ГЛАВА 10. Выход?

ДРАКО МАЛФОЙ

Они шли по коридорам старой лаборатории медленно, шаг за шагом, словно в замедленном сне. Каменные стены и перекрытия местами обуглены, в углах висели клочья пыли и ржавые арматурины, а над головой дрожал бледный свет ламп. Драко шёл чуть впереди, держа дробовик наперевес и всё время оглядывался назад. Каждый раз, когда взгляд встречался с глазами Гермионы, внутри у него болезненно сжималось что-то живое, не поддающееся контролю. Она шла молча, и это молчание резало хуже крика. В её взгляде было что-то невыносимое: не страх и не злость, а странное, тяжёлое спокойствие — словно она уже всё решила для себя. Драко этого не понимал. И оттого злился и боялся ещё сильнее. «Почему ты так спокойна, Грейнджер?» Он привык, что Грейнджер дерётся за каждое слово, за каждую идею. А теперь она шла за ним — бледная, едва дышащая, и в глазах её читалось… смирение. Этот холодный, обречённый покой пугал куда сильнее тварей, шорохов в коридоре или запаха гнили. Ему казалось, он должен что-то сказать. Но горло перехватывало. Каждое слово казалось или глупым, или беспомощным. Она шла рядом, чуть хромая, и не жаловалась. Драко замечал, как на лбу у неё проступает испарина, как дергается уголок губ от боли, но ни звука. «Слишком упрямая, чтобы жаловаться. Или слишком уверена, что у неё не осталось времени?» В груди жгло, как от ожога. Он ловил каждый её шаг, каждый вздох, каждое дрожание пальцев. И чем дальше, тем отчётливее понимал: ему страшнее не умереть самому. Страшнее потерять её. «Нет. Я не дам тебе умереть. Не так.» Они пробирались через завал, шагали по коридору, заваленному обломками, и вышли в полутёмное помещение. Запах сырости, ржавчины и старой крови ударил в нос. Здесь, под пыльным стеклом и железом, застыли старые тайны. Лаборатория. Драко поднял с пола полуистлевший блокнот, стряхнул пыль. На страницах угадывались записи: слипшиеся от крови, выцветшие от времени, но всё ещё читаемые. «…Инфицированный объект… время полной трансформации: от 12 до 48 часов…» Слова, выведенные чужой рукой, будто впились в него ржавыми гвоздями. Он судорожно перевернул ещё страницу. Формулы, анализы, даты экспериментов. Он поднял глаза на Гермиону. Она молча смотрела в эти листы, а потом — на него. И в этом взгляде не было страха смерти, только тихое понимание. Драко почти физически почувствовал, как сжимается у него грудь. "Нет. Не так. Ты не можешь просто сдаться. Ты не должна…" Он сжал дробовик так, что побелели костяшки пальцев. "Я не позволю. Я найду антидот. Во что бы то ни стало. Ты будешь жить." В комнате стояла тяжёлая тишина. Пахло железом, пылью и страхом. Драко хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Вместо этого он просто посмотрел на неё так, будто одним взглядом мог удержать от бездны. А потом — медленно, решительно — он сжал зубы. — Вдвоём выберемся, слышишь? — сказал он тихо, но голос его дрогнул. — Вдвоём. И сделал шаг вглубь лаборатории, не выпуская дробовик из рук и всё время оборачиваясь — проверяя, идёт ли она за ним.

