Глава IV

Виниций и Хилон вышли на парковку у «Пана Генрика», пересекли круглую площадь с клумбой посредине и направились к небольшой церкви, что стояла напротив. – Хорошо, что у нас такой удобный Эпилог! – радовался Хилон. – Краткость – сестра таланта!   Приблизившись, они остановились. «HAETIC PETRUS A XSTO PETIIT: DOMINE QUO VADIS», – гласила надпись над входом. Фасад был простенький: портал, окно да две пилястры с лаконичными капителями. Треугольный фронтон крыши повторялся ниже, над дверью. Там же торчала головка ангела – или это был купидон рококо: среди прямых классических линий виднелась характерная раковина. Крышу венчали по два навершия с каждой стороны, между которыми возвышался крест.   Виниций знал, куда прикладывать макгаффин – по крайней мере, думал, что знает. Хилон, конечно, тоже знал; они переглянулись. – Я только беспокоюсь, что это копия, – признался Хилон. – Оригинал-то в Сан-Себастьян-алле-Катакомбе. – Наш мир вообще копия, – отозвался Виниций.   Оба вошли; в храме было пусто. Аскетичность его убранства всегда напоминала Виницию о подвалах Туллианума. С алтаря смотрела Богородица; под нефом были изображены святой Пётр и Христос, в минуту встречи на Аппиевой дороге. Их разделяло окно – и только эта, пожалуй, деталь казалась Виницию какой-то даже прозаической. Камень с отпечатками двух ступней находился под решёткой, прямо в проходе между скамьями. Содрогаясь от волнения, Виниций вынул крестик и начал примериваться: как бы правильно его расположить? – Продольно, параллельно стопам! – подсказал Хилон. – Сам знаю! – отозвался Виниций.   Он встал спиной к правому ряду сидений и присел на корточки; было неудобно. Сначала Виниций просто поднёс крестик поближе к камню – однако ничего не произошло… – Положи его, – посоветовал Хилон.   Виниций последовал совету – и внезапно произошло удивительное: из камня вспыхнуло белое сияние и застыло в воздухе огромным столбом. От неожиданности Виниций вскочил, отпрянул – и ударился о деревянный подлокотник скамьи. – Охренеть, – пробормотал Хилон.   Зажатый между сиянием и скамьями, Виниций не мог двинуться – и только смотрел, как зачарованный, в ослепительно белое пространство перед собой. В какой-то момент он различил знакомые черты: худое лицо, борода, подкрученные усы, прямой нос… Виниций ощутил во всём теле дрожь благоговения. Он тронул сияние пальцами; фаланги растворились – и тут же выстроились заново, будто из деталей конструктора. Ошеломлённый, Виниций отдёрнул руку и посмотрел; она была в порядке. – Ты что творишь? – тихо сказал Хилон без всякого выражения, будто бы где-то далеко.   Голова у Виниция закружилась; он схватился за подлокотник скамьи – и в этот момент сияние исчезло… Только перед глазами от яркого света теперь стояли пятна.   Некоторое время он приходил в себя. Ещё недавно ему казалось, что Хилон, возможно, решил разыграть его или отправить бог весть куда, чтобы избавиться. Теперь же Виниций понимал: всё это было реально, и перед взором его предстал свет изначального разума – чистый творческий импульс, ещё не опосредованный сюжетом, не загрязнённый читательским восприятием… Сначала Виниций просто был в восторге от того, что прикоснулся к сознанию автора. Потом он вновь осмыслил всё, о чём говорил Хилон – и сердце наполнилось радостным волнением: а ведь и вправду его, Виниция, Сенкевич прописал, чтобы в итоге дать мармеладного счастья, сколько влезет! Он, Виниций, типический главный герой Сенкевича – так чего ещё автор мог ему желать? – Попробуем снова, – сказал Виниций.   