Глава 4. Смирись с тем, что уже произошло.

Кого позвать мне? С кем мне поделиться

Той грустной радостью, что я остался жив?

Сергей Есенин

      Белая ширма резко отъехала в сторону, и передо мной появилась Помфри. Невысокий рост, седые волосы, стянутые в аккуратный пучок, и внимательные, суховатые глаза. Я протёрла пальцами веки, часто заморгала — картинка не расплылась. Женщина не исчезла, и я, ошарашенно приоткрыв рот, уставилась на неё. Значит… это… не галлюцинация. — Милая, как ты себя чувствуешь? Отдохнула? — мягко спросила она и достала из кармана фартука маленькую склянку. — Что-то болит? Беспокоит? Выпей это — станет легче.       Я поймала себя на том, что слежу за каждым её движением, и застыла, уставившись на морщинистую ладонь с незнакомым мне содержимым. Глаза сами дёрнулись, губы изогнулись в нервной ухмылке; горло перехватило так, что вдох застрял на полпути. Я судорожно сглотнула — без толку. Сознание упрямо отказывалось признавать происходящее реальностью.       Помфри, будто уловив моё напряжение, присела на край кровати и положила ладонь на мою дрожащую руку. Я дёрнулась и невольно отпрянула: касание оказалось слишком реальным и на мгновение обожгло кожу. Пальцы на руке мелко задрожали, дыхание сбилось, а сердце ударило слишком быстро. Я шумно втянула воздух носом, чувствуя, как от неё повеяло лавандой с лёгкой древесной нотой. — Ну же, милая, выпей! — она наклонилась и заглянула мне в глаза. Склянка тихо звякнула в её пальцах. — Не волнуйся, зелье совершенно не горькое и обязательно придаст тебе сил.       Я открыла рот, чтобы отказать, но язык будто прилип к нёбу. Помфри едва заметно улыбнулась, уверенно вложила бутылочку в мои пальцы и встала. — Пей. И лучше всё сразу, дорогуша.       Я медленно подняла склянку дрожащими руками на уровень глаз. Прозрачная жидкость с усыпанными в ней крошечными листочками чуть покачивалась, напоминая ту самую бурду из листьев и мусора в детстве. Я сглотнула и недоверчиво взглянула на целительницу. Та серьёзно кивнула в ответ. Кажется, выбора у меня опять нет. Хуже уже не станет, надеюсь?..       Пальцы сжали стекло, губы неуверенно коснулись горлышка, запах корицы вырвался вперед. Я сделала небольшой глоток и потом ещё один: терпко, пряно, с едва уловимой сладостью. Поморщившись и опустив пустую склянку, на секунду прислушалась к себе и ощутила, как тело будто собирается в целое: суставы подгоняются друг к другу, мышцы откликаются, сердце попадает в ритм. Место в грудной клетке, где стоял жгучий дискомфорт, на миг опустело. Но не заполнилось. — Так-то лучше, — удовлетворённо кивнула Помфри и, не теряя темпа, достала блокнот, черкая в нем пером. — Если закружится голова — скажешь. Но не должно. — Уже легче, — я прочистила горло, и только тогда поняла, что голос зазвучал до боли родным. — Точно ничего не беспокоит? — она прищурилась. — Нет, — я поджала нижнюю губу и отвела взгляд. — Точно.       Если не считать того, что я умерла в собственной луже крови, очнулась в плесневелом туалете в чёртовом выдуманном мире, да ещё и в чужом теле, — то у меня всё в порядке. Да, блять, всё просто замечательно! Спасибо! — Хорошо, замечательно, — она убрала блокнот и, почти не глядя, достала из кармана фартука палочку. — А сейчас… встань, милочка.       Я нахмурилась. Рвано откинув одеяло, медленно сдвинулась на край, спустив ноги на каменный пол. Он был прохладным, и это ощущение тоже оказалось слишком настоящим. Я вздрогнула, уперлась руками в матрац и встала, на миг пошатываясь и хватаясь за ближайшую тумбочку рукой. Спустя секунду в ногах появилась упругая уверенность, которую за последнее время мне чувствовать не удавалось.       Помфри шепнула что-то на вдохе, взмахнула палочкой — по коже пробежало покалывание, как электрический заряд, который распространился по всем клеткам и тут же исчез. Я нервно хмыкнула и неуверенно переступила с ноги на ногу, разминая затекшие мышцы. — Прекрасно, — подытожила она. — Всё работает как должно! Переоденься, вот твои чистые вещи.       Помфри положила на край кровати аккуратно сложенную форму и, задернув ширму, скрылась: — Как будешь готова, обязательно подойди ко мне! Жду!       Чё? Я осталась на мгновение неподвижной, потом перевела взгляд на форму — и скривилась. Чёрная мантия с вышитым львом, белоснежная рубашка, серый джемпер, юбка, гольфы, ало-золотой галстук. Я опустилась на матрац с глухим выдохом, прикоснулась к ткани дрожащими кончиками пальцев — и тут же изо всех сил сжала выглаженные вещи.       