Глава III

– Какая муха тебя укусила? – воскликнула Лигия, когда они с Виницием оказались в саду. – Что это ты придумал?   Виниций прошёл немного вперёд, к увитой плющом беседке. – Тебе всё это не надоело? – спросил он, остановившись.   Лигия внимательно смотрела ему в глаза – будто не веря, что он говорит серьёзно. Так смотрят на умалишённых. – Ты что, не хочешь отправиться со мной? – спросил Виниций. – Куда? – Не знаю. Но наверняка есть место, где про нас все забудут.   Лигия молчала. – Не пойму, – произнёс Виниций, – тебя-то что здесь держит? Ладно я, ладно бы Петроний или типа того, но ты… – А почему ты удивлён? – спросила Лигия. – Мне нравится нести радость и смысл. – Никакого смысла они уже не видят. – Но они получают удовольствие от хорошего текста. – Они пишут о нас оскорбительные фанфики! – Тогда они смеются, и тем более они счастливы…   Она произнесла это весело и даже беззаботно  – так, будто и впрямь радовалась, помогая дарить эмоции читателю. Виниций ощутил невыразимую нежность, и одновременно с этим ему сделалось горько. Желание сказать правду боролось со страхом обидеть любимую. – Ты так заботишься об их удовольствии, – не выдержал Виниций. – А они тебя не выносят.   Лигия изменилась в лице. Её губы, чуть приоткрытые, теперь сжались. – Твою чистоту они считают наигранной, – продолжал Виниций. – Для них ты расписная картонка, стандартная святоша из нравоучительной повести. Ты постоянно краснеешь, смущаешься, и теперь – после сексуальной революции – в такое уже никто не верит. Они считают тебя скучной, пресной, плоской, слишком благочестивой… Знаешь, они тебя просто не заслуживают.   Лигия глубоко вздохнула. В этот момент Виниций возненавидел себя. – Прости, – сказал он, – я должен был тебе сказать. – Думаешь, я сама не знаю? – печально усмехнулась Лигия и вдруг добавила: – Но у них есть причины меня не любить. Для многих – особенно теперь – я персонаж почти отрицательный.   Виниций ушам своим не поверил: он-то ожидал услышать о радости христианской добродетели, о долге персонажа нести свою правду в разрозненное современное общество; однако Лигия имела в виду совсем другое.    – Им трудно меня понять, – объяснила она. – Далеко не каждая пошла бы на принцип насчёт тебя и твоего крещения. Большинство читателей согласились бы на компромисс Помпонии и Авла… Но, знаешь, я ненавижу компромиссы. Если бы ты не крестился – искал бы себе другую варварскую царевну.   Виниций смотрел на неё ошарашенно. Всё, что сказала Лигия, было правдой – но он не ожидал, что его избранница так запросто эту правду озвучит. – Что ты говоришь? – опомнился Виниций. – У меня в голове не укладывается, как бы я мог полюбить кого-то другого!   Он взял её руки и прижал к своей груди. – Ты поступила правильно, когда настояла на моём крещении, – продолжал Виниций. – Это лучшее, что случилось со мной в жизни. – Тогда всё так, как должно быть, – сказала Лигия. – Нам нужно уйти, чтобы никто не мешал нам радоваться друг другу. – А я как раз хотела поделиться с тобой небольшой радостью… – Какой радостью, carissima? – Недавно я наткнулась на описание «Камо грядеши» в одном интернет-журнале по полонистике. Так вот, в нём было сказано: «Главной героиней романа является девушка Лигия, красивая христианка. Её любит Марк Виниций… » И так далее. Представляешь? Впервые вижу такое описание… впервые за все эти годы.   Она улыбнулась. Виниций умолк, сбитый с толку. – Не думай, что я забыла о благодетели скромности, – добавила Лигия. – Просто, знаешь, приятно. Они начали видеть во мне… субъектность.   