ГЛАВА 6. Точка невозврата.

ДРАКО МАЛФОЙ

Он чувствовал, как внутри что-то надрывается. Медленно, скрипуче — как ржавое железо, лопающееся под давлением. Мебель летела в стены. Столешница треснула пополам от удара кулаком. Он разнёс зеркало, в котором не мог смотреть на своё лицо. Его дыхание было резким, будто он тонул. Проклятье. Он не знал, как долго еще сможет терпеть. Себя. Свою ложь. Свой страх. Свой позор. Он прижимал лоб к стене, чувствуя, как в голове всплывают слова отца — те, что били сильнее палки: «Ты слабый. Ты стыд для рода. Ты никогда не станешь мужчиной.» И Воландеморт — тень в подземелье. Холодный голос. Крики пленных, чьи имена он не запомнил. Потому что тогда он не смел смотреть. Он хотел быть другим. Хотел бы — но не умел. А теперь — она. Грейнджер. Свет в самом тёмном из мест. Такая сильная. Такая смелая. Такая… настоящая. Она даже не знала, кто он на самом деле. Или делала вид, что не знает. Он хотел верить, что ей всё равно. Но знал: однажды она узнает. И это её уничтожит. Он — её уничтожит. Эта мысль разрывала его. Он сел на пол, хватая воздух рваными глотками. Огонь в груди, ком в горле, злость в пальцах. Он не должен был желать её. Не имел права. Но хотел. Жадно. До тошноты. До ломоты в теле. И, как будто в ответ на эту ломоту, он поднялся. Достал палочку. Огневиски. Он не знал, как долго ещё сможет это держать внутри. Боль была слишком острая, желание — слишком дерзкое, и имя её жгло, даже если он не произносил его вслух. Грейнджер. Всё в нём тянулось к ней, как будто она была центром тяжести этого места. Не башня, не задание, не война — она. И всё же он снова тянулся к тьме — потому что другого не знал. Потому что не верил, что заслуживает иного. Он поднялся, развернулся — и начал крушить всё. Стул с треском раскололся о стену. Книги с глухим стуком полетели в окно, разлетаясь на страницы. Огневиски брызнул на пол, как кровь. Он не кричал — только дышал, как загнанный зверь, заливаясь глухим, рваным дыханием. Никто не должен был видеть его вот таким. Слабым. Обнажённым. Разрушенным. И тут — хлопок. Резкий. Как выстрел. Драко сорвался с места. Вскинул палочку, мгновенно выставляя защиту. Атака? Ловушка? Он был готов. Но когда выбежал на террасу — мир остановился. Он увидел её. Гермиона. Она перелезала по канату — к нему. Небо дрожало от лунного света, а она тянулась через разлом, растянувшись над пропастью, словно перебирая путь из одного мира в другой. С трясущимися руками, с куском ткани, затянутым в самодельную верёвку, с лицом, перекошенным от страха… Но ползла. К нему. Через пропасть. Через холод. Через всё. К тому, кто не знал, зачем живёт. К тому, кто был уверен — он опасен. И всё в нём оборвалось. Он замер. Лёгкий ветер трепал её волосы, её тело было вытянуто, как струна. Ни страха, ни колебания. Она двигала руками. Сама. По собственной воле. Он стоял, глядя, как она преодолевает разлом. Ветви дерева тихо скрипели. Луна — ровная, светлая — освещала её тело, обтянутое в тонкую белую майку и черные военные штаны. Тонкие ноги, сжатые бедра. Голая решимость на лице. Он не заслуживал её. Именно поэтому — не мог остановить себя. Он смотрел на неё — и всё, что воспитал в нём отец, всё, что внушал Темный Лорд, — сгорело. Она была его гибелью. И он хотел умереть именно так. В ней. Он даже не помнил, как побежал. Просто сорвался с места. Прокричал её имя. Без палочки. Без защиты. Только сердце — где-то в горле. Он пронёсся вниз по лестнице, в животе — пустота, будто падение. В груди — жар. "Грейнджер!" — выдохнул он, едва добежав до края платформы. Она была почти у стены, её пальцы дрожали, и он схватил её талию, втащил на землю, прижав к себе, не веря, что она реальна. Она дышала в его шею. Была тёплая. Живая. Упрямая. Глупая. Смелая. — Ты… с ума сошла, — выдохнул он, но в голосе не было гнева. Только страх. Только облегчение. Без слов. Без табличек. Без воздуха между ними. Он держал её за запястья, слишком крепко, почти болезненно, будто боялся, что если ослабит хватку — она исчезнет. Как все остальные. Как всё, что было хоть чем-то настоящим в его жизни. Гермиона дышала тяжело, грудь вздымалась под тонкой майкой, и он чувствовал каждое движение её тела, будто они были связаны. Она смотрела на него — растерянно, упрямо, дерзко — и в то же время уязвимо. Они просто стояли друг перед другом, секунду — может, меньше — и время сложилось пополам. Он потянулся первым. Она уже тянулась к нему. Их губы столкнулись — резко, почти болезненно, как будто всё, что они сдерживали, рвануло наружу. Её пальцы запутались в его волосах, губы скользили по его щеке, шее, снова находили рот. Он прижимал её к себе, обхватив за талию, чувствуя каждую линию