ГЛАВА 4. Задание.

ГЕРМИОНА ГРЕЙНДЖЕР

На рассвете башня будто растворялась в тумане — белом, холодном, глухом, как и всё вокруг. Серебристые клубы пара стелились по кронам, цеплялись за стальные перила, ползли внутрь через мельчайшие щели. Гермиона стояла на верхней площадке с кружкой горячего чая в руках, уже выветрившимся от аромата, но всё ещё дарящим призрачное тепло. Снизу — как будто ничего. Лес. Привычный шум ветра в кронах. Шорох хвои, где-то вдали журчание ручья. Ни одного признака, что в этом месте бьётся чьё-то сердце, кроме её собственного. Только одинокая жизнь в вертикали башни — десятиэтажная темница из металла и камня. Башня медленно, почти незаметно становилась ее клеткой — не потому, что Гермиону ограничивали, а потому что из нее не хотелось выходить. Проклятая иллюзия безопасности. Высоко, далеко от мира, в окружении сосен и холода, который не пробирал до костей, потому что теперь под кожей пульсировала другая дрожь — от напряжения, от наблюдения, от желания понять, что здесь не так. Каждое утро начиналось одинаково: проверка периметра, отметки в блокноте, обход лестниц, контроль связи. Башня жила, как и прежде, будто бы безмятежно. Но нечто тонкое, ускользающее, поселилось в воздухе. Гермиона ловила на себе это ощущение — словно место наблюдает за ней в ответ. Она сидела на верхней площадке, кутаясь в плащ, бинокль в руках. Напротив — вторая башня, такая же одинокая, чужая, отгороженная километрами леса и правилом не приближаться. И всё же… Гермиона сильнее укутулась в плед, подогнув ноги под себя в кресле. Закусив губу, она смотрела в сторону горизонта, где напротив едва угадывалась тень второй башни. Последние дни она все острее чувствовала чужой взгляд. Интерес внутри стал азартом. «Гарри и Рон оставили на мне неисгладимый отпечаток». Она никогда не считала себя авантюристкой. Но семь лет бок о бок с этими мальчишками перебили все мыслимые правила в ее жизни. Ее взгляд метался от большого бинокля у края обзорной площадки на фигуру башни напротив. В этот день, промозглый, с ползущим по небу дождем, спустя три недели её пребывания в этом унылом месте, её ноги поднялись сами собой и понесли к биноклю. Пара секунд раздумий и Гермиона приложилась лицом к нему, её взгляд блуждал, увеличивая зум, словно она уже знала, что искать. Точнее кого. Ей было необходимо узнать, что она тут не одна. Взгляд остановился на знакомом силуэте. И она тут же пожалела, что сделала это. Лучше бы она в действительности оказалась тут одна. Он вышел на открытую площадку. Но был поразительно спокоен — без спешки, без оружия, без паранойи, которой пропитана каждая её клетка. Высокий. Спина ровная. Полностью обнаженный. Влажные от недавнего душа светлые волосы. Несколько волнистых прядей упало на лоб. И прежде чем Гермиона успела осознать, кого именно она видит, её сердце уже начало отбивать иной ритм. Драко. Бинокль дрогнул в руках. Она приблизила, сомневаясь в собственной адекватности. Но нет. Его лицо, чуть острее, чем раньше, мужественнее. Скулы подчеркнуты. А под ними — сеть шрамов. Один — глубокий, от ключицы к плечу. Другой — по ребрам, как разрез ножа. Мышцы не такие, как в юности. Рабочие, крепкие, выточенные не в зале, а в бою. И глаза, когда он посмотрел прямо в ее сторону, словно знал, что она наблюдает — светлые, иные. Усталые. Но живые. Гермиона не заметила, как затаила дыхание. Что он здесь делает? Мысли затопили её, будто ледяная вода хлынула в голову. Драко Малфой. На противоположной башне. В этом закрытом объекте. Один из охранников? Она чуть отодвинула бинокль, откинувшись назад, как будто само изображение было заразным. Её бросало из крайности в крайность — обида, злость, потрясение, странная благодарность за возможность видеть его, живого. И — самое страшное — вкрадчивое, почти липкое желание. Воспоминание о прикосновениях Уолтера вдруг стало другим. Мягким. Утешительным. Но не таким, каким, казалось, могло бы быть прикосновение того, кого она только что видела. Ты сломанная, — вспомнила она слова, — Ты всегда была такой. Неправильной. Жадной до смысла, до боли, до глубины, до того, что нельзя иметь. Несмотря на это, она всё равно возвращала бинокль к глазам. Один день, два, семь. Это точно было не нормальным. Но ей было плевать. Гермиона не могла остановиться. Она наблюдала за Драко, как он ест, как пишет. Малфой появлялся по часам, точнее механизмов. Молчаливый, сосредоточенный. Он не смотрел по сторонам, но иногда будто знал, что за ним наблюдают. Однажды он снял рубашку и, повернувшись боком, поднял руки, подтягиваясь на перекладине. В тот момент Гермиона осознала, как сильно она прижимает бинокль к лицу, оставляя на коже вмятины. Она ощущала жар внизу живота, на щеках, в груди — и ненавидела себя за это. Но всё равно смотрела. В перерывах она думала. О том, что это за место. Старательно изучала все зацепки, которые могла найти. Но было пусто. Единственно, что ей удалось найти, это записи в одном из дневников, запрятанных между книжных полок. Но и там информации было ничтожно мало. «Я слышу их по ночам. Тех, кто не должен быть снаружи. Может быть, это ветер. Но ветер не шепчет по имени. Сильвер Смит. 2001 год.» «Не доверяй оборудованию. Оно работает, пока им это выгодно. Джек Маккой. 2004 год.» «Ты начнёшь говорить сам с собой. Это нормально. До поры. Пока не начнёшь отвечать себе голосом, который не твой. Уолтер Адамс. 2007 год.» «Следующий. Не геройствуй. Ты здесь не для подвигов. Просто доживи до конца срока. Если сможешь. Шарлотта Оуэн. 1998 год.» В перерывах между обходами она рылась в книгах. Она перерывала ящики, выдвижные шкафы, проверяла зазоры под половицами, пыталась вскрыть электронные замки с помощью заклинаний — не работало. Башня сама была будто зачарована, живая. «Она как существо. Как будто мы внутри чего-то живого», — вспомнился один из отрывков в дневнике. В один день, когда он прошёл по краю террасы и остановился, глядя куда-то в лес, она вдруг подумала: Он тоже что-то ищет. Он не просто охраняет. И это стало началом новых догадок. Нового голода к пониманию. Нового пути — прочь от чувства безопасности, и снова — к опасности. К тому, что греет не тело, а разум. Пенси, разумеется, знала. Она знала, что Гермиона не сможет просто охранять. Что она начнёт вычислять. Что будет рваться к истине. А истина... теперь, казалось, пряталась за светлыми глазами напротив.

