Пряничный домик

… Mr. Sandman, bring me a dream…

…Make him the cutest that I've ever seen…

Элли суетилась на кухне, вполголоса напевая знакомую песню, звучавшую по радио, — светлую, как сам этот день. Летнее солнце пробивалось сквозь тонкие кружевные занавески, золотыми лентами ложилось на обои пастельно-зелёного цвета — с крошечными розами, будто нарисованными детской рукой. На подоконнике стояла корзина с сочными, налитыми яблоками. Их живой, сладкий аромат наполнял всю комнату. Элли подняла в ладонях последнюю тарелку — скрипуче чистую, фарфоровую, с голубым кантом, придирчиво осмотрела её и только тогда поставила на подставку у раковины. Кран щёлкнул, вода смолкла. Она вытерла руки о пёстрое полотенце с клубничками — любимое, и машинально взглянула в окно. На соседней лужайке Сет поливал газон. Его рубашка в мелкую клетку была засучена до локтей, а солнце скользило по поливочной дуге, как по радуге. Увидев Элли, он махнул рукой, и она, улыбнувшись, ответила тем же. — Нет, это не по-добрососедски, — шепнула она, поправляя и без того идеальную причёску, и поспешила к двери, на ходу сдёргивая фартук. Крыльцо обдало светом и шумом воды. Солнце било в глаза, заставляя щуриться. — Здравствуй, Сет! — звонко поздоровалась она. — Добрый день, Элли! Прекрасно выглядишь сегодня, — ответил он, убавляя напор воды. Элли чуть смутилась и опустила взгляд на своё платье — нежно-розовое, с юбкой-колоколом и белым воротничком. — Право же, это просто домашнее платье, — пожала плечами она. — Пару дней тебя не видела. Как дела в кафе? — Да всё работа, работа, — Сет усмехнулся, вытирая лоб. — Летом народу — как на ярмарке. — У такого повара, как ты, Сет, всегда аншлаг! — рассмеялась Элли, игриво поджав губы. Из кухни донёсся резкий дзинь таймера. — Ой! Индейка! — ахнула она. — Прости, Сет! — крикнула через плечо и юркнула в дом, точно воздушный комочек сладкой ваты.

