобиля. Девушка обернулась. Преследовательница на несколько секунд была отрезана от нее вставшим поперек пути кораблем на колесах. Воспользовавшись моментом, Катарина нырнула за угол и растворилась в толще падающего с неба дождя.

***

      …Пугающая неизвестность порой бывает безопаснее привычной обыденности… Не говоря уже о том, что она гораздо привлекательнее…       Керос расположился на перилах подъемника. Механизмы издавали ритмичный скрежет, пока судно уходило дальше в глубь подземного города. С каждой минутой воздух становился тяжелее, сезонная сырость мешалась с парами химтековых производств. Изумрудное свечение поглощало старую конструкцию, планомерно движущуюся к уровню Мезонина. Он часто бывал здесь с отцом, но странно не замечал масштаба подземного района Пилтовера. Город жил среди скал, обрамленных железом с мутными стеклянными витражами. Металлическое кружево сплетало воедино хаотичные постройки, удивительным образом приспособленные к глубинам Зауна. Керос всматривался в калейдоскоп парящих огней, в лабиринты зигзагообразных лестниц, паутиной пронизывающих темноту, вслушивался в шумную суету внизу. Впервые в холодных угловатых пейзажах он почувствовал бурлящую подземную жизнь.       …Когда я впервые спустилась сюда, то думала, что попала в другой мир. Заун подобен побегу, не прижившемуся среди других на поверхности, но давшего ростки глубоко под землей. Он ядовит и неприхотлив. Его корни ушли глубоко в скалистые породы, закрепились и адаптировались. В лабиринтах нижнего города выживает не сильнейший или умнейший. Выживает тот, кто готов изменить свою природу, чтобы бороться за право находиться здесь. Изменилась и я…       Зейн тоскливо смотрел перед собой. Сколько раз он вырывался из Зауна, но рано или поздно возвращался к старому обшарпанному подъемнику, чтобы вновь спуститься обратно. Невидимые нити связывали его с городом “регресса”, как любил подмечать в беседах лорд Вейнхардт. Неотесанный, ржавый, на грани уродства подземный район Пилтовера, брошенный своим богатым родителем на произвол судьбы среди груды металлолома. Наемник тяжело вдохнул: запах старого металла, уличной пыли и грязных притонов. Таким Заун был десять лет назад, таким и остался. Прибавилась лишь примесь фиолетового токсина — олицетворение бедствия и произвола, из которого он так стремился вырваться.       …Я пишу тебе, мой дорогой брат, все с той же любовью и теплом, которым мы привыкли согревать друг друга в безжизненных мраморных дворцах с золотыми решетками. Не знаю, поймешь ли ты, если скажу, что больше всего на свете я ненавидела наш дивный сад с его брешью в каменном заборе. Эта лазейка терзала меня с самого момента, как только я ее обнаружила. Я видела в ней слабость нашего обожаемого отца, великого слепца, которого так легко было провести глупой маленькой девочке. Ребенку, до которого никому не было дела, предоставленному гулять самой по себе и случайно наткнуться на запретный плод…       Подъемник тяжело опустился на твердую поверхность, толчком разрешив последние сомнения рискованного путешествия. Юноши двинулись вперед, молча проживая остатки впечатлений от долгого спуска. Когда-то по этой же дороге, ведущей к центральным улицам Зауна, шагала причина, по которой обоим грозило оказаться в крайней немилости его превосходительства. Зачинщиком тайной вылазки стал Керос. Вывернутый наизнанку фальшивым спокойствием, царящим в родовом имении Вейнхардтов, он не мог больше ждать.       …Мое воображение в мельчайших подробностях рисовало день, когда я ударю в его слабое место. Мой побег был идеальным преступлением, выверенным по всем законам нашего строгого порядка. Прошу, услышь меня, драгоценный Керос, я никогда не желала покидать нашу семью. Мое сердце обливалось кровью, когда лежа в сладком бреду чужих объятий, я вспоминала о нашей всегда покорной и ранимой матери, о тебе, мой близкий друг, кому я доверяла свои чувства. Даже для жестокого лорда находилось место в моем истерзанном сознании…(перечеркнуто)       …Увы, ни ты, ни кто-либо другой, не смогли уберечь меня от самой себя. Я стала вечной противницей собственного отца, непрерывно преследуемой страхом быть отвергнутой. Не спеши бросать это письмо, мой милый брат, когда прочтешь следующее…       Гул оживленного квартала подхватил молодых людей в самый эпицентр технологической ярмарки, как ни странно уже десятый час занимающей внимание местных жителей. Как выяснилось позже, с наступлением темноты палатки с парящими лампами и механическими щетками для зубов незаметно сменились стендами многоразовых эзофильтров с функцией вдыхания шиммера и всевозможных комплектующих химоружия. Продвигаясь дальше, по узким проходам между прилавками, юноши наблюдали, как меняется не только ассортимент, но и внешний вид торговцев: если в начале их встречали щуплые механики, в меру доброжелательные с черными по локоть руками, то в глубине рядов располагались наемники, по уши экипированные химтеком, с бледными лицами и пустыми отекшими глазами.       …Мне было уготовано встретить его. И речь даже не про рок судьбы, повеления звезд или нашу тетушку Бриджит, потомственную шарлатанку и сумасбродку. Он стал моим чистым наркотиком, впрочем и без последнего не обошлось в моей запятнанной биографии (на моем фоне даже дура Бриджит выглядит благочестивой девой). Воздух в Зауне едкий и тяжелый, так вот с табаком в легких и парой капель мерцания в крови дышится свободнее…(неразборчиво, с плотно закрашенными словами)       Керос не мог сдержать любопытства от разложенных на обозрение замысловатых механизмов, аккумуляторов в виде светящихся кислотных самоцветов, странных жидкостях, заправленных в нечто, похожее на крупные пушки. Зейну оставалось лишь следить, чтобы молодого господина случайно не опознали наемники Силко, разбросанные по всей территории ярмарки. Было ясно, что мероприятие согласовано и несет в себе определенную выгоду для правящей верхушки подземного города, иначе бы отряд миротворцев давно разогнал скопившихся на центральной улице желающих приобрести незаконные товары.       …Никогда я не отличалась чистописанием, но ты простишь свою маленькую сестрицу (если сможешь, конечно). Я плохо различаю дни, и теперь, кажется, совсем потеряла счет времени. После своего второго побега я оказалась совершенно в бедственном положении. Представь, душа моя, я даже подумывала вернуться домой… Однако я предпочту корчиться в ломке у зауновского притона, чем еще раз увижу этот мерзкий взгляд его светлости горе-жениха. Ты удивишься, но его здесь даже знают…       …Таких, как я, здесь очень много… Наследное проклятие Пилтовера, его сыны и дочери, вышвырнутые за борт прогресса за желание жить по-своему…       Взглянув на своего спутника, наемник практически был убежден, что тот совсем позабыл цель своего прибытия в Заун и уж тем более стер из памяти нависший над их головами гнев лорда. Если наследнику подобная вылазка грозила временным отстранением от дел и суровым отцовским наказом, то для правой руки его превосходительства не вернуться до назначенного времени означало неминуемую казнь через отсечение. Но как он мог отказать безутешному брату, когда сам был готов броситься в глубины зауновских расщелин, спасая беглянку? В этот раз мизерная доля надежды на то, что он сможет вырвать ее из тисков убийцы, толкнула его нарушить высочайший запрет лорда.       …Я чувствую, что за мной следят. Будто наблюдают жалкие метания своей жертвы в заранее отведенном на то пространстве. Знаешь, Керос, в детстве ты превосходил меня во всем и потому всегда загонял в тупики, на что я, разумеется, жутко сердилась. Я проигрывала, но всегда принимала поражение с гордостью…       …Он знает, где я и что делаю. Знает, что использую его имя как защиту и способ лишний раз прикоснуться с шиммеру. Вообрази, любимый братец, я, Катарина Этель… а впрочем, просто дурная пилтоверская принцесса, опустилась до дешевого, разбавленного гадостью наркотика… Да, он все видит, но бездействует. Потому что знает, что рано или поздно я буду умолять его об эйфории…       — Господин, нам надо двигаться дальше, — осторожно шепнул Зейн.       — Да, конечно, минуту… А если пустить дополнительное напряжение по боковым проводникам, то сила удара будет только нарастать, — Керос увлеченно крутил в руках остроконечное приспособление для добывания минералов.       — Да, но тогда нагрузка от его отдачи будет приходить на руки шахтеров, — возразил довольно молодой торговец, заметно отличающийся от своих мрачных коллег, — Наша главная цель – облегчить их работу.       Зейн поймал на себе пристальный взгляд одного из стоящих поодаль громил. Кажется, он его уже видел на одном из заводов Силко. Надо было уходить.       — Я с уверенностью могу сказать, что стальной прошив... Вот здесь... примет на себя нежелательную нагрузку, и тогда… — Кероса прервал грубый толчок в бок, отчего тот уронил на прилавок изобретение и согнулся пополам. Мимо проходила делегация отборных головорезов. Позади них неторопливо ступала, будто высматривая жертву, Севика.       Зейн спешно схватил своего господина за локоть и потащил в толпу.       …Теперь я намерена завершить эту глупую игру, поэтому пишу тебе, дорогой брат, с целью подчеркнуть — это мой выбор. Кто бы ни стоял за моим убийством, я приняла решение быть убитой…       …Отказаться от него значит предать себя. Я люблю его, Керос. Ужасной, больной, самой отвратительной любовью, которой только можно обожать человека и отдавать ему себя. Никогда не люби так же, солнце моего пропащего мира, даже ту прелестную белокурую Вирджинию, к которой ты так зачастил перед моим уходом…       …Я не виню тебя, Керос. Никогда не винила, только обижалась, но и это пустяки. Береги маму и иногда вспоминай о папе, хотя его уже давно не видно за плотной стеной тщеславия лорда Вейнхардта…       …Передай мои слова разлуки Зейну, без его педантичной строгости оружие в моих руках совсем не то, что прежде…

…Бесконечно любящая сестра, твоя Катарина.

      — За третью пробу принято платить! Я тут не благотворительностью занимаюсь! — выдавил из себя здоровый торговец, покрасневший от бесцеремонности покупательницы, щедро отсыпающей шиммер на визитку.       — Правильно говоришь, краснощекий! Не пропускай наглецов, а то так весь товар расхватают, — насмешливо ответила девушка и без стеснения снюхала пурпурную дорожку.       — Ты что, стерва, совсем мозги продула? Выкладывай деньжата, иначе выбью из тебя свое добро, надо будет – вместе с ноздрями оторву! — срываясь на крик, твердила плотная фигура, грозно нависнув над прилавком.       — Ах, если бы только Силко знал, что позволяют себе на его точках местные торгаши… — мягко пропела девушка, любуясь на свое отражение в только что вынутом из-за пояса кинжале.       — Что… С чего бы Силко… Погоди, не ты ли та пилтоверская шл… — в миг у толстого горла неосторожного торговца блеснуло лезвие. Резкий маневр снес с прилавка практически все его содержимое, окрасив поверхность в благородно мерцающий фиолетовый.       — Аккуратнее, господин. Ноксианская сталь в руках пилтоверской принцессы опасное оружие… Особенно когда за ним стоит Король Зауна… — Катарина изящно помахала перед глазами оцепеневшего наемника визиткой с Оком на лицевой стороне и игриво закинула ее в карман его рубашки. Через мгновение она безнаказанно удалялась от устроенного погрома, приковывая внимания других, не менее удивленных произошедшем посетителей ярмарки.       — Катарина! — родной, мелодичный голос, будто вырванный из далекого детства, окликнул девушку. Не веря услышанному, она обернулась.       — Керос… — тихий шепот сорвался с ее губ, растворившись в шуме окружающей их толпы.