Из дома вышла Мириам и позвала на полдневную трапезу. Некоторое время Виниций провёл с христианами, а потом отправился к себе в Карины. У него в тот день ещё оставалось много сюжетных дел: поговорить с Петронием, отпустить рабов, которые служили в его доме более двадцати лет, осчастливить всех прочих рабов, написать письмо Лигии – хоть и завтра её увидит… На мосту Эмилия Виниций увидел оцепление из преторианцев; там же стояла толпа зевак и пялилась, как преторианцы ищут что-то на берегу. Виниций высмотрел командира и направился к нему. – Что тут происходит? – спросил Виниций. – А ты вообще кто? – отозвался преторианец. – Глаза разуй! – сказал Виниций и назвал своё имя.   Преторианец тут же присмирел и молвил почтительным тоном: – Я, благородный трибун, всех патрициев морды знать не обязан. Однако тебе скажу, что из дворца сбежала божественная Бобриция, и её ищут по всему Риму. «Придурки», – подумал Виниций и пошёл своей дорогой. Он пересёк Форум и остановился у поворота на Тускуланскую улицу: именно там вот-вот должны были появиться носилки Петрония. Вокруг кипела римская жизнь: кричали торговцы вином и водой, смешанной с соком смокв; то и дело слышались звуки систра, египетской самбуки и греческих флейт. Рабы с продырявленными ушами спешили по поручениям хозяев; шатались праздные граждане, охочие до сплетен. Какой-то прорицатель предложил Виницию свои услуги. – Ты лучше скажи: куда бы свалить из текста, чтоб никто не трогал? – спросил Виниций.   Прорицатель мгновенно растворился в толпе. Мимо Виниция чеканным шагом прошёлся отряд солдат – в сторону Тибра. «Где же Петроний? – размышлял Виниций. – Наверное, тоже бобра ищет».   Ему надоело ждать, и он направился домой. Злодейская улица была перекрыта – скорее всего, из-за всё той же Бобриции. На Священной дороге тоже виднелось оцепление. Пришлось обходить; оказавшись на Аргилете, Виниций случайно заметил книжную лавку: это была та самая лавка Атракта, про которую говорил ему когда-то Петроний. Виниций в жизни по книжным лавкам не ходил – но теперь вдруг его туда потянуло. «Что, если там я найду ответы?» – думал Виниций. Лавка находилась между таверной с медной утварью и гончарной мастерской; на стенах красовались афиши книг с именами авторов. Часть товара была выставлена прямо на улице, но Виниций знал: внутри, в гостиной для покупателей, есть множество полок со свитками, а где-нибудь на заднем дворике рабы-либрарии переписывают произведения, склеивают страницы и упаковывают в драгоценные футляры. Хозяин лавки – по-видимому, сам Атракт – стоял у входа. Приблизившись, Виниций только собрался к нему обратиться, как Атракт внезапно произнёс: – Тебе, красавчик, не сюда. Кастинг на стриптизёра в «Голые и смешные» во-о-о-н по той стороне.   Виниций вскипел: вселенная опять над ним издевалась. – Ах ты собака! – заорал Виниций. – Я что, по-твоему, похож на стриптизёра из «Голых и смешных»?! – Воу-воу, успокойся, – удивлённо проговорил Атракт. – Извини, если я ошибся. Просто по твоему лицу не скажешь, что ты алфавит осилил… – Ты знаешь, мать твою, кто я?! – взревел Виниций.   Перепуганный, Атракт всмотрелся в лицо молодого трибуна. – А, – проговорил Атракт, наконец, – так это ты вчера пьяный в городской бане насрал… Парень, имей совесть!   Взбешённый, Виниций схватил его за волосы и вскричал: – Я приду сюда с сотней рабов и сожгу твою лавку нахрен!   