***

Элли открыла дверцу духовки, и густой аромат вырвался наружу, обволакивая кухню тёплой, пряной волной. Запах был почти осязаемым — смесь шалфея, чеснока, обжаренной кожи и тонкой сладости яблок, запечённых прямо в брюхе птицы. Он был настолько уютным, что на миг Элли показалось: дом вздохнул от счастья вместе с ней. С особой осторожностью, как будто доставала что-то священное, она вытащила поддон и поставила его на доску. Индейка золотилась ровно так, как было обещано в рецепте — с хрустящей корочкой и каплями жира, медленно стекающими по боку. — Тааак… теперь полить соусом, — пробормотала Элли, скользнув пальцем по уже пожелтевшей от времени странице своей поваренной книги. Убедившись, что не упустила ни одного шага, она зачерпнула блестящий, ещё кипящий жир с маслом и травами, аккуратно полила им мясо и снова отправила птицу внутрь, щёлкнув дверцей. Остановилась на мгновение, глядя, как сквозь стекло духовки пробивается мягкий оранжевый свет. В груди было ощущение, что весь этот день — как взбитые сливки: лёгкий, тёплый, невероятно сладкий. Она чувствовала это счастье даже кожей, и в каждом вдохе растворялось: всё хорошо. Всё правильно. Всё моё. И тут хлопнула входная дверь. Элли вздрогнула и удивлённо взглянула на часы. — Как быстро летит время… — пробормотала она с улыбкой. — Дорогая, я дома! — раздалось из коридора, тёплым, любимым голосом. Легко, почти невесомо, Элли бросилась навстречу — звонко стуча каблучками по полу. Джоэл уже снимал фуражку — тёмно-синюю, с блестящим козырьком и серебристым значком, — и аккуратно ставил её на полочку рядом с ключами. Его форменная тёмная рубашка была расстёгнута у горла, галстук чуть ослаблен, а волосы на висках взъерошены, как всегда в конце смены. Он стоял — до боли родной, с лёгкой сутулостью уставшего человека — и всё же казался героем из кино. — Ну наконец-то! — выдохнула она, кидаясь ему на грудь. Он поймал её легко, как делал каждый день — уже сотню раз, а может, и тысячу. — День выдался… длинный, — пробормотал он, вжимаясь щекой в её волосы. — Но ты… вот ты — всё исправляешь. Он чуть отстранился, и его взгляд скользнул вниз — к её округлившемуся животу. С тёплой нежностью, не иначе, Джоэл положил ладонь на ткань платья и почти шёпотом спросил: — Как сегодня мои любимые? Элли улыбнулась, положив свою руку сверху: — Толкается. Похоже, вы с ним оба упрямые. Джоэл усмехнулся, чуть наклонился и чмокнул её в висок. — Ну, а если будет похож на тебя — нам точно скучно не будет. Она хихикнула и чуть отстранилась, погладив живот через тонкую ткань платья. — Милый, а когда Томми и Мария должны подойти? — Томми говорил — к шести. Завал на работе… — Джоэл поморщился. — Опять где-то кабель коротнул, а без него там хоть светильники маслом заправляй. Ты же знаешь: если что в городе искрит — он там. — Герой городской электросети, — шутливо протянула Элли. — Думаешь, у него уже есть табличка на скамейке перед ратушей? — Не исключено, — ухмыльнулся Джоэл, — и обязательно с надписью: «Томми Миллер: не дал городу погрузиться во тьму в 1965 году». Они засмеялись вместе, и Элли махнула рукой в сторону кухни. — Пойдём, мне ещё салат надо дорезать, а то с этой индейкой совсем вылетело из головы. Джоэл последовал за ней, лениво потянувшись по пути и скинув галстук на спинку стула. Присел у холодильника, открыл дверцу, и, пока Элли доставала из шкафчика доску и нож, вытащил бутылку лимонада, щёлкнул крышкой и сделал глоток. — Кстати, — начала она, аккуратно разрезая хрустящий салат-латук, — Мария недавно рассказывала, что у одной девочки на уроке зуб выпал. Прямо на арифметике! — Ого. — И он, только представь, упал на парту и покатился… а потом скатился на пол, и мальчик из второго ряда его поднял и сказал: «Чур моё!» — Элли едва сдерживала смех, мелькая ножом по огурцу. — Дети смеялись весь урок. Мария их тогда едва успокоила. — Да уж, — Джоэл улыбнулся, поставив бутылку на стол. — У неё терпение железное. Я бы давно всех полы драить после уроков заставил. — Зато ты гоняешь грабителей, — поддразнила она. — А она — таблицу умножения. Они переглянулись — и в этом взгляде было всё: дом, вечер, жар птицы в духовке и тихое счастье, которое ничто не могло у них отнять.