Одежда, принадлежащая Эстель Граймс. Отвращение облепило каждый сантиметр тела, и я рассмеялась беззвучно, почти обреченно, осознавая, что сейчас надену вещи покойницы. Это же, вроде как, плохая примета, нет?       Однако вариант ходить голой или в больничной ночнушке казался ещё абсурднее. Я задирала подбородок, старалась не смотреть вниз и не касаться чужой кожи. Пуговицы на рубашке нашлись сами собой; пальцы знали, как завязывать узел на галстуке. Память тела подсказывала, как и куда тянется ткань, и я одновременно отталкивала эту помощь и принимала: она экономит мои силы. Особенно психологические.       Через пару минут я шумно выдохнула, собралась с мыслями и отдёрнула ширму. Снаружи лишь пустые койки, белёсый солнечный свет из окон и тишина. Медленно обернулась, осматривая постель, и зацепилась взглядом за дневник на тумбочке. Я презрительно цокнула; каблуки застучали по плитке.       Подняла злосчастный блокнот и повертела в руках. И что мне с этим делать? Почитать ради разнообразия и забавы? Сдержанно выдохнув, я вдавила пальцы в обложку, оставляя отметины. — Я готова, — подходя к письменному столу целительницы, прокашлялась.       Она подняла на меня взгляд и кивнула на стул, не отрываясь от пометок на пожелтевшей бумаге. Я прикусила внутреннюю часть щеки, нехотя опустилась и уставилась на её рабочее место. Массивный стол из тёмного дерева с резьбой местами был потёрт, лак казалось уже давно поблёк. Я провела по нему пальцем — сухая, неровная фактура упёрлась в кожу — и рвано отдёрнула руку, растирая подушечки. — Та-ак. Держи рецепт и ещё несколько рекомендаций, — произнесла Помфри, отвлекая меня от мыслей, и пододвинула пергамент к краю стола. С невысокого стеллажа она уверенно взяла матовую склянку с зеленоватым отливом и поставила рядом. — Это обязательно выпьешь после обеда, потом сразу зайдешь ко мне. Ну… кажется, ничего не упустила! — Спасибо, — отрезала я и, поднимаясь со стула, запихнула пергамент и склянку в карман мантии. Бросив короткий, нервный взгляд на женщину, направилась к выходу. — Тогда… до свидания. — Ах, подожди, милая, совсем забыла! Дырявая моя голова, — хихикнула целительница. — Мы предупредили твоих родителей, поэтому обязательно напиши им письмо!       Я остановилась в дверном проёме и обернулась, сжав деревянную ручку до побелевших костяшек. Моих? Они не мои. Нет. Помфри шуточно пригрозила мне пальцем и поднялась из-за стола. — И не забудь хорошо пообедать — тебе надо набраться сил. Особенно после такого отдыха. Поняла? — После какого такого? — слова сорвались сами. — Сколько я была без сознания? — Неделю, милая, — мягко ответила она и махнула ладонью. — Ну, это для таких случаев совершенно нормально. Не волнуйся, ты быстро восстановишься и нагонишь весь пропущенный материал. — Безусловно.       Я натянула отполированную улыбку, которая не задела глаз, и позволила двери медленно закрыться. Неделя. Слово осело в груди тяжёлым камнем. Я здесь уже блядскую неделю.       Коридор встретил прохладой и пустотой. Лишь я и длинная полоса света, в которой пляшет пыль. Дёрганная ухмылка прилипла к губам. Воздух вдруг стал тесным — грудь сдавило так, что стало больно дышать. Пальцы сжались в кулаки сами собой. Я простояла ровно секунду — и сорвалась.       Каблуки бешено застучали по камню; сердце ухнуло вперёд и сбилось с ритма, ладонь прилипла к перилам — тёплым от сотен чужих рук. Повторяющиеся пролёты, разворот, лестница, ещё и ещё. Жёсткая кромка ступеней била по подошвам. Я бежала, срывая дыхание и слушая стук крови в ушах, и молилась: лишь бы на воздух.       Память Эстель Граймс помогла — сама и без спроса. Дубовые двери упёрлись глухой тяжестью. Я вжалась плечом, толкнула, ещё раз — петли застонали, створка подалась, холод ударил в лицо. Воздух обрушился сразу: резкий, сырой, с запахом воды и камня. Я вывалилась на ступени и рванула дальше.       Лёгкие раскалились, ноги заныли; я остановилась на мокрой траве, упершись ладонями в колени. И задыхалась: горло скребло ломким холодом, и лишь на третьем глубоком вдохе грудная клетка распахнулась.       Я выпрямилась, тяжело дыша, прошлась пару дёрганных шагов и обратно. Взгляд цеплял по очереди траву, кромки деревьев, свинцовое небо, дрожащие ладони — и ни за что не задержался. Пальцы вцепились в корни волос — резкая, честная боль вернула толику самообладания. Сдавленный смех сам вышел полувсхлипом. Блять, здесь всё ощущается как по-настоящему!       