Он сделал несколько резких движений – а потом швырнул беднягу на свитки, разложенные позади него. Атракт ударился о стену; свитки разлетелись. Прохожие с интересом наблюдали перепалку. Виниций хотел уже идти домой, чтобы вернуться с рабами и выполнить угрозу, как услыхал за спиной умоляющий голос: – Прости меня, господин! Во имя Христа…   В груди у Виниция сжалось. Он обернулся; лавочник тут же бросился на колени и схватился за край его плаща. – Вижу, благородный господин, что свет христианского учения уже озарил твою душу! – с жаром воскликнул Атракт. – В тебе просыпается желание уничтожать античные ценности!   Виниций так и обмер: бешенство сменилось растерянностью. – Прости меня, – повторил Атракт и тут же, подумав, произнёс: – Я знаю, чем загладить вину! Хочешь, подарю тебе новый трактат Елозия Минимуса «Неудобная правда»?   Виниций молчал. Он просто не знал, что сказать. – Сейчас-сейчас, – проговорил Атракт, поднимаясь на ноги. – Принесу тебе самый роскошный футляр! Как тебя зовут, господин?   Виниций назвался. – А, так ты племянник благородного Петрония! – воскликнул Атракт. – Что-то давненько его здесь не было… – Это потому, что ты людям хамишь, – отозвался Виниций. – У меня как раз появился эклог Вергилия, который благородный Петроний так давно ищет, – сказал Атракт, будто и не заметив последнюю фразу собеседника. – А что для тебя, господин? Не нравится «Неудобная правда» – так выберу что-нибудь другое… Есть, например, «Как выжить в армии, если ты заинька», или «Как распознать, что тебя послали».   Виниций больше не злился, а просто стоял в замешательстве. Атракт ждал, угодливо заглядывая ему в глаза. – А есть «Куда свалить из текста»? – внезапно спросил Виниций.   Атракт изменился в лице. – Тебе зачем? – выдал он испуганно. – Просто так, мать твою, – съязвил Виниций. – Друг спрашивает.   Сообразив, что к чему, Атракт скрылся за завесой, отделявшей помещение лавки от улицы. Его долго не было, и Виниций уже начал нетерпеливо метаться туда-сюда, намереваясь пойти следом за продавцом. Когда же Атракт всё-таки появился, в руках у него была книга – не древнеримский свиток, а именно книга в твёрдом тёмно-синем переплёте. – Это всё, что есть, – сказал Атракт, протягивая книгу Виницию.   Тот взял и прочёл название: «Куда идти?» Автором значилась некая пани Алкоголичка. – Это что? – спросил Виниций. – Понятия не имею, – признался Атракт. – Валяется у нас давным-давно. – А мне зачем принёс? – Ну, видишь, написано: «Куда идти?» Ты ж просил… Футляр, правда, не предложу: по форме не подходит. – Засунь себе свой футляр.   С этими словами Виниций спрятал книгу под плащ, повернулся и пошёл вдоль Субуры. Теперь его распирало любопытство: что за странное произведение? Несколько раз Виниция окликали девы, которых в Риме называли «белокурыми»; Виниций не обращал внимания и быстро двигался вперёд. Когда же, наконец, он вышел на Сандальную улицу, то не выдержал, достал книгу и прямо на ходу принялся её изучать. Судя по описанию, это был роман о временах расцвета цивилизации майя. Главный герой – молодой воин из аристократического рода – влюбился в кактус, но тот всё никак не хотел ему отдаться, пока, наконец, герой не сделался последователем Церкви мескалинового пути…   Влюблённость в кактус Виниция немного смутила: что за обидные намёки? Попахивало, конечно, издёвкой. И всё же Виниций решил дать произведению крохотный шанс: а если между строк унизительной пародии всё-таки зашифрован путь в блаженное небытие? Оказавшись дома, Виниций тотчас же направился в библиотеку, уселся за стол и принялся читать. Сперва бедняга даже отнёсся к тексту серьёзно: искал отсылки и тайные знаки… Однако с каждым предложением Виниций всё больше понимал: автор попросту глумится, а название романа предполагает оскорбительный ответ. «Вот же бездари! – думал Виниций, стиснув зубы. – Нормального сюжета не могут написать – так над чужим издеваются…» Он хотел немедленно сжечь книжонку, но потом решил послать её Лигии: пусть знает, какие суки эти фикрайтеры!   