ГЛАВА 12. Обещание.

ДРАКО МАЛФОЙ

Он сидел на полу, привалившись спиной к холодной стене, и смотрел на неё. Гермиона спала, свернувшись калачиком, уткнувшись лбом в согнутую руку. Даже во сне она дышала неровно, иногда её пальцы судорожно сжимались, будто во сне она всё ещё боролась с этим миром, с собой, с ними обоими. Драко смотрел на неё так, как, наверное, никогда в жизни не смотрел ни на кого. В груди тихо, медленно поднималось чувство, от которого хотелось выть — тяжёлое, обжигающее и бесконечно нежное. Он любил её. Любил так, что это казалось ошибкой. Так, что хотелось забрать её куда угодно, вырвать из этого кошмара, но… он не мог. Всё, что он сделал. Всё, что он не сделал. Всё, от чего бежал. Он должен искупить. Должен заплатить, должен хоть раз сделать что-то по-настоящему правильное. Но при этом другая часть его души — отчаянная, голодная, почти безумная — шептала: спаси её. Найди выход. Умоляй, кради, бейся головой об стену, но спаси её. Он смотрел на неё и чувствовал, как в груди встаёт ком, тяжёлый и горький, до тошноты. Ты сказала, что устала быть хорошей. Устала спасать, когда никто не просит… А он? Он тоже устал. Устал быть кем-то, кем его сделали, устал от тени отца, от войны, от вины, которая грызёт годами. Он хотел только одного: её. Живую. Дышащую. Рядом. Хотел вцепиться в неё, схватить, вытащить, вырвать у этого проклятого места. Но выхода нет. И эта невозможность резала по-живому, оставляла в горле вкус злости и металла. Он вспомнил, как её волосы пахли чем-то домашним, как она тихо стонала, когда он касался её. Вспомнил, как она смотрела на него — так, как не смотрел никто. И это только разжигало ненависть: к себе, к этим стенам, к тем, кто всё это создал.

