Счастливый конец

Элли замирает у разбитой витрины, будто кто-то невидимый схватил её за плечо. За пыльным стеклом — платье, когда-то белое, теперь серое от времени, с оторванным рукавом, болтающимся как перебитое крыло. Оно качается от сквозняка, пустые рукава шевелятся, словно машут ей: «Заходи, посмотри». Она перелезает через осколки, осторожно касается ткани. Пальцы проваливаются в истлевшую фату — она рассыпается, как пепел. «Кто ты была?» — мысль возникает сама собой. «Ты кричала «да»? Или сбежала из-под венца?» Дальше — стойки с призраками нарядов. Мужской костюм – почти пыль у неё в руках, оставляет на ладонях следы тлена. На секунду представляется Джоэл в этом — галстук, начищенные ботинки, неестественно прямые плечи. «Нет, чёрт возьми, он бы скорее сдох». Губы сами растягиваются в улыбке. Потом — платье. Она прижимает его к себе, ловя отражение в треснувшем зеркале. Фата падает на плечи. На миг видит тот силуэт — невесту с пустым взглядом манекена. — Глупо, — резко срывает фату, будто это петля. «Раньше люди верили, что кружево и шёлк могут что-то гарантировать. Как будто кусок ткани защитит от боли». Но почему тогда в груди ноет? Может, потому что за каждым клочком тюля и пыльным кристаллом люстры скрывается не просто глупость — а осколки обычного человеческого счастья. Тысячи «да», сказанных шепотом под арками из живых цветов. Миллионы поцелуев, запечатленных на пожелтевших фотографиях. Целые вселенные «навсегда», которые даже не подозревали, что переживут любовь, но не переживут утра. На полу — журнал. Глянцевые страницы, слипшиеся от времени, будто не хотят отпускать запечатанные в них мгновения. Она приседает на корточки, и палец сам тянется провести по застывшим улыбкам невест — этим ослепительно-белым, почти неестественным оскалам счастья, которые теперь кажутся скорее гримасой, чем радостью. Гирлянды из роз, некогда пушистые и свежие, навсегда застыли в бумажном величии, последние свидетели роскоши, которую уже некому оценить. Мужские руки в строгих манжетах, обнимающие осиные талии в тугих корсетах. А здесь — страница с групповым фото. Свадьба на природе. Настоящая. Не постановочная. Солнечные блики играют в бокалах, искрясь так жизненно, что на секунду кажется — вот-вот услышишь звон хрусталя и смех. И вдруг перед глазами вспыхивает: Они. Джоэл в костюме, гладковыбритый, волосы уложены и блестят на солнце. она в этом дурацком платье. Позади — Томми с пивом, Сара с камерой… и её мама, которой она даже не помнит. Все живы. Все счастливы. Все — другие. «Могло ли так быть?» — пальцы непроизвольно сжимают страницу. «Нет. Потому что те Элли и Джоэл не были бы нами. Не прошли бы наш путь». Выходит наружу, яростно вытирая ладони о джинсы. Щурится — солнце бьёт в глаза после полумрака магазина. «Детские сказки. Для тех, кто не знал, как пахнет настоящая кровь». Но в груди разливается предательский жар. Ей вдруг отчаянно важно знать: достаточно ли она особенная, чтобы Джоэл захотел всей этой дурацкой мишуры. Потому что если нет — значит, она всё ещё та девочка, которую можно бросить. Глупо. Они уже выбрали друг друга. Но травмы — плохие собеседники, они шепчут гадости, даже когда знаешь правду.