Погружённый в мрачные мысли, Виниций не заметил, как в библиотеку проник Хилон. По-видимому, привратник не посмел его остановить, помня прежнее указание господина пускать к нему грека в любое время дня и ночи. Выглядел Хилон потасканно: он сильно исхудал, а плащ висел на нём лохмотьями. – Приветствую тебя, о главный персонаж всея Сенкевича, нобелеприносящий Марк Виниций! – воскликнул Хилон, низко кланяясь. – Да будут к тебе благосклонны читатели и критики! – А, Хилон, – произнёс Виниций, опомнившись. – Тут сцены поменялись местами… Так что я уже знаю, где живёт Лигия, и был у неё в Заречье.   Хилон остановился. – Могу просто дать тебе триста сюжетных розог, – предложил Виниций. – Не триста, а пятьдесят, – поправил Хилон. – И я к тебе по другому делу. – По какому? – Я знаю, что ты ищешь. И знаю, как тебе помочь.   Виниций захлопнул книгу. То, что сказал грек, привело его в изумление. Откуда Хилон мог знать о его, Виниция, планах? Неужели христиане проболтались? Такого, пожалуй, случиться не могло. Тогда, возможно, проболтались Петроний, Нерон и Поппея? Или Хилон подслушивал, когда Виниций говорил с продавцом у книжной лавки? – Ты шпионил за мной? – спросил Виниций. – Нет, – запросто ответил Хилон. – Ты ж простой, как два сестерция, чего за тобой шпионить? Мотивация твоя и ежу понятна, местоположение всегда можно вычислить на раз-два… – Чего ты хочешь? – перебил его Виниций. – Давай сперва поговорим о тебе. Итак, я знаю, что ты, подобно булгаковскому Мастеру, ищешь покоя в забвении вместе с любимой. Так?   Хилон был прав: именно этого Виниций так сильно желал все эти годы постмодерна. Однако выдавать волнение Виниций не спешил: он понимал, что грек его ненавидит. К тому же, несмотря на финальное прозрение и крещение, Хилон всегда был рад подставить ближнего. – Откуда ты узнал? – спросил Виниций. – Говори правду, иначе высеку!   Хилон вздохнул и подкатил глаза. – Нет, ну вот что за люди? – произнёс он обиженно. – От меня по сюжету одна сплошная польза – а мне, как всегда, пытаются отплатить чёрной неблагодарностью! – Слышь, Хилон, прекрати, – сказал Виниций. – Я тебя, как облупленного, знаю, так что не надо комедию ломать. – Ну, подслушал я тебя под кустом в саду Агриппы! – воскликнул Хилон. – Врёшь, не было там никого! – А ты, что ли, под каждым кустом смотрел?   Виниций нахмурился. – Эй, Демас! – крикнул он, делая вид, что зовёт управляющего. – Тише, тише! – взмолился Хилон. – Хорошо, так и быть: я подслушивал не в саду Агриппы, а в туалете «Пана Генрика». Нероныч Тигеллину рассказывал… – Врёшь, не ходят они в «Пана Генрика».   Хилон закусил губу и тихонько взвыл. Виниций поставил руку на подлокотник сидения, положил на неё подбородок и прищурился. – Считаю до трёх, – проговорил он. – Ладно, ладно! – вскричал Хилон. – Я и вправду был тогда в саду Агриппы и слышал всё от тебя самого! – Как это? – удивился Виниций. – Там, кроме меня, были только Петроний, Нерон и Поппея. – Не только, – произнёс Хилон, потупившись.   Наступила пауза. Виниций чувствовал: на этот раз грек не врёт, но всё же чего-то недоговаривает. – Был ещё бобр, – сказал Хилон. – И это, мать его, был я!   