Он отошёл в проход между скамьями, взял крестик, а затем снова положил его в то же место на плиту. Сияние вспыхнуло; Виниций уже не пялился на него во все глаза, а осторожно смотрел из-под ресниц. В голову ему пришла неожиданная мысль: он вырвал несколько волос у себя с головы и поместил их в столб света. Волосы растворились в радужных переливах – а потом вдруг показались две гирлянды текста, переплетённые, словно цепочка ДНК. Поражённый, Виниций сам не заметил, как вновь принялся смотреть на сияние, не отрывая взгляда. «…только потому, что он твой, – успел разобрать Виниций, – …благоухающие чабрецом горы… Мне всё-таки жаль их, особенно Помпонию… Розог!… Верую… Чуда… клянусь святой твоей головой, обещаю…» Потом буквы вспыхнули – и в этой вспышке Виниций различил отблеск заката на воде их залива перед виллой на Сицилии – того самого залива, где Урс ловил рыбу. – Мармеладное счастье, – вслух сказал Виниций.   И вот сияние погасло. Виниций так и стоял неподвижно; тёмные пятна расходились перед глазами.  Видя, что он остолбенел, Хилон поднял крестик и принялся крутить его в руках, о чём-то размышляя. – Ну что, идём отсюда? – спросил грек, помолчав. – Отдай мне макгаффин, – приказал Виниций.   Хилон изумлённо уставился и протянул ему крестик. Виниций схватил его и хотел уже сунуть под плащ, но опомнился, потому что был в футболке. – Вижу, он вряд ли тебе пригодится, – заметил Хилон. – Зря мы всё это затеяли… – О чём ты? – удивился Виниций. – Наконец-то я нашёл, что искал! Хилон вытаращился на него так, как не таращился на недавнее диво. Несколько секунд он молчал, а потом произнёс: – А тебя не смущает, что ты, скорее всего, снова станешь куском текста? – Почему оно должно меня смущать? – засмеялся Виниций. – В том-то и смысл! Этот портал – чистая идея, концентрированное сознание нашего с тобой творца. Здесь меня точно никто не достанет!   Он ещё раз взглянул на макгаффин и крепче сжал его в руке; Хилон смотрел уже испуганно. – Долбаные психи, – пробормотал он. – И ты, и Скавиньский… Хотя мне же лучше!   Назад они пошли той же дорогой: через площадь, мимо «Пана Генрика». Над террасой горело закатное солнце; народу за столиками было полно. Из ресторана доносился запах свежей выпечки; Хилон всё посматривал в ту сторону, однако молчал. Виниций шёл, чуть отставая, и улыбался, как дурак. – Хилон, ты такой прикольный! – донеслось откуда-то из-за текста. – Ты нам нравишься, Хилон! – Да, Хилон, ты крутой левак! – Хилон, сыграешь лейтенанта Коломбо в моём новом фанфике?   Хилон остановился и помахал кому-то в небе изувеченной правой рукой; потом он приложил два пальца левой руки ко лбу и сделал резкое движение вверх – будто отдал честь. Между тем Виниция это не интересовало: он был поглощён недавним открытием. В него всё ещё не верилось, и Виниций даже как-то боялся до конца осознать: ему казалось, что он вот-вот спугнёт мармеладное счастье, закроет портал божественного авторского замысла. Хотя в глубине души Виниций всегда знал, что нечто подобное обязано было существовать в его вселенной. Внезапно он ощутил себя, как после долгих поисков любимой: блаженство находилось на расстоянии вытянутой руки. Перед глазами вновь возникли радужные переливы – и Виниций на секунду испугался: что, если он ошибается, и они с Лигией сгорят в пламени творческой энергии создателя? Этого бы Виниций себе не простил! Но тут же вспомнились ему золотые буквы, а потом вспышка – и закатный залив… Сердце наполнилось неимоверным ликованием. Хватит сомнений! Довольно он, Виниций, отпахал на литературу; теперь, когда они с Лигией не очень-то и нужны современному читателю, пришла пора уйти на долгожданный покой. – …нет, как чисто человеческая история – это хорошо, – говорила какая-то дама за столом в «Пане Генрике». – Но своё «Мировоззрение» мне в глотку заливать не надо, окей? – Да все так делают! – оправдывался бармен.   