ГЛАВА 5. Сближение.

ГЕРМИОНА ГРЕЙНДЖЕР

Утро начиналось одинаково: кофе, термосы, хриплые глотки в холодный воздух. Гермиона уже не удивлялась, что, выйдя на террасу, встречает его взгляд. Он ждал её. Однажды он поднял табличку: "Ты — утренний монстр?" Она ухмыльнулась и подняла свою: "Без кофе — да. С кофе — только немного." Следующим утром она появилась с табличкой первой: "Ты всегда такой наблюдательный?" Он ответил почти сразу: "Ты всегда такая красивая в этом свитере?" Свитер был старый, растянутый, и пах дымом. Но она покраснела. Подозрительно крепко вцепилась в бинокль, упрекая себя за то, как ждёт этого взгляда. Этой молчаливой искры. Днём — работа, наблюдение. Ничего не упускать, не отвлекаться. Только каждый час — беглый взгляд в сторону соседней башни. Он был там. Так же, как она. И это мысль ее грела. Вечером — новые письма. Новые разговоры. "Почему ты здесь, на самом деле?" — написала она. Он задумался. Потом появился с коротким ответом: "Потому что лучше здесь, чем нигде." Она стиснула зубы. Понимала. Слишком хорошо. "После войны я не знала, кем быть. Все роли были заняты. Осталась только одна — быть опасной." Он читал, медленно. Потом исчез. Вернулся и поднял табличку: "Я родился в семье, где опасность была дыханием. Когда она ушла — я остался без воздуха." Она долго смотрела на него. Потом сделала шаг назад. Опустила голову, рассматривая планшет с бумагой. Дощечка в руках, дрожащая, как и пальцы. "Ты жалеешь?" Он не ответил сразу. Курил. Потом, едва заметно, покачал головой. И показал: "А ты?" Она задумалась. Сердце стучало в ушах. Пальцы сжались. И всё же она написала: "Нет. Но боюсь, что когда-нибудь начну." И он... кивнул. Понимающе. Глубоко. Это был не просто жест — это было прикосновение, сквозь пространство, сквозь всё. Башни по-прежнему стояли в тишине, как стражи молчаливого договора. Лес внизу дышал ровно, размеренно, как будто его не касались ни их желания, ни их страхи. Но наверху, в камне и стекле, каждый вечер гудело что-то другое — невидимое напряжение, будто ток протянули между двух тел, разделённых пространством, но уже не одиночеством. С тех пор как они начали переписываться по табличкам, всё изменилось. Не резко, не сразу. Но с каждым днём слова становились чуть длиннее, чуть глубже. Она ловила себя на том, что считает часы до их немого разговора. И ненавидела это ожидание — и одновременно жила им. Иногда он сидел у края своей террасы — босой, с книгой, с сигаретой, с пустым взглядом, в который Гермиона не могла не вглядываться. Иногда он расстёгивал рубашку так медленно, будто делал это для неё. Не глядя, но зная. О, он знал, что она смотрит. И ей уже было всё равно, видит ли он, как она прильнула к биноклю, как еле дышит, как ловит каждое его движение. И именно это убивало её. Она не могла понять, когда это началось. Когда из обычного наблюдения родился голод — к его телу, к его уму, к его боли. К нему, настоящему. Драко Малфой был другим. Или... был ли? В одну из ночей она лежала на жесткой койке, уставившись в потолок. Ее тело было натянуто, как струна. Мысли не отпускали. Она вспоминала Уолтера. Его руки, грубые и жадные, когда схватили её, как будто он тонул, и только она могла его удержать. Тогда она чувствовала — ей нужно было это. Ей нужно было напомнить себе, что она живая. Что она может чувствовать не только страх или долг. Но теперь — всё было иначе. И она спрашивала себя: «Может, это был спусковой крючок? Может, теперь я хочу всех и вся? Просто, чтобы чувствовать? Чтобы доказать себе, что я еще женщина, а не механизм?» Но, глядя на Драко, на его напряженные плечи, на шрамы, прорезавшие кожу, она понимала — это не просто похоть. Это было что-то более опасное. Он изменился. Но, может, изменилась она? Когда-то она видела в нём угрозу. Потом — противника. Потом — того, кто потерял всё. А теперь... теперь она видела в нём отражение. Он тоже что-то искал. Он тоже горел. И это сходство было непереносимым. Иногда она представляла, как бы это было — подойти к нему. Потрогать эту шею, поцеловать туда, где кожа становится тоньше. Узнать, как он пахнет. Как он звучит, когда забывает о контроле. И это сводило её с