Ошарашенный, Виниций потерял дар речи – а потом, вспомнив голого Нерона и всю сцену на полянке, не выдержал и засмеялся. – Ты чего ржёшь, придурок? – воскликнул Хилон. – Я там упарился в этом костюме, да ещё и у Петрония под тогой сидел… – Ты нахрена в бобра вырядился, чучело? – спросил Виниций сквозь смех.   Грек подошёл к столу и оперся о него копчиком, оказавшись от Виниция сбоку. – Влип я по полной, – признался Хилон. – А началось всё с этой проклятой Бобриции, которую какой-то ненормальный приволок на Палатин. Нероныч на ней помешался: она его покусала – но ему, придурку, это понравилось! А Тигеллиныч тоже потерял рассудок из-за Бобриции и решил её похитить, но по дороге её отбили буддисты…   Виниций, который уже немного успокоился, зашёлся приступом нового хохота. – Чего «ха-ха»? – передразнил его Хилон.  – Подожди, – попросил Виниций, держась за скулы, – у меня лицо болит… – Ай, да ну тебя… – Так ты-то при чём? – При том, что Тигеллиныч подрядил меня искать Бобрицию. Я внедрился в общину буддистов и уже сказал Тигеллинычу, что Бобрицию нашёл – как внезапно её у буддистов отбили зооволонтёры…   Виниций понимал: всё, что рассказывал Хилон, было чудовищной, омерзительной пародией на него, на его любовь, на их с Лигией историю… И всё же он не мог остановиться: содрогаясь и закрыв лицо руками, он смеялся – впервые в жизни по-настоящему смеялся над собой. – Нет, ну а мне что делать? – продолжал Хилон. – Бобриция, небось, уехала в Познань, в центр реабилитации диких бобров. Тогда я Тигеллинычу попытался сбагрить капибару… Но, сволочь, не прокатило! Этот урод меня высек и заставил переодеться в бобра, чтобы в саду Агриппы Нерону подсунуть. Настоящую-то Бобрицию он для себя искал! – Хилон, я больше не могу, – признался Виниций, ослабев от смеха. – Хорошо, что они там все пьяные были, и я умудрился удрать, – продолжал Хилон, не заметив реплику Виниция. – А ещё повезло, что у Петрония как раз в тот день сбежал бобр. За него меня в темноте и приняли. – Так ты теперь у Петрония домашний любимец? – Если бы! Конечно, всё выяснилось, когда Петроний привёз меня домой. Бесился он страшно: я его таким ещё не видел. Спасла меня Эвничка – подруга моя. Она девка добрая, хоть и тупая. Но Петроний взял с меня обещание, что я его бобра найду, иначе он меня прибьёт.   Виниций понемногу успокаивался. Болели мимические мышцы; приятная лёгкость распространилась по телу. Он чувствовал себя так, будто в его душе что-то очистилось – но об этом у него не было ещё времени подумать. – Такая вот история, – заключил Хилон. – Ищу бобров для двух влиятельных господ – и мне конец, если не справлюсь! А между тем одного бобра уже, скорее всего, нет в Риме, а второй вообще непонятно где… – А от меня чего хочешь? – спросил Виниций. – Слушай, спрячь меня, – взмолился Хилон.   Он посмотрел на Виниция так жалобно, что тот невольно испытал сочувствие к пройдохе. – Напомни-ка, почему я должен тебя прятать, – проговорил Виниций.   