Виниций усмехнулся. Сколько раз он посылал читателей, когда те вменяли ему, будто бы после крещения он сделался тряпкой! Теперь, наконец, он сможет послать их особенно смачно – и навсегда.   С парковки «Пана Генрика» они с Хилоном вышли на Священную дорогу. Хилон то и дело оглядывался, словно бы убеждаясь, что Виниций всё ещё здесь. А тем временем Виниций принялся фантазировать. Как же оно выглядит, стандартное мармеладное счастье для главного героя Сенкевича? Есть общая схема, или для каждого своё? Конечно, это большое фамильное имение; любимая жена – покорная и ласковая – прядёт красную шерсть, а не рассуждает о субъектности; рабы поют песни в миндальных садах. Вокруг патриархальная благодать; мир такой, каким он был веками, и каким должен быть всегда. Каждый знает своё место; во главе поместья он, Виниций, справедливый господин, бывший воин, а рабы обожают его и радуются своей участи… Никакого постмодерна, никакого безумия. Никаких читателей с их дебильным мнением. Никакой неудобной правды о христианстве – только авторская.   Так, мечтая, Виниций не заметил, как оказался дома. Переступив порог, он вновь проверил: на месте ли макгаффин? К счастью, крестик всё так же находился у него за поясом. Виниций с Хилоном вошли в атрий; Хилон обернулся и вопросительно уставился. – Ну что, не передумал? – спросил он. – Не бойся, не передумаю! – засмеялся Виниций.   Хилон будто бы и не верил. На Виниция нахлынул невероятный прилив щедрости и добродушия, как это случалось всегда в счастливые минуты. Виниций позвал Демаса и всё объяснил: необходимо было кормить Хилона и прятать; в случае чего – переодеть в бобра. Пусть думают, что в доме Виниция тоже поселился Castor fiber из Паннонии. – Ты уж не волнуйся, – посмеивался Хилон, – я мастер конспирации. Могу два боба себе в ноздри запихать.   Демас обещал, что при малейшей опасности нарядит Хилона как-нибудь поинтереснее, а уж с бобами в носу пройдоху-грека тем более никто не узнает! Когда же Демас удалился, Виниций понял: его дела окончены, и нужно прощаться. Сделалось как-то даже грустно: они с Хилоном больше века работали вместе. – Ну, – сказал Виниций, – будь здоров. Ты прохвост, от тебя воняет, и ты мне никогда не нравился – но спасибо за килотонны сюжетной пользы, которую ты принёс. – Ты что же, прямо сейчас в своё мармеладное счастье собрался? – уточнил Хилон. – А чего тянуть? Пойду заберу божественную – и отчалим. – Ну, валите. Ты тоже, если честно, никому здесь особо не нравился.   Виниций повернул и зашагал прочь. Он знал, что Хилон тотчас же пойдёт плескаться у него в бассейне, однако теперь это было неважно. Виниций шёл по Сандальной улице – и ему не верилось, что он видит всё это в последний раз. В душе ненароком пробудилась светлая грусть. Конечно, он всё для себя решил – но, как это бывает при прощании, плохое забывается, а хорошее всплывает в памяти. Сколько же лет он вот так ходил по этой самой Сандальной улице! Сколько здесь всего произошло за эти годы! Виниций вспомнил, как бежал к Петронию – разобраться, почему Лигию забрали у Помпонии Грецины. Петроний тогда его проучил: схватил два его запястья одной своей рукой и держал крепко – да так, что Виниций не мог вырваться. «Интересно, как это у него получилось? – размышлял Виниций. – В тексте сказано, что одна моя рука толщиной, как две петрониевы. Тогда это вряд ли возможно, удерживать два моих запястья в одной его кисти – обхват не тот…» Однако Виниций знал: авторская воля всегда сильнее физики. А какому-то читателю вообще показалось, что в тот самый момент на Виниция из ниши выпрыгнул бобр… Тогда Виниция это разозлило, а теперь ему было смешно.   