В этот момент по радио заиграла мягкая, нежная мелодия. Их особенная песня. Та самая, под которую они танцевали свой первый танец. Та, что играла в старом зале с подвесным шаром и гирляндами лампочек, та, под которую Элли впервые заплакала от счастья, уткнувшись ему в плечо. Джоэл поднял голову к радиоприёмнику, чуть прищурился. Потом посмотрел на неё — и в глазах у него появилось выражение, от которого у Элли вся душа разом растаяла. Как всегда. — Only you... — протянул он тихо, глядя прямо на неё. Сделал шаг вперёд. — Can make all this world seem right... — ещё один шаг. Элли засмеялась сквозь слёзы, быстро вытерев ладонью уголок глаза. Аккуратно отложила нож на край доски, повернулась к нему. Он уже был рядом. Его рука мягко обвила её ладонь, вторая — легла на талию. — Only you... can make the darkness bright... — он бережно прижал её к себе, будто боялся сломать. Танец их был неспешен, почти неуловим: просто раскачивание в ритм, чуть ближе, чуть дальше, — и весь мир растворился в этом приглушённом голосе с радиоволны и в бликах золотого света, падающего с окна. Элли смотрела ему в глаза — в их глубине была вся вселенная. Вся его любовь. И отражение её собственной. Она вглядывалась в его лицо — гладкое, чистое, без единого шрама. Лишь лёгкие морщинки у глаз и у уголков губ — те, что появляются от смеха. От лет, наполненных солнечными днями, вечерними разговорами и её смехом, звучащим в этом доме. Его чёрные волосы отливали мягким блеском, ловя солнце, — густые, без единого намёка на седину. Он наклонился чуть ближе, и её дыхание сбилось. Он не торопился. Просто был рядом. Просто держал её, как свою главную драгоценность. — And fill my heart with love for only you… — прошептал он, губами почти касаясь её уха. Она закрыла глаза и положила голову ему на грудь. — Ты — всё, Джоэл, — тихо сказала она. — Всё, чего я когда-либо желала.

***

Элли стояла у зеркала в ванной, придирчиво рассматривая себя. Наклонилась ближе, поправляя широкую ленту, державшую причёску, слегка подтянула бант. Кончики волос — завитые наружу, аккуратно подогнутые вверх — слегка потеряли форму, и Элли с ловкостью подкрутила их, сбрызнув лаком. Прядь у виска не слушалась, и она, прищурившись, пригладила её щёточкой, заранее оставленной в фарфоровом стакане. Всё должно быть идеально. Из спальни доносилось, как Джоэл напевает себе под нос, переодеваясь в удобную, но опрятную домашнюю одежду. Он снял форму, аккуратно повесил её на плечики и надел свежую рубашку цвета слоновой кости — мягкую, лёгкую, с чуть закатанными рукавами. Брюки — серые, со стрелками, но не официальные; те, что он обычно надевал по вечерам. На ноги — мягкие кожаные лоферы, которые Элли называла «слишком серьёзными для дома», а он каждый раз возражал: «Мужик должен выглядеть как мужик». Пробормотав что-то про галстук, он подошёл к зеркалу, поправил рукой чёрные волосы, чуть приглаженные бриолином, и усмехнулся себе в отражение: — Ну вот, теперь я не похож на копа, сбежавшего со службы. Раздался звонок в дверь — короткий, вежливый, как и всё в этом доме. Джоэл бросил взгляд на часы на запястье — те самые, с поцарапанным корпусом и крепким кожаным ремешком, что он носил каждый день на службу. Механика тихо тикала, сверяясь с порядком в его жизни. — Пришли на десять минут раньше, — пробормотал он, сдержанно улыбаясь. Он направился в прихожую, подтягивая манжету, и на секунду обернулся, чтобы глянуть в сторону ванной комнаты: — Эл, они здесь! Он не услышал, как она тихо ответила из-за двери: — Пусть подождут, у меня лента сбилась!