ДРАКО МАЛФОЙ

Башня, в которой жил Драко, была построена копией той, где находилась Гермиона — высокая, угрюмая, словно врезанная в скалу. Их разделял лес, тишина и несколько километров воздуха, густого от молчания и тайны. А ещё — камеры, датчики, стены, прописанные запретами и заклинаниями. Но никакое заклинание не могло запретить смотреть. И он смотрел. Сначала — случайно. Потом — с интересом. А теперь — намеренно, как часть плана, в котором сама Гермиона становилась переменной с нарастающим значением. Он знал, когда она смотрит. Чувствовал — кожей, спиной, подреберьем. Не телом даже — чем-то тоньше, будто взгляд её касался его, как струя воздуха, как предчувствие. Она наблюдала с одержимостью, которую Драко знал слишком хорошо — она была похожа на его собственную. Он представлял, как она сидит у себя, подперев щеку кулаком, с биноклем в руках, впиваясь глазами в его фигуру. Представлял, как её взгляд скользит по его телу, по старым шрамам, по следам былых битв и тренировок. "Грейнджер... как тебя угораздило забраться в эту дыру?" Он сам не понимал, почему её присутствие так остро ударило в сердце. Почему теперь каждый вечер он ждал — не сигнала, не команды, не окончания этого долбанного задания, а именно её. Её появления на площадке. Её силуэта у окна. Её, и ничего другого. Он видел, как она, с сосредоточенным лицом, готовила еду. Двигалась быстро, ритмично, под музыку — какую именно, он не слышал, но угадывал по тому, как она подтанцовывала, как плечи чуть пружинили в такт. Он знал, напряженно вчитывается в текст, крутя шестеренки в своей голове, не мигая, будто вбирая в себя каждое слово как команду. Как уходит в душ и потом выходит, мокрая, с полотенцем на волосах, с каплями на ключицах. Иногда — без полотенца. И тогда он едва дышал. Он знал, что должен был отвернуться. Что должен был отступить. Но вместо этого — остался. Смотрел. Ждал. *** В один из вечеров он вышел на террасу, словно случайно. Притормозил у края. Почувствовал её взгляд — остро, пронзительно. И в этот момент сделал то, что обдумывал уже несколько дней: Помахал. Резко. Почти дерзко. Как плевок в лицо системе, в правила, в их общую изоляцию. И Гермиона… Нахмурилась. Он почти рассмеялся. Конечно. Это так на неё похоже. Через несколько секунд она появилась снова — с белой табличкой в руках. Он поднёс бинокль, и его сердце ударило чаще. На табличке было написано: "Что ты тут делаешь?" Он исчез с террасы. Минуты две. Потом вышел, держа свою дощечку: "То же, что и ты. Наблюдаю." Она уставилась на него, недоверчиво. Через пять минут появилась новая табличка: "Ответь нормально. Почему ты здесь?" Он задержался с ответом. Вошёл внутрь, потом вышел, закуривая сигарету. Наконец показал: "Отбываю. Как и ты." Гермиона замерла. Он видел, как она кусает губу. Колеблется. Пишет. Меняет. Переписывает. Наконец: "Тебя сослали?" Он покачал головой, но потом, немного подумав, всё-таки написал: "Добровольно." Она смотрела на него долго. Потом только коротко подняла табличку с новым словом: "Меня тоже." И вот тут Драко впервые не знал, что ответить. Он стоял, держа в руках пустую дощечку, и понимал, что не сможет ответить коротко. Не сможет объяснить без слов, без прикосновений, без взгляда, который длился бы дольше, чем разрешено. Он поднял бинокль и просто посмотрел на неё. Долго. Сильно. Словно хотел проверить ее. Почему золотую девочку сослали? Драко ничего не знал, после войны он уехал из Лондона, не смотрел новости магической Британии. Хотел испариться. Струсил тогда, когда должен был бороться. И теперь он здесь. «Ироничная, сука, судьба» - подумал он про себя. Гермиона не отвела взгляда. И в этом взгляде было слишком много — и вызова, и боли, и тоски. И тогда он написал: "Почему?» Она долго не отвечала. Зависла на пару минут. Затем подняла табличку и несмело улыбнулась. "Потому что я сломана." Он выдохнул. Тогда мы одинаковы, — подумал он. И это плохо. Именно поэтому — это опасно.