Хилон ответил не сразу. Он медленно отслонился от стола, прошёл на середину библиотеки и уселся на полу, скрестив ноги. – Я тут узнал кое-что, – сказал Хилон. – Если честно, даже не думал, что мне оно так скоро понадобится…   Виниций ждал, хоть в нём уже и загорелось нетерпение. – Ты только не перебивай, – предупредил Хилон. – История длинная. Тебе сперва покажется, что я дичь какую-то несу… – Да говори уже! – не выдержал Виниций. – Ладно, постараюсь покороче. Так вот, сидел я как-то в «Пане Генрике»: не на таррасе, а за стойкой – там, где у них мониторы висят. Сижу, значит, смотрю «Дебилоиды нашей галактики», пиво пью. Вдруг заходит старик: статный такой, военная выправка. С ним заходит ещё один тип – не поверишь! – в мундире начала девятнадцатого века. Я сходу уже понял, что парочка ненормальная – а они прямо ко мне за стойку идут. Дед садится на стул, а парень в мундире становится рядом и стихи начинает читать… Меня это, понятное дело, напрягает: я ж «Дебилоидов» смотрю! Там ещё и выпуск такой интересный: про то, как пара придурков какахи лосей под видом сверхтоплива сбагрить пытались… – Хилон, я тебе сейчас реально триста розог дам. – Не триста, а пятьдесят – и тогда не узнаешь, что было дальше. Так вот, я молчу, уже уходить собираюсь, а дед внезапно ко мне обращается: вы, говорит, извините, это просто мой пан Тадеуш, я его всегда за собой таскаю. Ну, я выпал в осадок, а он мне: давайте я вам пиво куплю – чтобы, так сказать, возместить моральный ущерб… Конечно, я согласился: кто же от бесплатного пива откажется? Мы разговорились. Оказалось, что деда зовут пан Скавиньский, и он фонарщик из рассказа «На маяке», 1881 года. – Старше нас почти на пятнадцать лет. – Ага, его Сенкевич в Штатах прописал. Так вот, мы с ним ещё вискаря наверх накатили. Парень всё декламирует, не останавливается. Я спрашиваю: а что за стихи? Неплохие, кстати. А он мне: это «Пан Тадеуш» Адама Мицкевича… краеугольный камень моей вселенной! Я думаю: ну, дед нажрался, готов, короче. А он мне как начал на жизнь жаловаться: что, мол, по Родине скучает, и никогда ему до неё не добраться, но теперь-то он знает, что делать! Мне, конечно, его пьяный бред был побоку, но я из интереса спросил: и что ж вы делать-то будете? А он на меня посмотрел как-то странно и говорит: пойдём со мной, кое-что покажу… – И ты, придурок, с этим психом пошёл? – А куда мне было деваться? Любопытство-то распирало! Мы взяли такси до пристани, а там у деда небольшая яхточка. Я думаю: и как ты в таком виде за штурвал-то собрался? А оказалось, пан Тадеуш у него за шкипера! Мотор заводит, а сам не умолкает… А дед как будто от этих стихов и тащится…   Рассказ пройдохи-грека начал Виниция утомлять; и всё же Виниций понимал: начиналась самая интересная часть истории. – Поднялись мы, значит, к нему на маяк, – продолжал Хилон. – У меня, ей-богу, чуть спина не отвалилась! В комнатке чисто, аккуратно. Дед подходит к столу, а там книжки в стопку лежат. Вижу, дед вынимает одну книжку из стопки, краем глаза читаю название: «Пан Тадеуш». А уже темно почти. Дед говорит: пойдём, зажжём фонарь. Прямо из комнатки лестница наверх идёт. Мы поднимаемся; вижу, пан Тадеуш внизу остаётся… – Это явно не сам пан Тадеуш, а какой-то клон, – вставил Виниций. – Да речь вообще не о нём, – отмахнулся Хилон. – Так вот, оказываемся мы, значит, у фонаря; дед открывает стекло, кладёт под него книжку, закрывает – и вот тут, если честно, я охренел… Только ты сейчас не подумай, что всё это по пьяни… – Говори, мать твою! – воскликнул Виниций, заходясь от нетерпения. – На месте фонаря что-то вспыхивает, и появляется белое сияние размером с человека. Дед говорит: вот он, портал в сознание Сенкевича! Вот она, изначальная идея – чистый творческий импульс…   Виниций слушал, ошарашенный. Первой мыслью было высечь грека и выгнать вон; однако по опыту Виниций знал: от Хилона была одна сплошная сюжетная польза, и едва ли бы он явился к нему под страхом розог, чтобы просто рассказать небылицу. – Постояли мы так с