ГЕРМИОНА ГРЕЙНДЖЕР

Лаборатория, в которую они зашли, была словно застывшим куском чьего-то кошмара, оставленного тут и забытого много лет назад. Длинное узкое помещение с потолком, изрешечённым ржавыми вентиляционными решётками. Из некоторых всё ещё тянуло сыростью и холодом, как дыханием подземной бездны. На потрескавшихся кафельных стенах кое-где висели таблички с выцветшими надписями — латинские термины, коды, названия отделов, выведенные аккуратным почерком некогда гордых учёных, а теперь мёртвых или исчезнувших. Пол был усыпан осколками пробирок и ампул, на которых застыли пятна бурой ржавчины и чего-то ещё, напоминавшего запёкшуюся кровь. Где-то в углу валялась перекошенная каталка; её проржавевшие колёса были спутаны обрывками засохшей бинтовой ткани, и вся она казалась частью какого-то чудовищного ритуала. В центре зала возвышался массивный металлический стол с пристывшей к нему решёткой фиксаторов — так когда-то удерживали пациентов или подопытных. Поверхность стола была испещрена царапинами и пятнами старой крови, в которой угадывались следы борьбы. Рядом — стойка с разбитыми склянками, из которых всё ещё пахло кислотой и чем-то резким, химическим, въедающимся в носоглотку. На дальней стене чернела массивная дверь с эмблемой, которую Гермиона узнала: старый логотип заброшенной клиники и стилизованный знак биологической опасности. Под дверью потянулась тонкая дорожка высохшей крови, как дорожка забытого ужаса. Но страшнее всего было другое: чувство, что за ними кто-то смотрит. Может быть, не глазами, а самим воздухом, пропитанным болью и страхом тех, кто здесь был. И даже Драко, шагавший впереди, казался чуть напряжённее, чем обычно, его рука не выпускала дробовик, а глаза метались по теням, выискивая невидимую угрозу. И именно здесь, в сердце этого забытого ужаса, Гермиона впервые по-настоящему прочувствовала цену тех самых 48 часов. Словно время в этих стенах текло иначе: медленно, мучительно и бесповоротно. "48 часов." Она почти не чувствовала раны. Физическая боль ушла куда-то на второй план, как смазанный шрам. К концу дня, быть может завтрашнего, она станет одной из них. И странно, в этом не было ужаса. Не было крика, паники, привычного порыва бороться до конца. Было лишь… сожаление. Сожаление, что так мало времени. Что она не успела… с ним. Они шли, почти не разговаривая, и каждый раз, когда Драко оглядывался на неё, в груди что-то тонко ныло. «Ты не должен так смотреть, Малфой. Не должен…» Тут и там валялись старые папки с жёлтыми листами, перемотанные бечёвкой, а рядом — отдельные страницы, выдранные в спешке: каракули, даты, странные символы, схематичные зарисовки существ, которых не должно было существовать. Гермиона протянула руку, с трудом разогнув пальцы, и достала одну из них. Бумага крошилась в руках, оставляя на коже желтые хлопья. Внутри были фотографии: бледные лица людей, застывшие в гримасах ужаса, вывернутые тела, покрытые язвами и наростами, которые казались чужеродными, будто их тело пытались вырастить что-то ещё, нечеловеческое. — Боже… — сорвалось у неё, едва слышно. Драко подошёл ближе, и Гермиона почувствовала, как напрягся воздух между ними. Он скользнул взглядом по фотографиям, лицо закаменело. Но даже сквозь эту маску хладнокровия она видела: ему страшно. Они пошли дальше. На стенах висели отчёты, диаграммы роста вируса. На одном листе крупными чёрными буквами было выведено: «Вирус переходит в активную фазу через 48 часов. Риск полной утраты личности — 100%.» Эти