ГЕРМИОНА ГРЕЙНДЖЕР

Гермиона проснулась от ощущения, что на неё кто-то смотрит. Медленно разлепила глаза и увидела его: Драко сидел рядом, опершись локтями на колени, и смотрел так, словно не мог насытиться её лицом, словно вглядывался, запоминал каждую линию, каждую тень. В этом взгляде было что-то страшное и невыносимо нежное одновременно. Так смотрят перед расставанием. — Нам не обязательно быть тут вдвоём, — его голос прозвучал хрипло, будто прорезал тишину. — Ты можешь уйти. А я… я останусь. Уничтожу всё это. Внутри неё что-то оборвалось. Секунду Гермиона просто смотрела на него. Словно эти слова не доходили, будто сказаны были на чужом языке. Что-то внутри неё застыло, сжалось в маленький холодный комок. Он это сказал. "Правда? Он правда это сказал? Уйти. Убежать одной. Бросить его здесь, в этой проклятой яме." В следующий миг Гермиону захлестнула злость такая яркая, такая жгучая, что она сама едва дышать смогла. А потом ледяной комок лопнул, и вспыхнула ярость — такая горячая, что перехватило дыхание. У неё зазвенело в ушах, перед глазами потемнело от бешенства. — Ты что, с ума сошёл?! — выдох сорвался с её губ, хриплый, как рык. Она резко села, грудь тяжело вздымалась, сердце било в висках, и сама не поняла, как метнулась к нему. Кулаки сжались, и первый удар пришёлся ему в грудь. Потом ещё один. И ещё. Её трясло так, что зубы стучали. — Ты серьёзно?! — голос срывался, ломался, будто что-то рвалось внутри. — Думаешь, я уйду?! Думаешь, я тебя брошу?! Она била его кулаками снова и снова — не сильно, но яростно, с отчаянием и болью, будто хотела выбить из него эти слова. Хотела выбить из него это намерение, эту страшную решимость. — Ты не смеешь! Слышишь?! Не смеешь! — голос хрипел, в нём дрожали слёзы, злость и страх в одно целое. — Ты не смеешь оставлять меня! Он перехватил её руки, сжал их, не больно, но так крепко, что она не могла вырваться. Драко смотрел на неё, глаза полны боли, вины и чего-то страшно нежного. Его лицо дрогнуло, дыхание стало рваным, и казалось, что он так же близок к тому, чтобы сорваться, как и она. — Гермиона… — только это, тихо, почти шёпотом. А она вскинула голову, горячие пряди волос упали ему на руки, и крик вырвался из неё, обжигающий, как пламя: — Я не оставлю тебя не потому, что опять хочу спасти этот чёртов мир! — голос ломался, дрожал, но каждое слово было острее ножа. — А потому что… я выбираю тебя! Понимаешь?! Впервые в жизни я выбираю не долг, не войну, не проклятых людей, которых даже не знаю… Она задыхалась, грудь ходила ходуном, сердце билось, как бешеное, а из глаз капали злые, солёные слёзы. — Я выбираю тебя! — почти крикнула, и эти слова прозвучали, как приговор. Слова летели в него, как удары, резали воздух между ними. А он только смотрел. И с каждым её словом дышал всё тяжелее, губы дрожали, в глазах — тёмное, невыносимое чувство: любовь, вина и желание. А потом их взгляды столкнулись, и в этом взгляде было всё: ярость, любовь, страх, жадность и нестерпимое желание. Напряжение, густое, как гроза перед разрядом, пронзило пространство между ними. Сердца колотились так громко, что казалось, весь мир может их услышать. Их губы нашли друг друга резко, почти грубо. Не поцелуй — столкновение, в котором было больше боли, чем нежности, больше отчаяния, чем спокойствия. Их дыхание спуталось, горячее, рваное. Она чувствовала, как его руки дрожат, сжимая её талию, а свои пальцы вцепились в его волосы, так, что потянула кожу. Он рывком притянул её ближе, и они опрокинулись на пол, в пыль, среди разбросанных бумаг и стекла. Мир вокруг исчез, остались только они двое. Гермиона не слышала ничего, кроме собственного лихорадочного дыхания и глухих, низких стонов Драко. Одежда мешала, раздражала, рвалась под их руками. Она видела, как пульс бешено колотится у него на шее, чувствовала его горячую кожу под ладонями. Его взгляд обжигал сильнее любого заклинания. В нём было столько жадности и боли, будто он хотел вырезать её силуэт себе под рёбра, оставить там навсегда. Он смотрел на неё снизу вверх, глаза потемнели, зрачки расширены, и в этом взгляде было так много всего, что у неё перехватило горло. И он, срывающимся голосом, будто сам не веря, что говорит это вслух, хрипло выдохнул: — Ты такая красивая, когда злишься… чёрт… я бы отдал всё, чтобы смотреть на тебя вот так… всегда… Его голос обжёг сильнее, чем любые руки. Внутри у неё всё сжалось, защемило, и в тот же миг разлилось горячей волной. Она не помнила, когда кто-то так на неё смотрел — не просто с желанием, а как на чудо, которое может исчезнуть. — Драко… — сорвалось у неё, и в этом звуке было всё: любовь, страх, благодарность, боль. А он, прижав лоб к её лбу, с хриплым смешком, полным отчаяния, пробормотал: — Ты даже не представляешь, как сильно ты мне нужна… как ты меня спасаешь… сама, просто тем, что дышишь. Эти слова были слишком. Горло сдавило, глаза заслезились, но слёзы так и не упали. Вместо них пришёл огонь. Каждое движение становилось всё более резким, неуклюжим, почти жестоким в своей жадности. Они не целовались — кусали губы, ловили дыхание друг у друга. Пальцы Гермионы скользнули по его спине, оставляя длинные царапины, а он задыхался и чуть хрипло выругался, но не остановился. В его руках не было осторожности, только страх потерять. Его ладони сжимали её так, будто он боялся, что она исчезнет прямо сейчас. — Чёрт… — выдохнул он, когда их тела соприкоснулись. В этом выдохе было всё: страх потерять, благодарность, любовь, затопившее его желание. Их тела двигались в неровном ритме, не для наслаждения — для спасения. Для того, чтобы сказать то, на что не хватало слов: я здесь, я твоя, я не дам тебе уйти. Они сливались не для удовольствия. Это было что-то другое, большее. Отчаянная попытка стать единым целым хотя бы на миг, чтобы не дать страху и смерти пролезть между ними. Каждое движение было резким, небрежным, неумолимо жадным. Они не могли насытиться, не могли дышать, не могли оторваться. Она целовала его губы, виски, ключицы, будто хотела запомнить вкус и запах его кожи. Он смотрел на неё снизу вверх, глаза полны боли и нежности, и при этом двигался с таким жаром, что у неё перехватывало дыхание. А сама она думала только об одном: "Не дай мне проснуться. Пусть этот момент будет настоящим. Пусть мы будем настоящими." И когда их накрыла волна, сильная, беспощадная, унося всё — страх, вину, боль — остались только удары сердец, тяжёлое, рваное дыхание и шёпот «Я с тобой… слышишь? Я с тобой». У них всё ещё было время. Не дни — но несколько украденных у судьбы часов, и Гермиона собиралась выжать из них всё, до последней капли. Она тяжело дышала, прижавшись к нему, чувствуя под ладонью горячий, быстрый стук его сердца. Её волосы, мокрые от пота, прилипли к шее и вискам; в теле ещё звенела слабость, а в груди кипела злость и нежность вперемешку. Она подняла голову, посмотрела на него — близко, так, что видела каждую ресницу, тонкие морщинки возле глаз, царапину у скулы. И в этом взгляде было всё: и смех, и слёзы, и проклятия. — У нас ещё есть время, — выдохнула она, голос хрипел. — И я… я возьму от него всё, слышишь? Не дам тебе снова меня оттолкнуть. Драко провёл ладонью по её спине, притянул к себе крепче, будто не мог насытиться прикосновением. Его взгляд был уставший, тёмный, полон боли — но в нём горело что-то упрямое, несломленное. Гермиона вздохнула, прижалась лбом к его виску. Пальцы дрожали, но слова вышли твёрдо, с надрывом: — А потом… потом мы сделаем это вместе. Понял? — её голос сорвался, но она не дала себе отступить. — Провернём этот долбанный ключ. Вместе. Его губы дрогнули, что-то горячее мелькнуло в глазах. Он хотел возразить, сказать, что она должна спастись. Но вместо этого выдохнул хрипло: — Вместе… Она улыбнулась сквозь слёзы, почти злая улыбка, вся из боли и любви. А потом Гермиона наклонилась к нему снова, и их губы встретились в поцелуе — не таком бешеном, как прежде, но в нём было ещё больше огня. В нём было прощение, клятва и отчаянное мы. И пока за стенами лаборатории тянулись минуты к концу, они держались друг за друга, не отпуская. Потому что всё остальное уже не имело значения.