Преторианцы будто исчезли из города: возможно, император забыл о Бобриции, и больше её не искал. Несколько раз Виницию на глаза попались группы странных людей с ломиками. «Ну, и что бы это значило?» – думал он. Однако совсем скоро Виниций решил, что ему это уже не интересно: пускай эти придурки делают, что хотят! Его-то с Лигией здесь не будет. Проходя по Форуму, у поворота на Тускуланскую улицу, он вдруг заметил носилки Петрония… Вообще, Виниций торопился: ему хотелось взять Лигию и бегом бежать в мармеладное счастье, пока им никто не помешал. Написать  друзьям и знакомым Виниций планировал уже из сияющей бездны – о том, как ему там хорошо живётся. Однако желание попрощаться с Петронием всё-таки взяло верх. Виниций шагнул к носилкам и взмахом руки остановил рабов, которые их тащили. Он подошёл, отодвинул шёлковую завесу и обмер: вместо Петрония в носилках сидел бобр… Бобр смотрел на Виниция, а Виниций смотрел на бобра. – Это что за постмодерн? – спросил Виниций у рабов. – Божественный Castor fiber едет к благородному Петронию, – отвечали те. «Нашёлся, значит», – подумал Виниций. Ещё секунду он колебался, а потом сказал рабам: – Ну, заодно и меня подбросьте.   С этими словами Виниций полез в носилки. Бобр тактично отодвинулся, давая ему место. Когда Виниций оказался внутри, рабы подняли носилки и продолжили путь. Сперва Виницию было непривычно ехать с бобром: он то и дело косился на животное и принюхивался, не воняет ли бобр псиной. Однако от зверя пахло фиалками: возможно, Петроний купал его в ароматизированном фонтанчике. Совсем скоро Виниций расслабился. Насыщенный день подходил к концу; только теперь Виниций осознал, как сильно утомился, бегая от сцены к сцене. Внезапно он почувствовал незнакомый запах – мускусный, жирный, древесный… Виниций опять принюхался, а потом заметил на покрывале из косского шёлка следы маслянистой жидкости. Виниций хотел уже разозлиться на бобра – но быстро сообразил, что бобр выделил какой-то секрет, чтобы с ним, Виницием, познакомиться. - Очень приятно, мать твою! – отозвался Виниций. Впрочем, запах не вызывал отвращения и был в какой-то степени даже приятным. От Петрония Виниций слыхал, что бобровая струя используется в парфюмерии. Некоторое время Виниций ещё поглядывал на бобра, а потом перестал обращать на него внимание. Виниций улёгся, нащупал макгаффин и уснул, словно ребёнок накануне Рождества. «Дорогой господь! Я в тебя уверовал и вёл себя почти хорошо. Подари мне за это Лигию и мармеладное счастье. Маркусенька, сто тридцать годиков».   …Проснулся Виниций от громкого «Эй, господин, приехали!». Он принялся протирать глаза, а когда оклемался, бобра в носилках уже не было. Виниций вылез – и с удивлением обнаружил, что находится вовсе не в Каринах у Петрония, а перед входом в другой, ещё более роскошный, особняк. Поодаль виднелось море. Бобр сидел на мраморной плите, принюхиваясь. – Вы куда меня притащили, идиоты? – крикнул Виниций рабам. – Я ж тебе сказал, – отозвался здоровенный вифинец, – к благородному Петронию! Глухой, что ли?   Виниций сообразил, что находится в Анции – прямо перед императорским дворцом. Бобр побежал внутрь. Виницию ничего больше не оставалось, кроме как пойти следом. Миновав охрану, он оказался перед входом в атрий и заглянул за завесу. Нерон восседал на кресле, инкрустированном черепахой, и настраивал кифару. Возле него сидела Поппея – в аметистовом одеянии. Рядом стоял Петроний. Кроме них, в атрии находились молодой Нерва и Туллий Сенецион. Увидев Петрония, бобр кинулся к нему; тот издал возглас радости, схватил бобра и закружил в объятиях… Отвлекшись от инструмента, Нерон кинул на Петрония взгляд, полный зависти. – Мой Castor fiber! – воскликнул Петроний. – Ты вернулся! – Рад за тебя, – сухо сказал Нерон. – О, государь, не волнуйся, – успокоил его Петроний. – Совсем скоро ты сможешь точно так же заключить в объятия божественную Бобрицию. Дай только время Тигеллину и его подручным открыть шлюзы в астрал.   