Я остановилась и полностью развернула корпус. Подняла взгляд — и замок сгрёб меня в единое целое. Плечи обмякли, руки сами опустились, дневник глухо шлёпнулся на мокрую траву. — Блядство.       Башни вырастали со склона; крыши ложились рваными треугольниками тёмного сланца; острые шпили упирались в низкое небо и терялись в облаках. Вороны коротко каркали и чёрными кругами пятнили вокруг. Толстые стены, глубокие окна, широкие карнизы, массивные арки — всё тянулось вверх и казалось бесконечным. Камень мокрый и холодный, почти чёрный поблёскивал на свету. Хогвартс был не просто величественным — он был тяжёлым. Давил своими размерами на виски, прибивал к земле и, казалось, насмехался. — Ёбаный пиздец.       На секунду я показалась себе ничтожеством. Безрадостная ухмылка медленно растеклась на моем лице и застыла. Почему я здесь? Зачем? Как это возможно? Как я здесь оказалась?       Мне на миг захотелось горько рассмеяться, а потом выдрать чужие волосы, вцепиться ногтями в кожу — лишь бы почувствовать боль, надеясь, что она вытащит меня из этого сраного кошмара.       Колокол ударил глухо, разливаясь по замку и возвращая меня в реальность. Я вздрогнула и втянула воздух, когда второй удар дрогнул в ушах. Третий прокатился по ступеням и ушёл куда-то в живот. Вдалеке выбежали дети, подпрыгивая и визгливо передразнивая друг друга. Другие студенты потянулись за ними, толпясь у дверей.       Мокрый ветер обжёг щеки, заморосил дождь. Я сжала губы в тонкую линию и осталась на месте. Звуки стихли, оставляя после себя лишь влажное эхо и вязкие мысли. Я фыркнула и опустила взгляд, не понимая, от чего так скрутило желудок.       Трава прилипла к каблукам, гольфы намокли у щиколоток и неприятно тянули вниз. Рядом валялся дневник; хотелось пнуть его к чертям собачим, но я раздражённо выдохнула, схватила мокрую обложку и брезгливо запихнула её в карман мантии. Оставлять его, судя по всему, неимоверно тупая идея.       Холод прошелся по позвоночнику; я вдохнула полной грудью и направилась к дверям. Дождь усилился, косые капли неприятно били в глаза. Прикрыв их ладонью, я ускорилась, сжимая в кулак дрожь и ощущая, как тяжелая пустота разворачивается под ребрами.       Тепло ударило вместе с гулом голосов. Студенты заполонили коридор; я встала у входа, как вкопанная, рассматривая огромную толпу. Кто-то смеялся слишком громко, кто-то размахивал руками, кто-то молча следовал за другими. Шум накатывал волнами, то ближе, то дальше — и тело само шагнуло вперёд, подставляясь потоку. Казалось, что всё вокруг живое, и это… бесило.       Чья-то туша врезалась сбоку, не извиняясь; меня откинуло в первокурсника. Мы глухо стукнулись, из него вырвался жалобный писк, а из меня сиплый мат. Я успела схватить мальца за мантию, удерживая от падения и ставя на ноги.       Захотелось едко рявкнуть в спину конченному придурку, но я лишь зашипела и продвинулась дальше. Из глубины потянуло густым: запах хлеба, жаркого, наваристого бульона. Я втянула воздух носом и сглотнула, осознавая, что невероятно голодна.       Огромные двери Большого зала были распахнуты настежь. Я скользнула внутрь и тут же растерялась. Под зачарованным потолком дрожали сотни огней; бескрайнее небо висело близко, но было мягким от света. По стенам — гербы: лев шевелил гривой, барсук прижимался к земле, орёл расправлял бронзовые крылья, змея изворотливо серебрилась. Длинные столы факультетов растянулись под ними. На каждом серебро и фарфор, россыпи блюд и горячий пар.       В глазах зарябило от буйства красок. Атмосфера била в висок: студенты разных возрастов, громкий смех и бессмысленные обрывки разговоров. Я осела на самый край скамьи у гриффиндорского стола, всё ещё ошеломлённо оглядывая зал.       То ли от лекарства, то ли от отсутствия пищи, но в животе свело. Я опустила взгляд на пустую тарелку, наложила себе горячую порцию еды и замерла, разглядывая курицу с картошкой и овощами.       Первый кусок дался неуверенно. Перец обжёг рецепторы; я ела торопливо, замечая, как тело благодарно оживает, а голова становится светлее. И чем отчётливее я понимала, что чувствую всё по-настоящему, тем сильнее эта гадко-сладкая мысль сбивала. Почему так? Почему?       Насадив на вилку последний кусочек, я вяло крутанула его в воздухе и отправила в рот. Почти машинально потянулась за зельем из кармана — и вместе с ним вытянула дневник. Несколько секунд тупо смотрела на него, чувствуя, как в груди снова что-то сжимается, а потом раздражённо швырнула рядом на стол. Раз я здесь, значит, таскаться с этим дерьмом придётся неизвестно сколько.       