***

— Кри-но-лин, — растягивает Элли слово, будто пробуя его на вкус. Они идут по третьему этажу, их шаги гулко отдаются между руинами былого изобилия. Джоэл смотрит на разрушенные стены, щурится: — Ар-ми-ро-ван-ный, — нарочито медленно произносит он. Элли поднимает бровь. — Я думал, нужно сказать слово, которое другой не знает, — объясняет он, но тут же сжимает челюсть. «Идиот. Как будто это поможет». — Ну так что? Что такое этот... кринолин? — Джоэл делает вид, что изучает облупившуюся краску на стене, избегая её взгляда. Элли оживляется: — Знаешь, раньше девушки подкладывали под платья такие обручи, — она крутит руками в воздухе, изображая нелепый силуэт. — Чтоб юбки как колокола были. Джоэл хмурится, но подхватывает: — Да уж, припоминаю ещё эти уродливые парики, в которых мыши гнёзда вили. Целая крысиная цивилизация на головах. Элли фальшиво ахает: — Припоминаешь? Я знала, что ты древний, но не думала, что ты лично помнишь, как изобретали колесо! — Ага, — невозмутимо кивает он, — и ещё объяснял пещерным людям, что жрать сырое мясо — негигиенично. Твои предки, кстати, плохо учились. Но шутка застревает в воздухе. Элли внезапно серьёзнеет: — Вообще-то... и незадолго до Вспышки так делали. В основном для свадеб. Чтобы платья пышнее были. Джоэл лишь хмыкает в ответ. Он видит, как её пальцы непроизвольно сжимают край рюкзака. — Пф, да кому вообще это нужно — вся эта мишура, — внезапно выстреливает Элли. — Церемонии, клятвы... Для идиотов, которые не умеют просто любить. Джоэл делает паузу, выбирая слова: — Для некоторых это... символ. Людям иногда нужно закрепить момент. Озвучить перед другими. Это... придаёт вес. Тишина сгущается между ними, как туман. Элли кусает внутреннюю сторону щеки, чувствуя, как вопрос поднимается из глубины, обжигая горло: — А для тебя? — вырывается у неё, голос чуть хриплее обычного. Джоэл не меняется в лице. Он смотрит куда-то поверх её плеча, в прошлое: — У меня не было свадьбы. С матерью Сары... мы просто расписались в мэрии. Потом разошлись. После Вспышки... — он пожимает плечами, — мир стал другим. Бумажки потеряли смысл. Сейчас... — он осторожно подбирает слова, — это не важно. Не «я не хочу». Не «я хочу». Просто — не важно. Элли резко смеётся, слишком громко для пустого коридора: — Ха! Я так и знала. Что ты не из этих слюнявых романтиков, которые готовы продать душу за банкетный зал и фотографа. — Слова вылетают, как пули, в глазах — что-то хрупкое, что вот-вот разобьётся. — Но? — Джоэл останавливается, поворачивается к ней. Он знает этот взгляд. — Но ничего! — она резко машет рукой, затем делает глубокий вдох. Пальцы разжимаются, напряжение спадает с плеч. Уголки губ дрожат в попытке улыбнуться. — Просто... мне тоже это всё не нужно. Эти дурацкие платья, толпа зевак... — голос становится мягче, почти задумчивым. — Черт возьми... — легкая усмешка скользит по ее лицу, — почему-то мне все равно хотелось услышать от тебя что-то вроде: «О да, Элли, до тебя я и думать не мог, а теперь просто места себе не нахожу! Давай срочно искать священника и фрак, ты же особенная!» — она изображает театральный пафос, закатывая глаза, но в последних словах проскальзывает что-то теплое и уязвимое. Джоэл смотрит на неё — эту вечно колючую, яростную девочку, которая, даже после всего, что они прошли, так отчаянно пытается скрыть, что ей нужно чувствовать себя любимой по-настоящему. Он мягко смеется, но в глазах — тень той боли, что знают только выжившие. Его большие руки ложатся на ее лицо, шершавые пальцы осторожно скользят по вискам, будто пытаясь запечатлеть каждую черточку. — Элли, — голос хриплый, будто сквозь зубы, — ты настолько особенная, что только скажи, только щёлкни пальцами... Я бы достал для тебя красивое платье. Его ладони медленно скользят вниз по ее шее, цепляются за ключицы, потом опускаются ниже — к плечам, к талии, на мгновение задерживаются на бедрах. Движения намеренно медленные, будто заново открывают знакомые контуры. — Заставил бы Томми надеть этот его чёртов смокинг, — голос становится густым, как неочищенный виски, — выкопал бы какого-нибудь попа из-под развалин. — Губы искривляются в полуулыбке, но в глазах — стальная серьёзность. — Поклялся бы тебе перед всем Джексоном. Перед всем блядским миром, если надо. Вдруг его выражение меняется. Взгляд теряет фокус, устремляясь куда-то за пределы этой