слова будто врезались в сознание, горько и обжигающе. А потом они нашли проектор. Драко что-то нажал, и старое видео дрогнуло, заскрипело и ожило. На экране был человек. Мужчина средних лет, в больничной рубашке. Он сначала просто сидел, покачиваясь, потом начал что-то бормотать, тянуть руки к камере. И внезапно с ним начало происходить то самое. Лицо перекосилось, кожа пошла волдырями, из горла вырвался нечеловеческий рык. Камера дрогнула, кто-то за кадром вскрикнул, а мужчина превратился в нечто, полное боли и безумия. Гермиона судорожно вдохнула. У неё затряслись руки, она прижала их к груди, но холод не уходил. "48 часов." К концу завтрашнего дня останется только оболочка. И вот тут, посреди трупного запаха старой крови и теней, Гермиона впервые позволила себе признаться: она хочет Драко. Не просто телом, а до одури, до жадности, до самой глубины костей. Хотела его взглядов, хотела его голоса, даже его боли и его страхов. Хотела всё, хотела его всего. И это желание обжигало изнутри. Заставляло сделать шаг к нему. Протянуть руку, коснуться щеки, впиться в губы. Уйти в это чувство с головой. Она смотрела, как он сжимает дробовик, как хмурится, пытаясь найти для них выход. И сердце сжималось от того, какой он живой, какой настоящий. И от того, что он пришёл за ней. Но нельзя. «Нельзя.» Она не потащит его за собой в ад. Её ждёт тьма, а он должен выжить. Он должен уничтожить это место, выполнить то, зачем пришёл. Она отвела взгляд, отступила на шаг, хотя внутри всё кричало: «Обними меня. Поцелуй. Скажи, что останешься». Но вместо этого лишь тихо выдохнула, сжимая губы, чтобы не дрогнули. Гермиона почти не заметила, как Драко подошёл ближе. Она стояла, уставившись в стену, где блеклая плесень расползлась между фотографиями и ржавыми гвоздями, будто сама смерть оставила здесь свой след. Но вдруг почувствовала — рядом тепло. Живое. Его ладони коснулись её щёк, тёплые, твёрдые и немного шершавые от мозолей. Он словно бы притянул её к себе без слов, заставил поднять взгляд. Гермиона увидела его глаза. Стальные, как клинок, но в них дрожала тёплая решимость, какая-то тихая, упрямая нежность. Он смотрел на неё так, будто больше ничего не существовало. Лишь она. Лишь этот миг. Он смотрел на её губы, и сердце у неё сбилось с ритма, словно кто-то ударил изнутри. На одно короткое, мучительное мгновение ей захотелось закрыть глаза и просто шагнуть в него — в это тепло, в эти ладони, в этот взгляд. Забыть про тьму, про боль, про вирус, про конец. Просто стать с ним рядом. «Не мучай меня». Она резко вдохнула, в груди защипало от сдержанных рыданий, и оттолкнула его руки. Не сильно, но достаточно, чтобы разорвать этот хрупкий, страшно желанный контакт. И увидела, как в его глазах мелькнула боль. Настоящая, живая. Не обида, не злость. Он выдохнул хрипло, почти срывающимся голосом: — Мне плевать. Она не спросила «почему?». Не смогла. Горло сжалось, а сердце отозвалось тупой болью от осознания. Она уже видела этот взгляд. Такой же был у Рона, когда они боролись за Хогвартс, когда стояли в Тайной комнате. Когда он целовал ее. Вместо вопроса сорвалось горькое, почти беззвучное: - Ты влюблен в меня… В груди защемило так, что хотелось выть. Хотелось обнять его, прижаться, уткнуться в шею, чтобы не видеть этот взгляд. Но нельзя. Ей нельзя. Ей осталось так мало, а ему нужно выжить. И всё, что она смогла — это стоять перед ним, дрожащая, с застывшей в глазах болью и той самой страшной, обжигающей жадностью: хотеть, но не позволять.