С зельем я расправилась быстро, даже толком не вдумываясь, что пью. Рекомендации оказались наивными до безобразия и вызвали лишь смех. Отдых, полноценные приемы пищи, общение с друзьями. Друзьями? Какими, блять, друзьями?       У этой чертовой Эстель Граймс не было друзей. Были смешки за спиной, шёпот в коридорах, взгляды — липкие, оценивающие. Было одиночество, такое привычное и въевшееся, что оно вылилось в блядский суицид.       Я медленно выдохнула через нос, уставившись в поверхность стола. И, о да, теперь всё это выдуманное дерьмо легло на мои плечи. Сказка!       Пустота под рёбрами не уходила. Я надавила большим пальцем на внутреннюю часть ладони, чувствуя кожу и боль. Всё здесь было слишком ощутимым. Слишком… слишком для выдуманного мира, в котором меня в принципе не должно было существовать. В который я не должна была попадать!       Губы который раз дёрнулись в кривой, безрадостной усмешке. Я подняла взгляд. Смех, крики, стук приборов, чьи-то обрывки фраз. Жизнь вокруг текла своим чередом, не обращая на меня ни малейшего внимания. И это, пожалуй, было к лучшему.       Пальцы сами нашли стакан. В нём плескалось что-то ярко-оранжевое. Я сделала большой глоток на автомате: сладко, липко, с кусочками и терпкостью. Горло сжалось, лицо невольно перекосило. Мерзкую тыкву перемололи в кашу и разлили по графинам. Гадость.       Я поморщилась и брезгливо поставила стакан на стол чуть резче, чем собиралась. Мысли шли вразнобой, цепляясь друг за друга и тут же разваливаясь. Хотелось просто досидеть до конца, дождаться, пока зал опустеет, и исчезнуть вместе с остатками посуды и еды.       Но тело решило иначе. Я почувствовала это не сразу: сначала как лёгкое напряжение между лопатками, потом как зудящее ощущение, будто на меня смотрят. Я подняла взгляд, почти нехотя, позволила глазам скользнуть по залу — лениво и без особой цели.       И почти сразу пожалела об этом.       Круглые очки. Слишком знакомый жест — откидывается назад, смеясь и поправляя темную шевелюру. Рыжая макушка рядом, активная, размашистая, вечно в движении. Девушка напротив — прямая спина, быстрые руки, сосредоточенное лицо, которое оживает, когда она начинает что-то доказывать. А рядом… светящаяся блондинка с выточенными чертами, уложенными локонами и правильной белоснежной улыбкой.       Я прищурилась, неосознанно задержав дыхание. Что-то в ней было неправильным или… очень правильным. Не вызывающим, не ярким, а наоборот слишком цельным. Слишком на своём месте. Как будто весь мир крутился лишь вокруг неё. А она об этом прекрасно знала.       А я, благодаря памяти Граймс, прекрасно знала кто она.       Адель Элизабет Эттвуд.       Меня передернуло. Не от злости, а в очередной раз от блядского осознания. Это было как увидеть рекламный щит в пустом поле: неуместно и слишком нарочно. И от этого чертовски пугающе.       Я резко отвела взгляд и машинально скользнула им дальше, будто это могло стереть из памяти всё увиденное. Сердце сделало лишний удар, и я раздражённо выдохнула через нос. Ну конечно. Блядский мир, в который меня занесло, не мог обойтись без всего этого.       Слизеринский стол. Тёмные мантии, холодные цвета, высокомерные лица. Светлая макушка, резко выделяющаяся среди остальных. Я вытянула шею, сама не заметив этого.       Платиновые волосы, идеальная осанка, ленивый, чуть надменный разворот головы. Банальный до раздражения и простого желания отвернуться.       Драко Люциус Малфой.       В груди ничего не ёкнуло. И Слава Богу. Не было ни восторга, ни трепета, ни проклятой «любви с первого взгляда» как у Граймс. Только усталое и глухое безразличие. Я усмехнулась одними уголками губ и тут же отвела взгляд. Рядом с ним сидели ещё двое — тёмнокожий парень с насмешливым прищуром и кудрявый брюнет, чуть отстранённый. Память Граймс услужливо подсовывала имена, будто мне было до них дело. Ёбаный механизм.       Лица, имена, знакомые не мне жесты — всё это было не ко времени. Не для того состояния, в котором я и так держалась на честном слове. Где-то на краю сознания дёрнулась мысль о доме и родных. Я тут же задавила её, утрамбовывая насущными проблемами. Если позволю ей вырваться… меня просто разнесёт.       