реальности. — Но знаешь что... — пальцы внезапно сжимают её крепче, — ты заслуживаешь не этот бледный отблеск прошлого. Ты заслуживаешь, чтобы тебя осыпали живыми цветами, а не пылью. — Голос ломается на последних словах. — Чтобы твои руки украшали не шрамы, а какие-нибудь дурацкие кружевные перчатки. Заслуживаешь парня, который не знает, сколько весит винтовка. Который не... не пахнет кровью и порохом. И я бы... — он резко замолкает, сжимая веки, — я бы отдал всё, чтобы ты имела именно это, а не наши жалкие попытки воссоздать былую роскошь. Он резко прижимает её к себе, пряча лицо в изгибе её шеи. Горячее дыхание обжигает кожу. — Но мы здесь, — он отстраняется, голос снова твёрдый, ладонь ложится на пистолет у её пояса, поправляя кобуру привычным жестом ветерана. — Среди обломков того, что люди называли «цивилизацией». — Палец проводит по её скуле. — Поэтому дам тебе только правду, как и обещал: пока я дышу — ты не останешься одна. Ни перед лицом этой разрухи, ни перед всем дерьмом, что ещё ждёт впереди. Элли замирает, и в этот момент где-то глубоко внутри понимает — это именно тот ответ, которого жаждало её израненное сердце. Не пышные клятвы, не глупые обряды, а эта грубая, выстраданная правда, пахнущая порохом и их общей болью. Её пальцы впиваются в его рубашку, сминая ткань в кулаках. «Джоэл...» — хрипло вырывается у неё, прежде чем губы находят его. Это не поцелуй, а что-то большее — стремление передать через прикосновение всё, что не могут выразить слова — и любовь, и благодарность, и эту странную смесь боли и надежды, что жжёт грудь. Её зубы слегка задевают его губу, слёзы солонят их соединённые рты, а пальцы бессознательно ищут на его спине знакомые шрамы, как будто заново убеждаясь — он здесь, он её, они живы. Когда они наконец отрываются, она не говорит «спасибо». Вместо этого прижимает его ладонь к своей щеке — горячую, грубую, исцарапанную. Её большой палец автоматически находит знакомый шрам у его запястья, и это прикосновение говорит больше любой клятвы. — Ладно, — её голос хриплый, но больше не дрожит. — Значит, так: никаких париков, никаких церемоний... — Палец тычет ему в грудь, — но, если передумаю — ты будешь первый, кто узнает. Джоэл отвечает не словами, а тем особенным взглядом — тем самым, что она ловила на себе у костра, в перестрелках, в те редкие моменты, когда он думал, что она не видит. Взглядом, который обещает все возможные и невозможные «да» в этом грёбанном мире. — А теперь пошли, — она резко отворачивается, поправляя ремень кобуры, — пока я не вернулась за теми дурацкими обручами для юбок.

***

Они сидят в полуразрушенном фуд-корте, где когда-то пахло попкорном и жареным маслом. Теперь лишь пыльные пластиковые стулья да треснувшие столешницы напоминают о былой суете. На столе перед ними - две пустые банки тушёнки, и потемневшие яблочные дольки - улов с придорожной яблони по пути сюда. — Мне нужно ненадолго отойти. Подождёшь здесь? — Джоэл поднялся, и стул под ним жалобно скрипнул. — Что, неужели наша королевская трапеза всё-таки испортилась? — Элли щёлкнула ножом по пустой банке, ухмыляясь. — Ха-ха, остроумно как никогда, — он подчеркнуто медленно хлопает в ладоши. — Сиди тут и не привлекай внимания. — Знакомый командный тон, но без обычной строгости. Элли закатывает глаза, но неожиданно покоряется, наблюдая, как его фигура исчезает за поворотом. Пока его нет, она собирает крошки в кучку, потом сдувает их со стола. Кончиком ножа выводит на пыльной поверхности сердечко — и тут же смахивает его локтем. На всякий случай проверяет рюкзак три раза: патроны, нож, аптечка — всё на месте. Когда Джоэл возвращается, Элли уже вскакивает на ноги: — У меня план! Давай найдём кинотеатр! — Она разводит руки, изображая огромный экран. — Представляешь, что могло сохраниться за... — Нет. — Его голос перекрывает все возражения. — Если не выйдем сейчас, ночевать будем среди щелкунов. — Ладно, мистер «Вечеринка-отменилась». — бросает Элли, но подчиняется, хватая рюкзак. У выхода она невольно оборачивается. «Солнечная Долина» стоит, залитая солнцем, как декорация к фильму, который никогда не снимут. На секунду ей кажется, что где-то внутри ещё звучит эхо их голосов — того смеха, что совсем недавно раздавался у пыльных витрин. Но Джоэл уже выводит лошадей, и реальность берёт своё. Элли прыгает в седло, и они выезжают на дорогу.