её тела сквозь тонкую ткань. Она была тёплой и влажной, пахла дождём, страхом… и им. Их дыхание сбивалось, тела двигались в разнобой — как будто они не умели быть вместе, но не могли уже иначе. Он развернул её, прижал к стене. Её спина ударилась о камень, но она только выдохнула, вцепившись в его рубашку. Он сдёрнул её через голову, будто боялся, что иначе передумает, что она исчезнет, если он замедлится хоть на миг. Она выгнулась, цепляясь за него ногами. Её губы были везде — на его шее, на ключице, на груди. Жадные, неутолимые. — Ты... ты не должна была приходить, — прохрипел он в промежутке между поцелуями. — Но ты знал, что я приду, — ответила она, почти с вызовом. Они, не разрываясь, споткнулись о ступеньки, цепляясь за стены. Она смеялась, приглушённо, коротко — как будто и смех тоже был на грани. Он держал её за талию, пока они вслепую поднимались вверх — в башню, к раскалённому центру всего. — Драко… — она произнесла его имя, впервые без злобы, без иронии. Просто: как будто он — настоящий. Он остановился. Прислонился лбом к её лбу. — Ты не понимаешь, Гермиона… я пытался… Я пытался держаться. Не притягивать тебя. Не срываться. — А я… — она дышала сбито, глаза влажные, — …не знаю, кто я, если не узнаю, что это — между нами. Что это, наконец, станет чем-то настоящим. Он не спросил, можно ли. Она не просила. Там, на полу башни, под открытым небом, среди обломков, под лунным светом — они рухнули друг в друга. Его руки скользнули под её майку, он чувствовал, как она вздрогнула от холода, но не отпустила. Наоборот — стала жаднее. Её губы разрывали воздух между ними, пальцы цеплялись за его спину, ногти впивались в кожу, будто хотела оставить след. Он не был с ней нежным. Он был с ней правдивым. Они не говорили. Слова мешали. Все слова давно потеряли смысл. Он чувствовал её кожу, вкус, тепло — будто это было всё, что удерживало его на поверхности. Она впилась в его плечи, он поднял её, с силой усадив на край стола, и всё в ней закричало: "Да. Наконец." Её майка упала на пол, как шелест листьев. Его пальцы касались её как нечто родное, как тело, которое он знал наизусть. Она расстёгивала его ремень дрожащими пальцами, он целовал её шею, её плечи, спускаясь всё ниже, пока наконец его язык не достиг нужной точки, пока она не выгнулась, а его имя сорвалось с ее губ, и всё исчезло, кроме них. Он чувствовал, как она дрожит под ним — не от холода, нет. От сдерживаемого слишком долго желания. Он смотрел на неё снизу, когда её зубы вонзились в мягкую плоть нижней губы и ему тоже захотелось ее укусить. Он провел зубами по клитору. Ее крик стал музыкой для его ушей. Гермиона изгибалась навстречу его рту, как будто пыталось раствориться в этом ощущении. Её бедра сжимались вокруг его головы, она терялась, забывала, где находится, и только его руки, крепко сжимающие её бёдра, напоминали — ты здесь. Со мной. Когда она вскрикнула, запрокинув голову и схватившись за край стола, он почувствовал, как его сердце выстрелило в горло. Это был её голос. Такой, каким он никогда его не слышал. Ранимый. Настоящий. Он встал, впиваясь губами в ее. Кусая, сминая, словно желая стать с ней одним целом. Он схватил её, с такой яростью, будто боялся, что она исчезнет. Она вцепилась в него, как будто падала. И в этом падении они нашли друг друга. Секс был не лаской. Это была расправа. Суд. Очищение. Исповедь. — Смотри на меня, — прошептал он, вбивая её взглядом в ночь, в это мгновение. — Не отворачивайся. Она не отвернулась. Он вошёл в неё, как в огонь. С желанием сгореть. Полностью. До пепла. Он задыхался от её запаха, от её крика, от того, как дрожат её пальцы, застрявшие в его волосах. Они не говорили. Там, где были слова — теперь был язык тела, дыхание, тепло кожи, стук сердец. Он был внутри неё — быстро, резко, так, будто пытался доказать ей что-то. А она вцепилась в его спину, цепляясь за этот момент, за это настоящее. Каждый её стон, каждый взгляд говорил да. Она обхватила его ногами, затягивая глубже, ближе, словно хотела вжаться в его кости. Книга упала со стола. Где-то за окном завывал ветер. Но в башне был только он, она и дыхание, которое срывалось с губ как молитва. Он не мог остановиться. Она не просила. И когда они рухнули вместе, сплелись, застыли, он обнял её, как будто только так мог поверить, что она реальна. Он не знал, сколько прошло времени. Она лежала на нём, полуобнажённая, тёплая, вся его. Тишина была другой теперь. Не давящей. Он впервые за долгое время почувствовал себя… дома. За окном во тьме затаился периметр. Безмолвный. Вездесущий. Но на одну ночь — они вырвались. И теперь всё изменилось. Вот только вина еще глубже пустила корни. Теперь он не знал, что ему делать.