Я сглотнула и заставила себя снова вернуться в шумный зал. В эту вычурную, слишком «живую» реальность, где у каждого своё место, своя услужливая роль, ради продвижения этого ёбанного сюжета. И мне хватило одного взгляда, одной мысли, чтобы понять: если я начну участвовать в этой истории, меня затянет внутрь, как в воронку.       А в таких историях это всегда заканчивается одинаково: либо ты становишься функцией для сюжета, либо поводом для чьей-то драмы. Нет уж. Нет! К черту их всех.       Сама эта блядская мысль казалось выворачивала меня на изнанку, то и дело подначивая оставить всю съеденную пищу на столе.       Я теперь здесь. И мне с этим ничего не сделать. Радовало одно: Эстель Вероника Граймс была никем, лишь частью фона. Массовкой на полях чужой истории. Её смерть не сдвинула ни одного события, не поменяла ни одного диалога, не заставила главных героев вдруг свернуть с маршрута. Мир даже не моргнул. А значит, если она осталась жива — местный мир точно так же не изменится.       И это… определенно устраивало. Я не собираюсь быть ни чьей подругой по сценарию, ни горю желанием из кожи вон лезть, чтобы изменить её положение. Я не стану ничего менять. Мне нужно лишь притвориться настоящей Граймс и всё.       И прожить. Тихо, ровно, без ненужного внимания, в последствии может даже в удовольствие. Так, чтобы меня не спрашивали и не трогали. Я никого не трогаю — меня никто не трогает. Легко, верно?       Я выдохнула и позволила плечам опуститься. Решение, принятое хотя бы на ближайшие часы, немного притупило внутренний гул. Не спокойствие — нет, до него было как до луны, — но хотя бы чёткое направление. От которого, как ни странно, становилось чуть… легче.       Шум в зале начал меняться. Студенты вставали, посуда на столах медленно редела, серебро и фарфор исчезали, что вводило меня в легкий ступор. Я машинально посмотрела на пустеющую часть стола и поняла, что оставаться здесь уже незачем.       Я поднялась, поправила мантию и двинулась к выходу, держась ближе к краю потока. Прохладный воздух обжёг лёгкие, и я замедлила шаг, позволяя себе бессмысленную передышку. Уже на втором этаже что-то кольнуло в груди.       Я остановилась и резко посмотрела вниз. Пусто. В кармане лишь скомканный пергамент и пустая склянка. Сердце сделало короткий, злой скачок. — Блять… — выдохнула я, уже зная ответ.       Резко развернувшись почти на месте, я рванула вниз, расталкивая людей локтями. В этот момент мне было плевать, кто и что подумает. Если эту чёртову книжку возьмёт кто-то ещё — о спокойствии можно забыть. Эта влюбленная идиотка явно накалякала там на пожизненный срок!       Я влетела в кого-то на повороте, громко цокнула, и уже через секунду снова оказалась у громадных дверей Большого зала. Протиснувшись между людьми, я добралась до своего места — и почувствовала, как внутри что-то медленно, зло сжимается. Сраного дневника не было. — Заебись, — процедила я, сжимая пальцы в кулак. — Ну и кому руки оторвать, чтобы не трогал чужие вещи?!       Я устало протерла глаза. Если дневник не исчез сам по себе, значит, его кто-то взял. А значит, он объявится. Либо как жирный повод для слухов и насмешек, либо кто-то с невероятно добрым сердцем вручит мне его, лучезарно улыбаясь.       Развернувшись, я вышла из зала, чувствуя, как под рёбрами снова разворачивается липкая тяжесть. Мне стоило пойти в больничное крыло. Просто потому, что дальше делать было нечего.       Дверь отворилась почти бесшумно. Внутри было светло и тихо — слишком, чтобы чувствовать себя спокойно. Посреди зала стояли трое: Помфри, Макгонагалл и Дамблдор. Они говорили вполголоса, образовав что-то вроде замкнутого круга, и на мгновение мне показалось, что я пришла не вовремя. — Добрый день, — скрывая нервозность, произнесла я и прикрыла дверь за собой.       Все трое обернулись почти одновременно. — Ах, Мисс Граймс, — первым отозвался Дамблдор, разворачиваясь ко мне всем корпусом. Улыбка у него была мягкая и выверенная. — Рад видеть вас на ногах. Как вы себя чувствуете? — Лучше, — коротко ответила я, подходя ближе. — Я пришла за зельем.       Макгонагалл кивнула, задержав на мне внимательный взгляд. Помфри же почти сразу двинулась к полкам, привычно беря ситуацию под контроль. — Сейчас, милая! — бросила она через плечо.       