минуту, – произнёс Хилон, помолчав. – Потом сияние вдруг погасло. Дедуля вытащил книжку из-под стекла, зажёг фонарь и пошёл вниз по лестнице. Я молча иду следом, перевариваю. Потом садимся за стол. Я спрашиваю: ну и что это, блин, было? Я вообще-то чуть не обосрался! И вот тут он мне поведал самое главное…   Виниций был весь внимание; от волнения перехватило дух. – Оказывается, – говорил Хилон, – в каждом произведении есть сакральная локация и сакральный предмет. Если поднести предмет к локации особым образом, то открывается портал в сознание автора – в изначальную идею твоего персонажа… Я, если честно, даже не знаю толком, как это объяснить. Скавиньский плёл про то, что он якобы может вернуться на Родину и соединиться с ней навеки. Потому что в сознании Сенкевича всегда Польша, а Скавиньский вроде как её оторванная часть. – А как это бывает с другими персонажами? – спросил Виниций. – Понятия не имею! И да, макгаффин работает только для одного произведения. Мы с тобой не можем использовать макгаффин Скавиньского, ровно как и он не может использовать наш. – Как ты сказал? Мак… что? – Макгаффин. Так он назвал сакральный предмет. Хотя, конечно, в нарратологии «макгаффином» называют немного другое… – А почему ты сам не хочешь использовать макгаффин? Тебя ж Тигеллиныч достал!   Хилон задумался. – Вот ты так запросто об этом говоришь, – усмехнулся он. – С тобой-то всё понятно! У тебя, небось, идея радости христианской жизни. Сенкевич не мог тебя обделить: он тебя обожал. Обожал молодых вспыльчивых воинов, дворян, защищал идеи всей этой консервативной иерархии, обслуживал интересы своего социального слоя… Конечно, тебя в сознании Сенкевича ждёт мармеладное счастье вместе с твоей божественной! А у меня-то всё не так однозначно…   Он вроде бы говорил что-то ещё, но Виниций уже не слышал: пульс отдавался у него в голове. История, которую рассказал Хилон, звучала, как бред сумасшедшего – но если бы хоть на мгновение допустить, что всё это правда, то какая сладостная возможность перед ним, Виницием, открылась бы! Он искал покоя, но то, о чём говорил Хилон, было даже лучше: не затхлое забвение, не вонючий подвал Мастера и Маргариты – а дивное единение авторской мысли с любимыми персонажами. «Неужели оно? – думал Виниций, блаженно улыбаясь. – Вечное мармеладное счастье в сознании Сенкевича! И больше никаких читателей, никакой неудобной правды, никакого современного мира…» – Надо найти макгаффин и сакральное место! – произнёс Виниций вслух. – Ну, с местом-то всё понятно, – отозвался Хилон.   Виниций удивлённо посмотрел на него. – В смысле – понятно? – спросил он.   Хилон изменился в лице. Пару секунд он смотрел на Виниция, как на идиота. – Я всегда знал, что ты себе о стены мозги отшиб, – проговорил, наконец, Хилон, – но не знал, что так сильно… – Ты охренел, собака? Сейчас розог дам! – У тебя чуть что – всегда «охренел», «собака» и «розог дам». А ты головой подумай: как наше произведение называется?   Виниций задумался – и внезапно до него дошло; Хилон тотчас же это заметил. – Вот-вот, – подтвердил он, – Аппиева дорога! Место, где Петру явился господь. Там потом ещё церковь построили.   