ГЛАВА 11. Боль.

ГЕРМИОНА ГРЕЙНДЖЕР

Гермиона всё ещё не могла до конца поверить, что он это сделал. Что Драко, циник и солдат, человек, который всегда скрывал за маской иронию и злость, вот так без колебаний ввёл себе антидот вместе с ней. Её сердце ныло — и не только от боли в ноге и головы, а от того, что где-то глубже, под всеми страхами, пробуждалось что-то тёплое, жадное и живое. Они шли по пустым, пахнущим пылью и смертью коридорам лаборатории, почти бесшумно, будто боялись потревожить духов того ужаса, который здесь творился. Стены были обклеены выцветшими схемами, на полу валялись тетрадные листы с каракулями учёных, пробирки давно высохли, оставив на стекле чёрные следы, на экранах мерцали застывшие кадры: распухшие тела, перекошенные лица, иссохшие фигуры в изломанных позах. Фотографии опытов, документы с пометками «неудача», «слишком быстрое превращение», «нестабильный результат». Гермиона водила взглядом по разбитым колбам, по уродливым силуэтам в мутных банках с формалином. Внутри что-то дрогнуло: отвращение, ужас — и странное чувство вины, как будто она всё это уже видела в кошмарах, но не смогла остановить. Они искали выход. Искали хоть малейшую надежду уничтожить объект, не уничтожив себя. Гермиона читала документы, искала в инструкциях лазейки, но везде упиралась в одно и то же: чтобы активировать механизм уничтожения, нужно было запустить таймер. Пять минут. Пять минут, за которые из этой проклятой подземной бездны не выбраться. В горле пересохло. Она чуть не выронила папку, опёрлась о стену, и мысль пронзила, как игла: А если аппарация? Если сжечь всё к чертям и ускользнуть из-под земли в последний миг? — Драко, а если мы попробуем… аппарацию? — голос сорвался, но она всё равно спросила. — Можно же, мы же вдвоём… Он обернулся, и в глазах на миг мелькнула жалость. — Здесь стоит щит, Гермиона, — тихо сказал он. — Я проверял, ещё когда пришёл. Мы не пересечём границу за пять минут. Даже если бы могли, не успеем подняться на нужный уровень. Её сердце сжалось от бессилия. Хотелось закричать, заклинанием разорвать этот каменный мешок, уничтожить проклятую защиту, но руки только бессильно опустились. — Пять минут… — почти шёпотом. — Пять минут, — глухо подтвердил он. Она подняла взгляд и впервые позволила мечте вырваться наружу: — А если просто… сбежать? Жить. Вместе. Там, где никого нет. Драко замер, а потом сказал так тихо, что слова почти утонули в холодной тишине: — В Порто-Венере. Я там был однажды. Скалистый берег, пахнет солью и травой… и ты как будто становишься другим. Словно время замирает. В его голосе была такая нежность, что у неё защипало глаза. На миг она увидела это место, будто наяву: солнце, которое жжёт плечи, шум моря и они рядом, без всего этого ужаса, без крови, без проклятых лабораторий. Но он отвёл взгляд. — Нет, — голос стал резче, но в нём всё равно дрожало что-то ранимое. — Я должен. Понимаешь? Я должен хотя бы раз сделать что-то по-настоящему правильное. Она вскинула голову, и из груди вырвался хриплый, надломленный смех, больше похожий на плач. Гермиона оглядела лабораторию. Пустые пробирки и склянки с засохшими метками. Разбитое стекло, словно брызги льда. Жуткие фотографии на стене: люди с вывернутыми телами, искаженными лицами, в полуживой агонии. Высохшие останки в стеклянных боксах. Записи, полные цифр, холодной отчётности и равнодушия. Вирус. Монстры. Ужас сковал горло. И только одно стучало в висках: пять минут. Она всё ещё стояла, но ноги предательски подгибались, колени дрожали. А Драко чуть опустил голову, и его руки быстро, почти яростно перетряхивали ящики, пачкались в пыли и ржавчине, разбрасывали бумаги по полу. Он искал… выход. Искал, потому что не мог иначе. Она опустилась на холодный пол, тяжело дыша, и слова сами сорвались с губ — слабым шёпотом, но в них была вся её правда, обнажённая и хрупкая: — Я не хочу, чтобы ты умирал, — сказала она едва слышно. Сквозь боль и страх, сквозь пелену усталости и горечи, Гермиона вдруг вспомнила ту церковь. Полутемный зал с растрескавшимися фресками, запах плесени и сырости, холодный камень под ладонями… И эти существа. Она закрыла глаза, и перед внутренним взором снова возникли их силуэты: иссохшие, изломанные, искалеченные. Но ведь тогда, в первые секунды, они не бросились на неё. Не было ярости, не было тупой