***

Несколько часов пути. Солнце начинает клониться к горизонту, золотистые лучи пробиваются сквозь листву, рисуя на земле кружевные узоры. Воздух наполнен ароматом хвои и нагретой за день земли. Они едут молча, и на лице Элли играет улыбка — сегодняшний день выдался хорошим. — Сворачиваем сюда, — неожиданно говорит Джоэл, направляя лошадь на едва заметную тропинку справа. Элли приподнимает бровь, но послушно следует за ним. — Ну и что там? — она прищуривается. — Опальный кинотеатр, который ты так тщательно скрывал? — Да. — О-о, а кто говорил, что мы так торопимся, что нет времени на развлечения? — Так и есть, — его голос остается ровным, но в углу рта дрожит едва заметная усмешка. Элли собирается продолжить ворчать, когда Джоэл внезапно останавливается у развилки и жестом приглашает ее вперед. — Ну вот. Кажется, мы на месте. Она проезжает несколько шагов — и замирает. Перед ней открывается озеро — круглое, словно нарочно созданное для этого момента. Вода неподвижна и прозрачна: сквозь зеркальную тишину видны тёмные силуэты затопленных коряг, будто застывших в вечном танце. Высокие сосны-часовые окружают берег, их отражения — чёткие, как на отполированном серебре. Но сейчас, в этот особый час, солнце висит так низко, что превращает поверхность в жидкий металл. Лучи скользят по озеру, заливая его расплавленным золотом, и только у самого берега сохраняется узкая полоса изумрудной прозрачности — последний намёк на то, что под этим сиянием всё ещё вода. — Охренеть… — Элли невольно понижает голос. — Слезай, давай подойдём ближе. Они спешиваются. Элли, не в силах оторвать взгляд, медленно идёт к воде. — Нравится? — Джоэл скрещивает руки, но тут же разводит их, когда девушка резко разворачивается. Его брови подскакивают — он явно не ожидал такой реакции. Она не отвечает сразу. Пальцы сжимают ветку куста, срывая горсть спелых ягод, и резким движением запястья отправляют их в озеро. Рубиновые капли падают в золотую гладь — круги расходятся, искажая идеальное отражение сосен. — Блядь, Джоэл. — Её голос звучит странно хрипло. — Ты специально искал это место или просто повезло? Он пожимает плечами, но уголки глаз морщатся — свой вариант улыбки для тех случаев, когда не хочет признаваться, что старался. — Можно я... — она внезапно запинается, — можно я сделаю набросок? Пока свет не поменялся. — Конечно. Я как раз планировал переночевать здесь. Его ответ тонет в звуке рвущейся молнии рюкзака. Элли дёргает так резко, что несколько нитей расходятся по шву. Не дожидаясь приглашения, она плюхается на поваленное сосновое бревно — ствол старый, покрытый мягким мхом, будто специально созданный для сидения. Альбом выскальзывает и падает в высокую траву. Она ловит его на лету, яростно трёт обложку рукавом, оставляя полосы земли на потёртом холсте. Рядом опускается Джоэл — тяжело, по-мужски, поставив локти на колени. Бревно слегка прогибается под их весом. Теперь они сидят плечом к плечу, а он наблюдает, как преображается её лицо. Брови сходятся в упрямой складке над переносицей, карандаш мечется по бумаге — то стремительными штрихами, то замирая в нерешительности. В эти мгновения зубы впиваются в губу, оставляя бледные отпечатки на обветренной коже. Внезапно — резкий взгляд в его сторону, изучающий, вбирающий каждую деталь, и тут же возвращение к рисунку, будто поймала что-то ускользающее, что нужно закрепить немедля. Когда карандаш наконец замирает, он осторожно нарушает тишину: — Отлично