***

Кухня наполнялась тёплым светом настенных ламп, отражавшимся в блестящей поверхности старинного деревянного стола. На нём стояли бокалы с виски со льдом — у мужчин была традиция после ужина — и блюдо с остатками индейки, уже почти пустое; лишь несколько сочных кусочков напоминали о праздничном обеде. Все выглядели довольными, сытыми и расслабленными. Мария, слегка наклонившись вперёд, сделала ещё один комплимент: — Элли, эта индейка просто превосходна. Ты настоящая мастерица! Элли смутилась, слегка опустив взгляд и улыбнувшись в ответ: — Спасибо. Это всё рецепт из нашей семейной поваренной книги. В этот момент Томми и Джоэл увлеклись разговором о ближайшем выходном: — Думаю, в субботу стоит выйти на яхте, — сказал Джоэл, потягивая виски. — Томми, ты со мной? — Хорошая идея, — улыбнулся Томми. — У тебя там, кажется, слегка подклинивает рулевая система, да? И мотор бы проверить заодно. А то совсем свою красавицу запустил — скоро ржаветь начнёт. Он повернулся к Элли: — Я про яхту, конечно. Ты у нас, как всегда, сияешь. Элли рассмеялась, а Мария, улыбнувшись, покачала головой: — Вы, мужчины, только о работе да о технике думаете. Элли, расскажи лучше — уже выбрали цвет для детской? — Да, решили, — кивнула Элли, взяв со стола бокал с водой. — «Лунный индиго». Она сдержанно улыбнулась, будто речь шла о чём-то куда более серьёзном, чем краска для стен. — Пыльно-синий. Сейчас это модный оттенок, между прочим. — Пыльно-синий, — с ухмылкой повторил Томми. — Ну вы даёте. — Поддержим престиж района, — невозмутимо бросил Джоэл, делая глоток виски. — А ещё, — добавила Элли, уже чуть более оживлённо, — я начала наброски для росписи стены. — Там будут ракеты, звёзды, планеты. Всё такое, знаешь... Она сделала широкое движение рукой. — Открытый космос. Мечты. Свобода. — Будущий астронавт, — хмыкнул Джоэл, глядя на неё с лёгкой улыбкой. — Ну, кто-то же должен будет первым ступить на Марс, — пожала плечами Элли. — Только сначала пусть научится хотя бы держать ложку, — фыркнул Томми. Все рассмеялись. Повисла уютная, тёплая тишина — мягкая, как вечерний свет, скользящий сквозь занавески. — А если всё-таки девочка? — спросила Мария, поправляя салфетку у тарелки. Элли взглянула на неё, чуть склонив голову и почти машинально положила ладонь на живот. — Нет… мы уверены. У нас будет мальчик. Она улыбнулась — спокойно, почти торжественно. — По всем признакам. Да и с характером он уже — спать не даёт, как только я ложусь. Брыкается, будто у него там марафон. — Или танцевальный конкурс, — вставил Джоэл, и в его глазах вспыхнул мягкий огонёк. — А имя уже выбрали? — уточнила Мария, опершись подбородком на руку. Элли кивнула. — Райли. Она ненадолго замолчала, будто снова примеряла имя на вкус. — Услышала где-то — в передаче или, может, в книге. А может, просто… всегда его знала. Она перевела взгляд на Джоэла. — Райли Джоэл Миллер. Вот так. Томми усмехнулся и поднял стакан: — Ну тогда… за Райли Джоэла Миллера. — За Райли, — хором подхватили остальные, и бокалы с лёгким звоном встретились над столом, отражая тёплое сияние лампы.