Я осталась стоять напротив Дамблдора. Он смотрел спокойно, слишком спокойно. И так, будто видел меня насквозь. И это раздражало сильнее, чем я думала. — Вы были без сознания неделю, — сказала Макгонагалл, подходя ближе; подол её мантии мягко зашелестел о пол. — Уверены, что чувствуете себя в порядке? — Да, — ответила я после короткой паузы. — Просто… небольшая усталость. — Если вас что-то беспокоит, — продолжила она, не повышая голоса, — об этом стоит обязательно сказать нам, Мисс Граймс. — Да… — я встретила её взгляд и на секунду задержалась, прежде чем изогнуть губы в подобии улыбки. — Как только, так сразу.       Макгонагалл ещё мгновение смотрела на меня, но в итоге лишь едва заметно кивнула. — Хорошо, — сказала она ровно. — В таком случае сегодня вы освобождены от занятий. Отдохните и поужинайте. Я жду вас у себя вечером, без пятнадцати восемь. Мы обсудим пропущенный материал. — Конечно, — ответила я автоматически.       Она развернулась и, кивнув Дамблдору и Помфри, направилась к выходу, оставляя после себя ощущение законченного разговора. Двери за ней закрылись почти бесшумно. И всё.       Больше ни слова. Ни намека в сторону той очевидной детали, которую невозможно было не заметить. Детали, которая казалась слоном в посудной лавке. Что делала шестикурсница ночью в туалете — и что именно привело к неделе без сознания. Магия!              Ну, и плевать. Мне только на руку. Сколько бы я ни пыталась, я так и не смогла найти самое важное — момент, когда и как Граймс покончила с собой. Казалось, будто кто-то силой выдрал этот кусок, оставив лишь зияющую пустоту.       Помфри как раз вернулась от полок и поставила на стол три склянки. Стекло тихо звякнуло, возвращая в реальность. — Вот, — сказала она, пододвигая их ко мне. — Полбутылочки утром и вечером. И вот это — после обеда, обязательно! И крепкий здоровый сон, тоже обязательно! — Обязательно, — повторила я, убирая зелья в карман мантии.       Она посмотрела на меня пристально, почти по-матерински, будто хотела добавить что-то ещё, но вместо этого лишь вытащила из кармана маленькую жёлтую обёртку. — А это… просто так, милая, — мягко улыбнулась она. — Иногда помогает. Для настроения!       Я успела кивнуть, прежде чем рядом раздался довольный, почти детский голос. — Ах, лимонная долька! Моя любимая.       Дамблдор подошёл ближе и с живым интересом смотрел на конфету. — Мадам Помфри, — добавил он с лёгкой улыбкой, — боюсь, вы меня балуете куда реже.       Целительница укоризненно качнула головой, но в уголки губ дрогнули. — Вам, Альбус, и так достаточно сладкого, — ответила она сухо.       Он тихо рассмеялся, будто это его искренне позабавило, и только потом перевёл цепкий взгляд на меня. Я с трудом удержалась, чтобы не фыркнуть. — Спасибо, — сказала я уже тише, сжимая обёртку в пальцах. Конфета была тёплой, словно Помфри носила её с собой довольно давно. — Что ж, — снова подал голос Дамблдор,— думаю, вам действительно стоит вернуться в гостиную и отдохнуть, Мисс Граймс. Всего доброго, Мадам Помфри!       Он шагнул к двери и придержал её, ожидая меня. Делать вид, что я этого не заметила, было бессмысленно. — Благодарю, — сказала я и прошла мимо, стараясь не ускорять шаг.       Коридор встретил нас тишиной. Каменные стены глушили любые звуки, и только наши шаги отдавались приглушённым эхом. Я смотрела куда угодно, лишь бы не на него: на движущиеся портреты, потемневшие факелы и трещины в камне. — Вы уверены, что вас действительно ничего не тревожит? — спросил он, как будто между делом.       Я сжала губы в раздражении и позволила себе короткую паузу. — Благодарю за беспокойство, — выдохнула я. — Со мной всё в порядке.       Он медленно кивнул и забавно хмыкнул, продолжая смотреть вперёд. — Забавная формулировка. Обычно её произносят тогда, когда надеются, что расспрашивать не станут.       Я покосилась на него. — Не совсем понимаю, что вы имеете в виду. — Видите ли, Мисс Граймс… бывает, что отсутствие вопросов настораживает больше, чем сами ответы.       Я сдержала вздох. Ох, умоляю! Не делай вид, что тебе интересно. Мы оба знаем, что нам обоим плевать. — А иногда, — продолжил он спокойнее, — человек боится совсем не ответов. А того, к чему они приведут. — Может быть, — сухо ответила я. — Может…       Несколько секунд он молчал. — Скажите, Мисс Граймс, — произнёс Дамблдор, едва заметно хмурясь, — вы когда-нибудь задумывались о последствиях вещей, которые на первый взгляд кажутся совершенно безобидными? — Нет. Знаете, как-то совсем не было времени. — В самом деле? — в его голосе скользнула лёгкая улыбка. — Но, может быть, вам все-таки известно, что именно обычные поступки чаще всего меняют ход событий. Они не выглядят значительными… пока не становятся таковыми.       