получилось. — Кивает на альбом, где их двойники застыли у воды — точная копия этого момента, только на пожелтевшей бумаге. Элли резко захлопывает альбом, прижимая его к груди. Старый жест — словно пытается спрятать кусочек души, случайно попавший на страницы. Пальцы впиваются в обложку, оставляя вмятины на картоне. — Слушай, детка... — Джоэл копается в кармане, лицо напряжённое, будто разминирует бомбу. — Ты говорила, что тебе не нужно. — Вытягивает что-то маленькое, зажатое в кулаке. — Но я всё равно... подумал, что вдруг передумаешь. Раскрывает ладонь. На ней лежит золотое кольцо — простое, узкое, без излишеств, лишь едва заметные царапины от времени выдают его возраст. Оно выглядит хрупким на его грубой ладони — как последний листок календаря, застрявший между страницами старой книги. — Пока ты ждала на фуд-корте... — он делает паузу, проводя языком по губам, — я прошёл по ювелирным. Хотел сначала взять с камнем. Но потом подумал — будет мешать при стрельбе. Элли не дышит. Вода позади них продолжает отражать небо, но сейчас она видит только это — крошечный золотой круг, который мог бы быть просто очередной безделушкой из прошлого, если бы не то, как осторожно он лежит на его ладони. — Ты... — голос срывается. Она тычет пальцем в его грудь. — Ты невозможный. Специально привёз меня сюда, чтобы я расплакалась и забыла, как ты в строительный отдел сбежал? Джоэл хмыкает, но глаза не лгут — они тёмные и тёплые, как утренний кофе: — Ну, теперь ты обязана его взять. А то зря я полчаса торговался с тем продавцом-призраком. Элли забирает кольцо, и методично примеряет задерживаясь на безымянном. — Хм. Как будто специально сделано, чтобы дразнить. — Кольцо проворачивается, отражая свет. — О, а вот на среднем... — резко замолкает, когда металл плотно обхватывает кожу. Неожиданно вскидывает руку, демонстративно показывая Джоэлу средний палец в золотом обрамлении: — Ну как? Новый уровень сарказма. Теперь моё «пошёл ты» будет с блеском. Джоэл хватает её за запястье, но уголки губ дёргаются: — Велико на размер. — Проводит большим пальцем между кожей и металлом. — В кузнице за полчаса поправим... — добавляет с намёком, — если, конечно, ты планируешь носить его на другом пальце. Элли фыркает, но не отнимает руку: — Может, и планирую. А может, просто хочу впечатлять новичков в патруле. Его рука привычным движением скользит за её спину. Элли автоматически приподнимает локоть, пропуская его руку. Тяжелая ладонь прижимает её к боку, и она опускает голову на его плечо, точно подбирая положение, как ключ к замку. — Ты прав. — Её голос растворяется в ткани его рубашки, пропитанной теплом кожи. Джоэл замирает, чувствуя, как её слова вибрируют у него под ключицей. — Про кольцо... Ты прав. Мне захотелось. Не тогда, в торговом центре. — Она вертит украшение на пальце, и металл теплеет от прикосновений. — Но сейчас, когда ты его... — резко обрывает себя, впиваясь подбородком в его плечо. Его ответ — не слова. Губы прижимаются к её макушке, вдыхая запах сосновой хвои, впитавшийся в волосы за время пути, и едва уловимый аромат дикой мяты, которую она жуёт вместо жвачки. Рука сжимает её ребро — нежно, но так, будто пытается запомнить каждый изгиб. Тишина. Вода неподвижна, как отполированное стекло. Время застыло в этом мгновении — только они да золотая точка на сгибе её пальца, где кольцо ловит последние лучи. Как печать на негласном договоре: пусть мир сломан — их счастье он не сможет расколоть.