Виниций догадался: так вот, кто были эти люди с ломиками! – О Бобриция! – воскликнул Нерон, картинно запрокинув голову и прикрыв глаза рукой. – Клоун, – усмехнулась Поппея. – Ты просто ревнуешь, августа, – сказал Петроний.   Он поцеловал бобра между ушками, а потом поставил на пол; тот спрятался под тогой. Виницию надоело наблюдать, и он вышел из передней. Настало время попрощаться с Петронием, а заодно сказать Нерону с Поппеей пару гадостей. – Salvé, придурки, – поздоровался Виниций. – Чё как?   Все, кто был в атрии, посмотрели в его сторону. – Ты ещё здесь? – удивился Нерон. – А мы надеялись, ты уже свалил подальше. – Вот-вот свалю, – улыбнулся Виниций. – Пришёл попрощаться с Петронием. – То-то я смотрю, ты такой весёлый, – заметил Петроний. – Далеко собрался? – В мармеладное счастье! – объявил Виниций. – Потом тебе напишу, как туда попасть… – Штраф хоть заплатил? – спросила Поппея. – Нет, мымра, тебе оставлю.   Петроний изумлённо смотрел на племянника. Виницию стало жаль, что всё так вышло, и не выдалось возможности поговорить с глазу на глаз. Однако у Петрония, скорее всего, была сюжетно важная сцена в фанфике про Бобрицию, и отвлечься он не мог. – Я, если честно, знал, что в конце концов ты огорошишь меня чем-нибудь подобным, – сказал Петроний. – Да, – согласился Виниций, – давно было понятно, что мне тут больше не место.   Нерон снова принялся настраивать кифару. «Сходим кофе попьём?» – шепнул Туллий Сенецион молодому Нерве. – Поздравляю, – произнёс Петроний, помолчав. – Счастливой дороги! – Жаль, что напоследок не посидели нормально… – Может, задержишься ненадолго? Тут интересно: Нероныч собирается открыть шлюзы в астрал. – Нахрена? – Хилон говорит, буддисты спрятали там Бобрицию.   При упоминании о Бобриции Нероныч застонал: по-видимому, от любовного томления. Виниций даже восхитился: ну и хитрюга этот Хилон! Знали бы они все, где сам он прячется… – Пожалуй, для меня это слишком, – сказал Виниций. – Вся эта история с Бобрицией – это же стёб надо мной, верно? – Верно, – признался Петроний. – Поэтому мне пора, – продолжал Виниций. – Знай, Петроний, что ты лучший сюжетный дядюшка! – Спасибо, дорогой, – улыбнулся Петроний. – А вас, придурки, – обратился Виниций к Нерону и Поппее, – я всегда терпеть не мог… – О музы, когда он уже свалит? – подкатил глаза Нерон.   Внезапно отдёрнулась завеса, и в атрий ворвался Тигеллин. – Божественный император! – воскликнул он, бросаясь к Нерону. – Случилось страшное!   Нерон вскочил. Виниций ощутил в груди неприятный холодок: уж не пожар ли в Риме начался? Неужели придётся отложить мармеладное счастье? – Повелитель, – продолжал Тигеллин, – вместо шлюзов в астрал мои люди открыли шлюзы в кубизм… Рим гибнет. Всё превращается в геометрические фигуры!   На минуту наступила тишина. Туллий Сенецион и молодой Нерва, которые думали сбежать на кофе, застыли у выхода. – Тигеллиныч, мать твою, ты совсем тупой? – вскричал, наконец, Нерон. – Шлюзы, сволочи, похожи! – оправдывался Тигеллиныч. – Там ещё, наверное, абсурдизм и постиронию распечатали… – О боги! – воскликнул Петроний. – Да пошли вы все нахрен! – заорал Виниций.   Он сбросил тогу и в одной тунике выбежал из дворца. – Коня мне! – крикнул Виниций рабам, что курили у входа. – Извини, благородный трибун, – отозвались те, – нормальных коней разобрали, остались только сферические кони в вакууме. – Ещё Пржевалий остался, – добавил какой-то раб. – Ведите Пржевалия! Быстрее! – завопил Виниций.   