***

Когда за ними закрылась дверь, в доме воцарилась тихая, наполненная вечерним уютом тишина. Та самая, что приходит после смеха, разговоров и сытых гостей. Элли мыла посуду, напевая себе под нос, а Джоэл убирал остатки ужина в холодильник, автоматически заворачивая блюдо в фольгу. В воздухе ещё витал аромат индейки и свежих яблок. На подоконнике мерцала свеча, рядом стояла стопка любимой посуды — с мелкими трещинками по краям, но всё ещё крепкой. Всё происходило неторопливо, с той особенной синхронностью, что приходит с годами: без слов, без спешки — лишь шелест воды, лёгкий звон тарелок и тёплый свет над раковиной, растекающийся по кухне. На часах было почти одиннадцать, когда они наконец выключили свет и поднялись наверх. Наверху было тихо. Дом спал — в коридоре горел ночник, и стены отбрасывали мягкие, акварельные тени. Элли вышла из ванной, прикрыв за собой дверь. На ней была просторная, нежно-персиковая ночная сорочка с рюшами по подолу. Материя легко колыхалась при каждом шаге, скользя по коже прохладным шёлком. Джоэл уже лежал, полусидя, в очках, с раскрытой книгой на коленях. Он поднял взгляд и едва заметно улыбнулся — взглядом, в котором было всё: усталость и нежность, и привычная радость от того, что она рядом. Элли села на край кровати, тяжело, с коротким выдохом. Матрас, мягкий почти до безобразия, чуть пружинил под её весом. Простыни хрустели чистотой. На пододеяльнике — тонкий растительный узор, будто выцветший от солнца. Всё вокруг дышало покоем, принадлежностью, домом. Она сняла заколку — волосы мягко рассыпались по плечам. — Засыпаешь на ходу? — спросил Джоэл, откладывая книгу и снимая очки. Голос у него был тихий, почти шепчущий. — Почти, — зевнула Элли, садясь ближе, а потом медленно легла на спину. Подушка пружинила под головой, простыня приятно холодила кожу. — Завтра поедешь в город? — спросил он, укладываясь рядом. — Ага… Собираемся с Диной в швейный — забрать ткань для пелёнок. — Не перегружай себя, — пробормотал Джоэл, наклонившись. Его губы коснулись её живота — тёплым, ленивым поцелуем. — Это я тебе должна говорить, — улыбнулась Элли, глядя в потолок. Он поцеловал её снова — на этот раз в губы, мягко, не спеша, без страха, что их вечность может прерваться. Элли потянулась к тумбочке и щёлкнула выключателем. Комната погрузилась в темноту — густую, плотную, безопасную. Она перевернулась на бок и прижалась к длинной подушке, лежащей вдоль кровати — уложила живот на неё, обняла крепко, как тёплую, мягкую преграду от всего мира. Тишина окутала её со всех сторон, и казалось, что весь мир сократился до дыхания рядом, до лёгкого шороха простыней. Наконец она была готова провалиться в сон. Но что-то кольнуло в бок. Не больно — но настойчиво, острым углом чего-то твёрдого. Элли пошевелилась, нахмурившись сквозь сон, попыталась устроиться удобнее, но чувство не исчезло. Напротив — стало острее. Машинально сунула руку под себя, нащупывая источник неудобства — и вдруг замерла: пальцы наткнулись на прохладный металл. Скользнув кончиками, она зацепила предмет и неуверенно вытащила его из-под одеяла. Полумрак в комнате был жидким, серебристым — из окна пробивался слабый лунный свет, едва очерчивая формы. Этого оказалось достаточно. Складной нож. Он лежал в её руке — нелепо, чуждо, холодно, словно занозившийся осколок кошмара. Не её. Ни по весу, ни по форме, ни по самой мысли о том, что он здесь. Что-то дрогнуло внутри — и страх, словно хищный зверь, вынырнул из темноты. Подкрался к сердцу, скользнул вдоль позвоночника и впился ледяными клыками. Он не кричал. Он молча разрывал изнутри. — Джоэл? — выдохнула она едва слышно. Ответа не было. Тишина заполнила комнату — абсолютная, непроницаемая. Не та, что рождается в покое, а та, что остаётся после смерти. Тишина, в которой замирает даже время. Ни дыхания рядом. Ни скрипа половиц. Ни шороха за окном. Будто мир внезапно вымер. Или будто её в нём больше не было. Холод вполз под кожу. И вместе с ним — невыносимое, переполняющее чувство утраты. Пронзительное, как