Я крепче сжала пальцы и отвела взгляд. — Вы это к чему? — Лишь к тому, что перемены редко объявляют о себе заранее, — спокойно ответил он. — И не всегда спрашивают, готовы ли мы к ним. Я вот, например, редко готов.       Я хмыкнула и уставилась в пол. Дамблдор издал слабый смешок и замолчал. И это, пожалуй, было хуже, чем если бы он продолжил говорить.       В полной тишине мы дошли до лестницы. Каменные ступени расстилались передо мной и обещали хоть какое-то укрытие от этого разговора. И этого чертового дня. — Спасибо, что проводили, — я повернулась к нему вполоборота. — Не за что.       Я развернулась уже на ступенях и начала подниматься. — Мисс Граймс, — окликнул он мягче, расплываясь в улыбке, — как думаете, одно действие может привести к изменениям, к которым человек окажется не готов? — Всё ещё нет, — я повела бровью и сжала перила чуть сильнее.       Он кивнул после небольшой паузы и снова погладил бороду. — Любопытно, — тихо произнёс он. — Что ж… надеюсь, ваша уверенность окажется оправданной. Всего доброго, Мисс Граймс.       Я так и осталась стоять на ступеньках, глядя ему в спину, пока он медленно уходил по коридору.       Пальцы непроизвольно разжались на перилах. Хмурясь, я тихо выдохнула через нос, развернулась и начала подниматься. И сжала зубы от закипающего раздражения.       Что за бред несет этот старик? Какое ему, блять, дело?       Я упрямо выпрямила спину и ускорила шаг, будто могла убежать не только от коридора, но и от этого липкого ощущения и необоснованного страха, что он как-то видел меня насквозь. Что он знал больше, чем говорил. Что ему, возможно, вообще было известно слишком многое. Ёбаная загадка.       Я уже потянулась к проходу в общежитие и тут же наткнулась взглядом на Полную Даму.       Она томно вздыхала в своей раме, лениво обмахиваясь веером, показательно страдая от смертельной скуки. Одного взгляда на неё хватило, чтобы у меня внутри что-то жалобно заныло. — Блядство… — вырвалось почти беззвучно.       Я остановилась на последней ступеньке, чувствуя, как усталость наваливается с новой силой. Голова гудела, плечи ныли, а грудь сжимала всё ещё та самая тяжесть — нечто среднее и крайне мерзкое.       Судорожно пытаясь откопать в памяти Граймс пароль от сраной гостиной, я шагнула к портрету. Она тем временем оживилась, заметив меня, и в её глазах вспыхнуло голодное любопытство. — Ах! — защебетала она, всплеснув руками. — Неужели кто-то решил навестить меня в такое время?       Я мысленно застонала. — Милочка, ты даже не представляешь, как я рада компании! Ведьма Виолетт сегодня ужасно занята, представляешь? Бросила меня одну! Одну! — она театрально приложила пухлую ладонь ко лбу. — А ведь я тут развлекаю себя пением, беседами с портретами напротив… но это всё так однообразно! Так… поверхностно!       Поток слов обрушился на меня. Ёбаный бессмысленный бред. Я почувствовала, как дёрнулся глаз. — …и вот, представляешь, — продолжала она без паузы, — она обозвала его Гриндилоу! Ты можешь поверить? Гриндилоу! — она захохотала, вытирая несуществующие слёзы. — Ах, а ведь у меня когда-то был один такой ухажёр… — Полная Дама! — резко перебила я, взмахнув рукой. — Вы меня вообще слышите?       Она удивлённо моргнула и наконец замолчала. — Пропустите меня внутрь, — сказала я настолько ровно, насколько могла. — Я смертельно устала!       Она прищурилась, оценивающе меня оглядела и тут же надула губы — обиженно и капризно, как ребёнок. — Пароль. — Не помню, — выдохнула я сквозь зубы. — Неделю была без сознания в больничном крыле. Пароль наверняка сменили, верно? — Возможно… — протянула она с удовольствием, будто смаковала каждое слово. — Но правила есть правила. Пароль!       Какой к черту пароль? Она же явно видит цвет школьной формы! Я закрыла глаза, сжимая переносицу. Я убью кого-нибудь. Точно убью. Ещё немного — и я снесу этот портрет к чёртовой матери!       Я подняла голову и вымученно выдохнула. Казалось что злость застряла у меня прямо в горле. Зажевала и без того истерзанную губу, чувствуя, как внутри всё натягивается. Пиздец.       Почему ни Дамблдор, ни Макгонагалл не удосужились сказать мне пароль? Это что, не входит в их сраные обязанности? Мне теперь здесь стоять и униженно торговаться с визгливой картиной, пока кто-нибудь не соизволит выйти?       Скрип старых петель прорезал мои мысли.       