ума. На следующее утро она написала на табличке: "Ты изменился." Он посмотрел. Долго. Потом исчез. Вернулся только через полчаса и поднял свою: "Может, это ты изменилась." Она сглотнула. Слишком просто. Слишком точно. "Ты красивый. И это раздражает." На его лице появилась лёгкая, почти детская усмешка. "Ты тоже. И это — проблема." Вечером они долго не переписывались. Она лежала на полу, разглядывая трещины в потолке, как будто они могли ответить, кто она теперь. Гермиона лежала на кровати, смотрела в потолок, чувствуя, как в груди нарастает странное давление — не тревога, не страх. Что-то иное. Горячее. Беспокойное. И когда тишину вдруг прорезал короткий хлопок, почти как выстрел, она подскочила, перехватив дыхание. Выбежала на террасу босиком, не чувствуя холода. Воздух был колким, прозрачным, как стекло. Серебро луны лежало на перилах. Гермиона подняла бинокль. Там, напротив, стоял он. Драко. С бутылкой огневиски в руке и поднятой вверх палочкой, будто сигналом. Потом он медленно опустил ее… и поднял табличку. "Я хочу тебя." Гермиона застыла. Ощущение, как будто весь мир в тот момент сузился до этой одной строчки. Воздух стал тяжелым, как сироп. А внутри — не пламя, нет. Что-то большее. Как будто желание было не только в теле, но и в душе. Горькое, сладкое, запретное. Она сделала шаг назад, потом еще. Вернулась в комнату, не чувствуя пола под ногами. В зеркале — собственное отражение: растрёпанные волосы, тонкая майка, сквозь которую проступали соски, приподнятые холодом. Тонкие трусы, еле заметные на бедрах. Она на секунду усомнилась: «Что ты делаешь, Гермиона?» Схватив свою табличку и бутылку, она вернулась на террасу. Присела на перила, держа равновесие одними пальцами. Тень улыбки коснулась её губ. Она подняла над головой картонку: "Так может, поможем друг другу?" Драко стоял в одном свете луны, почти призрачный. Но этот призрак дышал жаром. Он не сразу поднял бинокль, будто ждал. А потом взглянул. Гермиона снова отпила огневиски, щёки горели, сердце било в груди как барабан. Она не отводила глаз. Драко сбросил рубашку, оставшись в одних тёмных трусах. Его тело было живое, плотное, сильное — не как раньше, не как в Хогвартсе. В нём было слишком много взрослого. Шрамы, пересекающие плечо. Жесткая линия пресса. Шея, на которой хотелось оставить след от зубов. Он смотрел в её сторону. И она знала — он видит. Её дыхание, дрожь в пальцах. Накалённую кожу. Сквозь стекло бинокля она не могла услышать ни единого звука, но видела его глаза. Глубокие, темные, почти чёрные. Они жгли её. Он понимал. Он жаждал. И она тоже. Но никто из них не сделал ни шага. Они остались на своих сторонах — по одну сторону реальности. Разделённые холодом, расстоянием… и всем, что между ними было раньше. Но в этот вечер, в этом молчаливом, раскалённом мгновении они были ближе, чем когда-либо. Два наблюдателя. Две тени. Он смотрел в бинокль, когда ее рука прошлась по полушарию левой груди. Он видел, как ее пальцы ущипнули сосок, а зубы захватили нижнюю губу. Когда ее рука поползла вниз, ее взгляд зацепился за его белье. За то, что было под ним. И он был готов. Забравшись в трусы, она коснулась холодной подушечкой пальцы горячего клитора и вскрикнула. Он не мог слышать, но когда он отнял бинокль от ее глаз, его глаза больше не были серо-голубыми. Зрачок почти полностью закрыл радужку. Тяжело дыша, он тоже опустил руку, засунув в трусы и погладил свой член. В холодной октябрьской ночи им было жарко. На расстоянии нескольких километров они касались друг друга ментально. Пожирали взглядами. А их руки творили с их телами то, что они бы хотели сделать друг с другом. Жадно, безудержно. Они кончили одновременно. Гермиона с именем Драко на губах. В ту ночь Гермиона лежала без сна, уставившись в потолок. Её тело всё ещё помнило жар его взгляда, хоть он не прикасался к ней. Пальцы дрожали от мысли, что где-то там, напротив, есть тот, кто видит её настоящую — и не отворачивается. Два одиночества. Две искры, медленно ползущие по сухой траве. Что-то горело. Она чувствовала это. И больше не хотела закрывать глаза. В этот момент ведьма очень хорошо для себя поняла: ей этого не будет достаточно.