крик в пустом соборе. Будто у неё вырвали нечто драгоценное, выкорчевали с корнями и оставили зияющую, кровоточащую бездну. Она резко прижала ладонь к животу. Плоско. Тихо. Пусто. Он исчез. Сердце вздрогнуло, пропустив удар — и тут же сорвалось в бешеный, рваный ритм. Внутри будто обрушился потолок, и она осталась под завалом — без воздуха, без опоры. Грудную клетку сдавило капканом. Дыхание обломилось уже на первом вдохе. Она раскрыла рот, пытаясь втянуть хоть каплю воздуха, закричать, позвать — но тщетно. Ни звука. Вырвался лишь хрип, сдавленный и жалкий. Она судорожно открывала рот, как выброшенная на берег рыба, ловя обрывки мыслей: Она умирает. Здесь, в темноте. Одна. Мир окончательно потух. … И в ту же секунду — резкий вдох, словно сквозь водную пелену. Воздух, настоящий, тяжёлый, сырой, хлынул в лёгкие. Она задышала жадно, шумно, носом втягивая всё вокруг — влажный запах ткани, земли… и свежий, сладковатый аромат яблок. Рука всё ещё сжимала живот, не в силах отпустить. Она лежала, широко раскрытыми глазами уставившись в потолок — неровный, сероватый, знакомый. Медленно, с заметной неохотой, Элли убрала руку с живота. Дыхание хоть и было частым, но уже начинало выравниваться. Она нащупала под собой твёрдый, притуплённый угол и вытащила, уже зная, что это. Складной нож. Её нож. Видимо, выскользнул из кармана и вдавился в бок, пока она спала. Она убрала его на место и протянула руку в сторону — пусто. Джоэла не было. На миг под рёбрами кольнула тревога. Элли села медленно, словно проверяя, действительно ли проснулась. Комната — нет, палатка — едва различимая в полумраке. Зашуршали ткани. Всё было… по-настоящему. Она потерла глаза, отгоняя остатки сна, затем резким движением выбралась из спального мешка и вышла наружу. Предрассветный сумрак встретил её прохладой и туманом. Воздух был сырой, чуть сладковатый — с запахом мокрой листвы и перегноя. Лес застыл в лёгкой, сонной дымке. Она остановилась, втянула воздух, пытаясь принять реальность. Чуть поодаль, на поваленном бревне, сидел Джоэл. Он держал в одной руке яблоко, во второй — нож. Элли вспомнила: вчера они наткнулись на дикую яблоню — низкую, раскидистую, полную тяжёлых, налитых плодов. Не удержались — насобирали полный рюкзак. Сейчас фрукт в его руке выглядел слишком ярким, неподходящим этому миру. Джоэл аккуратно отрезал дольку и протянул ей: — Будешь? — Нет… Что-то… не хочется, — выдавила она. Затем подошла ближе, села рядом. Руки легли на колени, чуть подрагивая — то ли от утреннего холода, то ли от чего-то другого. Она зажмурилась, прикрыла лицо ладонями, стараясь вернуться к себе. Слегка качнула головой и хрипло выдохнула: — Мне приснился охренеть какой странный сон. Провела рукой по лицу, с кривой улыбкой повернулась к нему: — Мы жили… в каком-то грёбаном пряничном домике. Всё было такое приторное — аж тошнило. И я ходила в розовом платье-колокольчике. С причёской, как у актрисы из «Я мечтаю о Джинни». А на голове у меня был бант. Она хмыкнула: — Можешь себе представить? Блядский бант. Джоэл усмехнулся, обнял её за плечи, притянул ближе: — Нет, не могу. — А ты вообще нацепил бежевую рубашку и брюки со стрелками. Пижон. — А что потом? — фыркнул он. — Пошёл играть в теннис со своими пижонскими друзьями? Элли рассмеялась: — Почти. Потом мы устроили званый ужин, и вы с Томми обсуждали, как в субботу выйдете в море на яхте… Уминая фаршированную яблоками индейку. Он покачал головой, всё ещё усмехаясь: — Звучит как страшный сон. Хорошо, что это он и был. — Угу. Точно... — отозвалась она уже тише. Они ещё немного посидели в молчании, наблюдая, как первые лучи солнца прорезают утренний туман, растекаясь по влажным стволам сосен. Лес дышал прохладой — сырой и терпкой, с привкусом осени, уже пробравшейся под кожу. Элли не рассказала всего. Просто не смогла. О вещах, которые пронзают слишком глубоко. О тех, что отдаются в теле щемящей пустотой. О том, чего сама боялась касаться даже мыслью. О том, что у неё было — только в этом сне. И чего никогда не будет наяву.