Я резко опустила взгляд. Портрет медленно приоткрылся, возмущённо поскрипывая, и в проёме показалась испуганная девочка с огромными глазами и слишком большой мантией. Она икнула, завидев меня, и замерла.       Я не дала себе времени подумать и резко шагнула вперёд, проскользнув мимо неё внутрь и зацепив плечом край рамы. — Эй! Вернись немедленно! — возмущённо визгнула картина мне в спину. — А ну стой! Остано-       Дверь захлопнулась, оставляя визг позади. Без энтузиазма я осмотрела помещение и, доплыв до мягкого и так манящего дивана, плюхнулась на пятую точку и измученно выдохнула. Откинула голову на спинку и закрыла глаза, позволяя телу наконец расслабиться.       Однако, как назло, в голове тут же всплыли заумные речи Дамблдора. Я нахмурилась и открыла глаза.       Какие к черту изменения? Никакие. Я буду молиться Богу, чтобы никакие. Я не собираюсь вмешиваться в основную историю — значит, и последствий быть не должно. Зачем я вообще забиваю голову такой бессмыслицей?       Я в тысячный раз устало выпустила воздух и сжала губы в тонкую линию. Вопросы закручивались в голове в тугие узлы, и мое ослабшее сознание от этого сдавало позиции. Веки налились тяжестью, мысли поплыли, и разум медленно провалился в сладкую дрёму. — Эй! Про-       Голова была тяжёлой, будто набитой ватой, и я с трудом слышала отрывки фраз. — Привет, Эстель! Эй?       Я резко дернулась от чужого голоса, открыла глаза и подняла голову со спинки. Проморгавшись, увидела напротив — на диване — двух девушек. — Эстель? — сказала одна. — Ты заснула прямо на диване. Все нормально? — Ага, — я прочистила горло, вяло понимая о чем меня спрашивают, и сфокусировала зрение, разглядывая собеседниц.       Вспоминать не пришлось: блондинка и шатенка. Принцесса и отличница. Героиня и её поддержка. Эттвуд и Грейнджер. Да ещё и так близко. Вот это «успех», который меня вообще не радовал.       Повисла пауза. Я чуть наклонила голову вбок, сдержала саркастическую усмешку и посмотрела прямо в глаза местной звёздочке Гриффиндора. И чего тебе надо, блондиночка? Дружить не собираюсь.       Она улыбнулась краешками губ, но в глазах мелькнуло удивление, а на переносице на секунду появилась мелкая морщинка. Эттвуд отвела взгляд, с лёгким недоумением посмотрела на Гермиону — и продолжила: — Эм… Тебе уже лучше! Это замечательно, — она опустила ладони на подол школьной юбки и медленно разгладила складки, снова глядя на меня.       Ей неловко, что ли? Грейнджер закивала и натянуто улыбнулась, будто пытаясь поймать мой взгляд. — Знаешь… мы тут кое-что нашли, — Гермиона поёрзала на месте и, метнув настороженный взгляд на Адель, сглотнула. — Мы думаем, это принадлежит тебе.       Блондинка кивнула, схватила школьную сумку, лежавшую рядом, и, засунув руку внутрь, выудила дневник в чёрной кожаной обложке. Ха. — Ты оставила его на столе во время обеда, — гриффиндорка протянула мне пресловутую книжку и лучезарно улыбнулась. — Возвращаем в целости и сохранности. И поверь — мы его не читали! Честно-честно!       Они обе одновременно отрицательно покачали головой и замолчали. Так и знала. Чёртов дневник сам меня нашёл. И кто же его принес? Конечно, чистая душой героиня, которая спасёт любую «бедняжку», по её мнению обделённую судьбой. И неважно, что именно эта бедняжка думает о ней.       Я на секунду опустила голову и растянула губы в улыбке, пропитанной иронией. Чем я занимаюсь, Господи. — Спасибо, — произнесла я, хоть толком и не просила их о помощи, и аккуратно взяла дневник. Повертев его в руке, подняла взгляд на Адель. — Я искренне благодарна вам!       Я рвано натянула радостную улыбку и счастливо сощурила глаза, наблюдая за её реакцией. Это ты хотела услышать? — Ну и отлично! — Адель снова переглянулась с Гермионой и поспешно встала. Подруга тут же поднялась следом. — Тогда до встречи, Эстель! Отдыхай!       Я кивнула, поджала губы и проследила за ними взглядом. Они обошли потрёпанную временем и первокурсниками бархатную мебель и, помахав мне, поспешно направились к выходу. — Стойте! — вспомнив важную деталь, я чуть развернулась, опёрлась рукой о спинку дивана и окликнула их. Девушки остановились и вопросительно уставились на меня. — Какой у нас пароль?       Гермиона переглянулась с Адель и на секунду замялась. Потом насмешливо улыбнулась — будто заранее знала, что сейчас будет — и посмотрела на Эттвуд. Та горделиво вздёрнула нос, поставила руки на бока и, расплывшись в улыбке до ушей, торжественно произнесла: — Fortuna major!