Виниций вновь широко улыбнулся: половина рецепта была у него в кармане. – А как насчёт макгаффина? – спросил он. – Нет, ну ты своей головой совсем думать не хочешь, – заметил Хилон. – Всё тебе подай на блюдечке! – Ты уж постарайся! В конце концов, это ты пришёл за помощью. – Мне откуда знать про макгаффин? Ты у нас главный герой, у тебя сцен больше. – А как вообще этот макгаффин должен выглядеть? – Скавиньский говорил про небольшой предмет. Бывает, его видно сразу – а бывает, что он совсем уж незаметный и не очень-то важный с точки зрения сюжета. Иногда без него можно было бы и обойтись – и всё-таки он воплощает собой ключевую идею…   Виниций встал и в задумчивости прошёлся по библиотеке, мучительно размышляя, какой бы предмет в его вселенной мог бы оказаться макгаффином. Хилон тоже, вроде, размышлял, но уже будто бы лениво; теперь он всё чаще смотрел по сторонам и время от времени почёсывался. – Ключевая идея романа – победа христианства над язычеством, – рассуждал Виниций. – Макгаффин явно следует искать у христианских персонажей. – Не обязательно, – возразил Хилон. – Это может быть послание Павла к римлянам? – Нет. Оно в тексте упоминается, но не присутствует. – А что, если это, скажем, венец Нерона? – Маловероятно. – Лезвие, которым вскрылся Петроний? – Сложновато. – Ирисы из дома Плавтиев? – Сентиментально. – Твой вырванный язык? – Очень смешно! – Крест, на котором распяли Петра? – Слишком громоздкий для макгаффина…   Внезапно Виниций вскинул голову и застыл: его, наконец, осенило. Хилон в недоумении хлопал глазами. – Пойдём, – бросил ему Виниций.   Он двинулся прочь из библиотеки; Хилон засеменил следом. Виниций вышел в атрий и приблизился к ларарию; осторожно – как и следует обращаться с чем-то сакральным – он взял оттуда крестик из самшитовых веточек… Тот самый, который Лигия сделала для него своими руками перед тем, как во второй раз покинуть. Торжествующе улыбаясь, Виниций поднял его на ладони и посмотрел на Хилона. – Похоже на правду, – рассудил тот. – Нужно проверить, – сказал Виниций.   Он двинулся к выходу, намереваясь тотчас же привести свой план в действие. Однако Хилон, казалось, не спешил. – Чего встал, как вкопанный? – обернулся к нему Виниций. – Пойдём в Эпилог. Если сработает – прикажу, чтоб тебя прятали и кормили. – Слушай, – замялся Хилон, – мне вот прямо самому интересно сходить с тобой в Эпилог… Но можно у тебя сперва пожрать и помыться? А то мало ли…    В другое время Виниций бы такой наглости не вынес. Однако теперь, находясь от мармеладного счастья в двух шагах, он смягчился – да так, что не только разрешил Хилону подкрепиться и сходить в баню, но и приказал выдать бедолаге новый плащ. Довольный, Хилон удалился в помещение для прислуги; тем временем Виниций решил написать Лигии письмо. Охваченный радостным предвкушением, он вернулся в библиотеку.   «Пишу тебе, любимая, – начал Виниций, – потому что не могу не поделиться радостью – хоть умом и понимаю, что ещё слишком рано. Вполне возможно, что я нашёл способ осуществить то, о чём мы говорили в саду. Не буду раскрывать подробности: пусть это будет небольшой сюрприз для тебя, carissima. Скажу только, что мармеладное счастье, которое даровано нам по сюжету лишь на краткий миг финала, может стать реальностью навеки…»   Виниций сделал паузу – и взгляд его упал на книгу, о которой он уже успел забыть. Виниций усмехнулся: книжонка теперь не вызывала в нём такого раздражения, как прежде.   «Посылаю тебе одно сомнительное произведение, – продолжал Виниций своё письмо. – Я вовсе не желаю оскорбить твой взор созерцанием этой гнусности, о нет! Но я хочу, чтобы ты знала, цветок мой, ради кого ты каждый раз выносишь все эти сюжетные страдания и страдания постмодерна в голове читателей. Обещаю: совсем скоро это закончится. Целую твои руки. Твой раб навечно; твой жених в данной точке сюжета и твой супруг в принципе».