жажды убивать. Их движения были медленными, настороженными, почти пугающе человеческими. В тот момент она почувствовала не только страх. Было что-то ещё… Странная тянущая боль где-то глубоко под рёбрами. Сострадание. Они ведь тоже были людьми. Они чувствуют боль. Их души до сих пор там, запертые в теле, которое требует заражать дальше, и они не могут ничего с этим сделать. В груди сдавило так, что перехватило дыхание. Гермиона вдруг поняла: в том, как они смотрели на неё, было что-то похожее на мольбу. Они ведь не нападали… до появления Драко. Она резко подняла голову, её голос прозвучал хрипло, надломленно: — Драко… почему они напали? Почему тогда, в церкви… они ведь сначала не были враждебными. Ты… ты это тоже видел? Он медленно обернулся, глаза усталые, но внимательные, как у человека, который не хочет лгать. — Видел, — тихо сказал он. — Они не тронули бы тебя. До поры. Пока ты не станешь для них угрозой. Он замолчал, провёл рукой по пыльному столу, будто выбирая слова. — Но я… я пришёл с оружием. Сразу. Я выстрелил. Понимаешь? — его голос чуть дрогнул, в нём мелькнула боль. — Они почувствовали агрессию. А может, ещё… они… Он сжал дробовик сильнее, костяшки пальцев побелели. — Может, они узнали во мне кого-то, кто был частью этого места. Кто принёс им столько боли. Может, я им напомнил… — он осёкся, взгляд потемнел. — Я не знаю. Гермиона слушала, а внутри что-то тонко ломалось. Они просили их убить? — мелькнула страшная мысль. — Хотели, чтобы это всё кончилось? И, может, именно поэтому, когда Драко выстрелил, они бросились на него: не как на врага, а как на палача, который наконец может избавить их от проклятия. Её затрясло от осознания. — Они… страдают, да? Они не просто монстры… — прошептала она. — Да, — выдохнул он. — Они до сих пор чувствуют. И эта боль сводит их с ума. Гермиона закрыла глаза. Слёзы обожгли ресницы. Внутри клокотал крик, но он застрял где‑то глубоко, не выйдя наружу. Ей хотелось одновременно закричать и упасть на колени, разбить кулаками проклятые стены этого места. И всё же в сознании оставалось одно: их всё равно придётся уничтожить. Чтобы не дать вирусу вырваться. Чтобы больше никто не стал таким, как они. Опять. Опять эта вечная привычка — спасать, тянуть, защищать даже тех, кто уже потерян. Даже когда об этом никто не просит. Даже когда все вокруг уже сдались. — Знаешь, что меня бесит? — выдохнула она, голос дрожал от злости и усталости. — Что я опять… опять хочу их спасти. Опять хочу понять. Опять хорошая. А это никому не нужно. Она сидела на холодном бетоне, прислонившись к стене, и чувствовала, как от усталости и злости дрожат мышцы. Дыхание рвалось неровно, будто лёгкие больше не хотели работать. Перед глазами всё еще стояли эти искажённые лица, полные боли и бесконечной тоски, и вместе с тем — пустота, в которую они скатывались. Гермиона провела ладонью по лицу, пытаясь прогнать пульсирующую боль в висках, но стало только хуже. В груди поднималась злость, такая горячая, едкая, почти живая. Она подняла глаза и встретила взгляд Драко. В нём не было ни осуждения, ни усталости — только тихая боль и понимание. — Всю жизнь… — продолжила она, с трудом сглотнув, — всю свою жизнь я только и делала, что спасала. Всех. Мир. Друзей. Даже врагов, если могла. — Она горько усмехнулась, и в этом смехе была ирония и отчаяние. — А когда пришло время спасти саму себя… я не справилась. Она выдохнула так, будто из груди вырвался целый ком боли, и наклонила голову, пряча глаза. — Кто бы мог подумать, да? — сказала с тихой, горькой усмешкой, дрожащим голосом. — Гермиона Грейнджер, такая правильная, такая умная… может спасти кого угодно. Кроме себя самой. Её трясло. Не от холода — от бессилия. От того, что снова оказалась в той же точке: не может пройти мимо чужой боли, даже если это разрушает её изнутри. Она снова подняла взгляд на Драко. И вдруг слова сами сорвались, почти жалобно, почти шёпотом: — А я устала, Драко. Устала быть правильной. Устала всё время спасать мир ценой себя. Я хочу быть эгоисткой. Хотела бы просто… быть с тобой. И впервые она сказала это вслух. Её голос звучал сломанно, но в этих словах было больше правды, чем за все годы до этого. Он не сказал ни слова, просто смотрел на неё — внимательно, глубоко, будто заглядывая в самую суть. И от этого взгляда стало немного легче дышать.