ДРАКО МАЛФОЙ

Он застыл. Её слова повисли в воздухе, как оголённый провод: «Ты влюблён в меня.» В груди будто что-то сорвалось с цепи и с размаху ударило в рёбра. Он даже перестал дышать на секунду, глядя на неё широко раскрытыми глазами. Как гром среди тишины — осознание, резкое и оглушительное: "Да. Чёрт возьми, да. Я влюблён." Не как раньше — не как что-то юношеское, надуманное, не как блажь. А всерьёз, глубоко, до крови, до самого костного мозга. Настолько, что страшно. Драко резко отвёл взгляд, не в силах вынести, как она смотрит на него. Не сказал ни слова. Потому что если скажет — то всё вырвется наружу, всё, чего он даже себе боялся признаться. Драко подошёл к столу, захлопнул пыльную папку, шаря взглядом по рядам ржавых ящиков. Руки дрожали, и он сжал пальцы до боли, чтобы остановить этот предательский озноб. Он слышал, как она села на холодный каменный пол; услышал, как выдохнула — коротко, будто в живот ударили; услышал даже, как сдавленный всхлип застрял у неё в горле. Он не обернулся. Не мог. Голос внутри орал: «Повернись, подойди, обними её, ты же всё равно готов за неё умереть!» Но вместо этого он распахнул следующий ящик, вываливая оттуда ржавые склянки, ампулы и пачки плесневелых бинтов. «Нет. Не сейчас. Не о том думай, Малфой.» Он знал, что не может сейчас подойти. Она не даст. Не позволит. Её страх перед смертью был сильнее, чем её желание к нему — и это рвало его изнутри. Он слышал её тихий плач. Каждая капля этих слёз будто падала ему прямо под рёбра, жгла. Хотелось выть от бессилия. Хотелось выцарапать этот вирус из её крови голыми руками. Драко стиснул зубы, пальцы скользили по холодному металлу. В голове гудело одно‑единственное: «Найди. Найди чёртово противоядие. Найди хоть что‑то, пока не поздно.» Он оглянулся украдкой. Она сидела, сгорбленная, волосы спутаны, кровь на виске запеклась. Такая сильная и такая уставшая. И, чёрт побери, такая родная. "Ты не умрёшь здесь, Грейнджер. Не с тобой. Не так." Он рылся в каждом ящике, перерывал каждую пыльную полку. В голове стучало только одно: "Ты должна увидеть это. Увидеть меня. Увидеть, каким я могу быть для тебя. Увидеть, как я могу тебя любить. Ты должна выжить, Грейнджер. Ты не можешь уйти до того, как узнаешь, что значит быть любимой мной." С каждым разом он нырял в этот страх глубже, но и решимость в нём крепла. Пусть ему суждено умереть здесь вместе с ней, но до последнего удара сердца он будет бороться. Руки дрожали, когда он открыл последний металлический шкаф. Скрежет, тугой замок, запах ржавчины и запекшейся крови. Пустые флаконы, разбитое стекло, пыль… и вдруг — узкий контейнер, в котором аккуратно стояли несколько ампул, плотно закупоренных. «Antidote / prototype #3.» Драко почти не дышал, пальцы сжимали стекло так крепко, что костяшки побелели. Его захлестнуло волной облегчения — такой мощной, что ноги чуть не подкосились. Он нашёл. Чёрт подери, он НАШЁЛ! Но вместе с этим в голове стукнуло другое, холодное, скользкое: срок годности. Он поднял ампулу ближе к свету, выискивая дату сквозь мутное стекло, а сердце гулко билось в груди, как молот. Просрочено? Работает ли? Жива ли формула? Никто не знает. Он обернулся и увидел её — Гермиона сидела на полу, обхватив руками колени. Лицо бледное, губы искусаны до крови, глаза покраснели от слёз. И всё равно прекрасная. Чёртова, невероятная Грейнджер. Взял рядом стоящие шприцы, набрал жидкости. А затем медленно опустился рядом с ней. — Посмотри на меня, — приказал он, голос прозвучал грубо, но дрогнул на конце. Она подняла голову. Глаза опухшие, красные, полные усталости и чего-то страшного — тихого прощания. И он просто сорвался. Сердце сорвалось с места, и он резко подался вперёд, губы жадно, отчаянно накрыли её губы. Это не был просто поцелуй. Он пытался вложить в него всё: страх, любовь, ярость против судьбы. «Живи. Пожалуйста, живи.» Она сначала оттолкнула его, но он перехватил её руки, сильно, почти грубо, не отпуская, не давая ей уйти. - Не убегай от меня. Не сейчас. Если это противоядие не сработает… Он почти видел этот финал: они