***

На следующее утро не было табличек. Не было приветствий. Ни «доброе утро», ни мимолётной улыбки, которую Гермиона обычно видела в уголках губ Драко. Только холодный воздух, горячий кофе и стук сердца — слишком громкий в тишине. Она сидела на террасе, укутавшись в плед, с биноклем в руках, но не решалась поднять его. Руки дрожали. Бессонная ночь осталась следом на лице. Её тело всё ещё хранило отголоски вчерашнего — дрожь внизу живота, влажное воспоминание о собственных пальцах, о том, как за ней наблюдали. Как будто этот взгляд целовал её лучше любого прикосновения. Он не появлялся. Только через час она заметила движение. Драко стоял у самого края, смотрел в лес, будто искал кого-то или что-то. Потом медленно повернулся в её сторону. Бинокль поднялся к лицу. Она не смотрела. Просто подняла табличку. "Ты сбежал?" Пауза. Ответ не заставил себя ждать: "Нет. Я застрял." В этих словах было что-то до боли знакомое. Как будто не он один. Гермиона встала: "Тут всё ломает. Тело. Голову. Нравится?" Драко склонил голову к плечу. Почти улыбнулся. "Нет. Но ты — да." Она закрыла глаза на миг. Её дыхание стало резким. Она снова ощутила этот укол — острую тоску по телесному, живому, настоящему. И вместе с этим — страх. Что всё это не игра. Что она действительно хочет его. Хочет так, как давно не хотела ничего. "А ты?" — появилась послание у него в руках. — "Ты хотела его? Того, что был до меня?" Гермиона застыла. Её пальцы судорожно сжали карандаш. Третий по счету за все время. "Нет. Я хотела забыться." Он кивнул. Очень медленно. А потом, как будто разрывая молчание, поднял новую табличку: "Я хочу быть тем, о ком ты потом не сможешь забыть." Грудь Гермионы сжалась. Это была уже не просто игра. Не просто страсть между башнями. Это было проникновение — в мозг, в сердце, в самую глубину. Она отпила кофе. Лёгкий привкус горечи на языке. Написала: "Почему ты тут, Малфой?" Он ничего не ответил. Только присел на край террасы, глядя в её сторону. Ветер трепал его волосы, свет играл на скулах. Он выглядел как человек, которого нельзя было любить — но которого невозможно было забыть. На табличке — почерк крупнее и размашистее, чем обычно: "Тут что-то не так. Я ищу ответы." Сердце пропустило удар по другой причине. "Ты тоже чувствуешь, что здесь что-то не так?" Он замер. Потом кивнул. Медленно. Глаз не отводя. "Да. Здесь… что-то двигается. В самом воздухе. Неправильный ритм." Ответ с ее стороны не заставил ждать. Судорожно сжимая карандаш она ответила: "Я слышу шёпоты. Они бывают ближе к рассвету. Иногда — зовут по имени." "Я видел отражения, которых быть не должно. Лица, которых нет." Они оба замерли. Их дыхание — холодное, прерывистое — смешивалось с утренним ветром. Они больше не чувствовали себя одинокими. Это знание — общее, как кость, вставшая в горле, но не дающая погибнуть. "Ты копаешь?" — спросил он. "Каждую ночь. Каждый день. Я не могу остановиться." "И я. Мы ищем одно и то же." "Что именно?" Драко долго не писал. Потом показал: "Истину. Или причину, по которой мы всё ещё живы."

ДРАКО МАЛФОЙ

Он не спал почти всю ночь. После. После того, как её пальцы исчезли под трусами, как он наблюдал, как её глаза прищурены от желания, как она выгибалась, думая, что одна. Но она не была одна. Он видел каждое движение, знал, когда она была близка. И сам сорвался. Без стыда, без притворства. Потому что это уже давно не просто наблюдение. Это — зависимость. Он не мог поверить, что это Гермиона Грейнджер. Умная, правильная, неудобная. Та, кого он должен был ненавидеть, кто был символом его проигранной юности. А теперь — его наваждение. На рассвете он вышел на террасу, босиком, с кружкой чёрного как сажа кофе. Не смотрел сразу в её сторону. Думал, что если увидит её — в полупрозрачной майке, с лохматыми волосами, заспанную, настоящую — не выдержит. Но он и так уже треснул. Когда он поднял бинокль, она не смотрела на него. Просто сидела, закутавшись в плед, как в панцирь. Но он знал — она его чувствует. Это ощущение было между ними, как ток в воздухе. Он шёл от кожи к коже, не нуждаясь в прикосновении. Грейнджер. Она стала его одержимостью. Он заметил это давно. Сначала — её взгляд. Неуловимый, но цепкий, как игла под кожей. Потом — бинокль. Она думала, он не замечает. Но он чувствовал. На уровне инстинкта, на грани телесного. В голове всплыла вчерашняя сцена. Каждое её движение — неуловимо притягивало. Как она носила халат — распахнутый, как будто нарочно. Вчера он не смог остановить себя. Что-то внутри грызло. Не просто похоть. Нет — что-то темнее, глубже. Он не доверял башне. Не доверял тишине внизу. У него были подозрения, и они множились. Показания не сходились. Оборудование не реагировало, когда должно было. И всё равно — единственное, что горело, как нож под рёбрами, — это она. Её взгляд, как прикосновение. Её дыхание, как наваждение. Он стоял, босой, с бутылкой огневиски в одной руке, палочка в другой. Хлопнул — просто, чтобы привлечь её. Как сигнал. Как вызов. И когда её силуэт мелькнул на террасе — он уже знал, что она смотрит. Драко поднял табличку. Почерк был резкий, как удар. "Я хочу тебя." Глупо. Опасно. Почти безумно. Но и иначе — никак. Она разжигала в нём нечто животное. Первобытное. Он мог бы исчезнуть — и всё равно его последней мыслью была бы Грейнджер. Не было смысла больше играть в тонкости. Не здесь. Не между этими башнями. Она исчезла, и он подумал: «Сломалась». Но когда она вернулась — полураздетая, с бутылкой в руках и табличкой: "Так может, поможем друг другу?" — его член дёрнулся даже без прикосновений. После… он не мог уснуть. Он дрочил ещё раз, позже, уже не видя её. Просто вспоминая. Её соски, её губу, закушенную до боли. Видел, как она раздвигает ноги. Как пальцы замирают на трусиках. Это была пытка. Это был наркотик. Это было спасение. Он засунул руку в трусы. Не мог иначе. Он представлял, как пахнет её кожа. Как она звучит, когда кончает. Как смотрит ему в глаза, не мигая. Жар. Дрожь. Потеря контроля. Он хотел быть в ней. Под ней. Над ней. Хотел быть причиной её стонов. И утром… он не знал, что делать. Потому что теперь между ними не было фильтров. Игра ушла. Остались чувства. Инстинкты. И что-то большее — то, от чего ему хотелось спрятаться. Он вышел позже обычного. Смотрел в лес, делая вид, что её нет. Но она всё равно подняла табличку: "Ты сбежал?" Он усмехнулся и написал: "Нет. Я застрял." Потому что это была правда. Он застрял в ней. В том, как она смеётся, как поднимает бровь, когда сомневается, как обнажается не только телом, но и сердцем — порой почти нечаянно. "Тут всё ломает. Тело. Голову. Нравится?" — следующий вопрос заставил его прикусить внутреннюю сторону щеки. Он снова увидел в голове, как она смотрела на себя в зеркало, как не моргнула, стоя на морозе. Чёрт, она нравилась ему больше, чем было безопасно. "Нет. Но ты — да." Он смотрел, как она откинулась назад, на секунду прикрыв глаза. Выдох — короткий, прерывистый, будто рана, вскрытая заново. И тогда в нём поднялось что-то тёмное. Тяжёлое, вязкое, как масло. Ревность. Глупо. Опасно. Совсем не к месту. Но она была слишком настоящей. Именно это его бесило. Он знал, что она спала с тем парнем. Ночью, выглянув с башни ему было любопытно посмотреть на будущего соседа. Это его работа – наблюдать. И почему внутри так выло? "Ты хотела его? Того, что был до меня?" И сразу пожалел. Слишком резко. Слишком честно. Он не был готов к ответу. Не был готов к истине. Но она не отвела глаз. И не соврала. "Я хотела забыться." Он понял. Значит, тот парень — просто попытка заткнуть дыру. Не о нём она вспоминала. О пустоте. О боли. О тени. Он мог быть для неё другим. Не забытием — жаждой. И это сделало всё только хуже. "Я хочу быть тем, о ком ты потом не сможешь забыть." Его собственные слова удивили даже его. Потому что он действительно хотел этого. Больше, чем хотел бы признаться. Он пытался сдержаться. Быть выше. Это не был флирт. Это было исповедью. Это же Гермиона Грейнджер. Самая правильная, невозможная девчонка с прошлой жизни. Она была из света, а он — из чего-то иного. Он ведь знал: это должно было закончиться в первый вечер, когда он увидел её полуголой на террасе, с вызовом в глазах. Но оно не закончилось. Теперь он жаждал её полностью. Жаждал не просто тела — а права. Права быть последним. Тем, кто запомнится. Тем, чьё имя будет звучать в её голове, даже если всё вокруг сгорит. Когда она спросила, зачем он тут, он знал — пора сказать. "Тут что-то не так. Я ищу ответы." Её ответ был молнией в грудь: "Я тоже ищу. Только боюсь, что найду." И он понял. Она его отражение. Такая же проклятая. Такая же голодная до правды. Такая же одинокая, несмотря на силу. Он присел на край террасы, бинокль всё ещё тёплый от рук, сердце глухо билось где-то в горле. Он смотрел в её сторону. И знал: Когда она сорвётся — он пойдёт за ней. Даже если это будет падение.