останутся здесь, вдвоём, и сожгут к чертям это проклятое место, чтобы ни одна тварь больше не вылезла из этой бездны. И он не позволит им умереть, не насладившись каждой секундой. Когда он отстранился, Гермиона сорвалась — набросилась на него, громко, захлёбываясь слезами и криком: — Ты ненормальный! Зачем?! Зачем ты это делаешь?! — её кулаки били по его груди, слабо, дрожа. А он просто обнял её, сильно, так, будто хотел вжать в себя, растворить в своём тепле. Лоб прижался к её виску, и горячее дыхание срывалось с губ: — Я нашёл антидот, — выдохнул он в самое её ухо. Она зажмурилась, всхлипывая ещё громче, а Драко держал её так крепко, как только мог, чувствуя, как по щекам текут свои, злые и упорные слёзы. «Ты должна узнать, как сильно я могу тебя любить.» Он всё ещё крепко прижимал её к себе, чувствуя, как горячие слёзы Гермионы пропитывают его рубашку. Сердце колотилось так, что, казалось, разорвет грудь. — Я не знаю срока годности, — выдохнул он ей в висок, голос сорвался, стал хриплым и надломленным. — Мы примем его оба. А затем… — горло сжало, слова давались с трудом, каждое слово как ножом по сердцу, — если что-то пойдет не так… сожжём это место до тла. Вместе. Она чуть отстранилась, подняла на него глаза — красные, блестящие, в них ещё оставался ужас, но и странное спокойствие. — Но ты должен жить, — прошептала она, едва слышно, губы дрогнули. — Ты должен… Он не дал ей договорить. Наклонился, прижался лбом к её лбу, чувствуя, как их дыхание сплетается в одно. — Без тебя не хочу, — сказал он почти шёпотом. Признание, которое сжигало изнутри, обнажённое и страшное. Она закрыла глаза, а он в этот миг снова увидел её всю: слёзы на щеках, царапины, кровь на виске… и всё равно такая красивая, что у него перехватило дыхание. Он снова обнял её, сильно, почти грубо, уткнулся носом в её волосы, вдыхая запах пыли, крови и чего-то родного. Он отстранился ровно настолько, чтобы вынуть из внутреннего кармана измятый, пропахший пылью и гарью пластиковый футляр. Щёлкнул крышкой, и в нём поблёскивал одинокий шприц с мутноватой жидкостью. Руки дрожали — впервые за всё это время он позволил себе дрожь. — Держи, — тихо сказал он, но сам не дал ей взять, просто крепче сжал ладонь на шприце. — Лучше я. Он сделал глубокий вдох, перехватывая дыхание, словно подбирался к прыжку с башни. Осторожно ввёл иглу в её руку. Гермиона даже не вздрогнула, только чуть зажмурилась, а он смотрел, как под кожей медленно исчезает жидкость. — Теперь я, — выдохнул он, не давая себе времени на сомнения. Ввел себе — и на миг задержал взгляд на её лице. Там всё ещё был страх. Но и что-то ещё. Тёплое. Он отбросил пустой шприц, руки всё ещё дрожали, и только тогда она, не сразу, но наконец подняла глаза: — Как мы уничтожим это место? Драко молча сунул руку в карман и достал потрёпанный лист — инструкцию, которую нашёл в одной из комнат охраны. Бумага пахла плесенью и чем-то железным, буквы едва читались. Он раскрыл, поднёс ближе к свету и медленно повернул к ней. — Взорвём бомбу, — сказал он, голос прозвучал глухо, но в нём было страшное, тяжёлое спокойствие. — Самоликвидация объекта. Если не сработает… у меня есть ещё пара сюрпризов. Её глаза расширились, на секунду мелькнул ужас, а затем… Уголки губ дрогнули. Гермиона выдохнула смешок — лёгкий, почти нервный, но настоящий. И, чуть склонив голову, хрипло пробормотала: — Сюрпризы от Малфоя? Звучит почти как… худшее наказание. Смех сорвался с её губ — короткий, но вдруг тёплый, живой, как искра в густой темноте. Драко удивился тому, как сильно этот звук ударил ему прямо в грудь. Он не сдержал усмешку, и в следующую секунду они оба уже почти тихо, но по-настоящему смеялись — не громко, но откуда-то из глубины усталого, вымотанного сердца. Он опустил голову, ещё чувствуя, как в груди тает лёд, и выдавил сквозь хриплый смешок: — Учти, Грейнджер, сюрпризы у меня — на любой вкус. Даже такие, которые могут тебе понравиться. Она фыркнула, глаза чуть увлажнились, но не от слёз боли или ужаса — а от этой странной, неуместной, но такой нужной им двоим разрядки.