Один из рабов загасил сигарету и неторопливо куда-то направился – по-видимому, в сторону конюшни. Виниций думал, сейчас приведут доходягу; однако Пржевалий оказался красивым идумейским жеребцом со стройными ногами и длинной шеей. Виниций вскочил на него и поскакал – на северо-восток, мимо белоснежных вилл. Чудовищная новость, которую сообщил Тигеллин, повергла Виниция в ужас и отчаяние. Только-только бедняга собирался отправиться в мармеладное счастье вместе с любимой – как планы оказались расстроены, и над Лигией нависла опасность превратиться в геометрическую фигуру. «Какую, нахрен, фигуру?! – думал Виниций. – Прямоугольник? Вытянутый овал?»   Он мчался в темноте, и лишь луна, которая время от времени выходила из-за туч, освещала ему дорогу. Крестик из самшитовых веточек всё ещё был при нём; с болью в сердце Виниций проклинал себя за то, что полез в носилки Петрония. А ведь прямо сейчас они с Лигией уже находились бы в Эпилоге, а может, и ушли бы в мармеладное счастье; но вместо этого сюжетные страдания продолжаются, и на этот раз они особенно кошмарны. В какой-то момент мимо Виниция пролетел другой такой же одинокий всадник. «Рим гибнет!» – раздался отчаянный вопль. Случилось худшее из всего, что могло случиться: в их мир, уже измученный сознанием современного читателя, теперь ещё и проникли жуткие явления – непонятные и пугающие. Кубизм, постирония, абсурдизм – эти слова звучали страшнее любой катастрофы, и волосы на голове у Виниция вставали дыбом, когда он представлял посреди всего этого Лигию… «Господи! – взмолился Виниций, воздев руки к небу. – Прошу, спаси её! Ты один всемогущ и милостив, ты один можешь это сделать! Прошу, выведи её из кубизма обратно в классицизм или хотя бы в романтизм! А я в тебя за это ещё больше уверую…» – Что, удобно тебе? – внезапно услыхал Виниций.   От неожиданности он едва не выпал из седла. – Как вообще можно воздевать руки к небу, когда скачешь верхом во весь опор? – вновь послышалось откуда-то.   В конце фразы раздалось короткое ржание, и Виниций сообразил: с ним говорил его конь. Теперь-то было понятно, почему Пржевалия никто не захотел брать! Он был говорящий и, похоже, слишком умный. – Ах ты скотина! – вскричал Виниций, хлестнув коня. – Как пан Генрик прописал, так и хорошо! – А как тебе такое? – отозвался Пржевалий.   Он заржал, после чего взвился, чтобы скинуть наездника. Виниций схватился за его шею, отчаянно пытаясь удержаться. Некоторое время они боролись; наконец, Виниций понял, что в такую страшную минуту не может позволить себе показывать характер, ссорясь ещё и с конём. Пржевалий был теперь его единственным союзником. – Ладно, ты выиграл! – воскликнул Виниций. – Прошу, прекрати! Мне позарез нужно в Рим, немедленно!   Удовлетворённый, Пржевалий послушался; он перестал брыкаться, пошёл рысью, а потом понемногу ускорился и вновь помчался галопом. – А зачем тебе в Рим? – спросил Пржевалий. – У меня там осталась невеста! – ответил Виниций, переводя дух. – И она превратится в геометрическую фигуру, если я её не спасу! – В какую фигуру? – осведомился Пржевалий. – В прямоугольник? – Не знаю! Может, в вытянутый овал…   Пржевалий сочувственно прищёлкнул языком. – Ну, слушай, – обратился он к Виницию, помолчав, – даже если она превратится в геометрическую фигуру – ты мог бы сделать то же самое… Главное, чтобы вы были друг другу конгруэнтны. – Что ты несёшь?! – вскричал Виниций. – Тебя несу! – отозвался Пржевалий. – У тебя же сюжетная задача – соответствовать своей божественной. Ты и теперь мог бы подстроиться. – Да пошёл ты!   Виниций хлестнул Пржевалия – но не слишком сильно, чтобы не разозлить. К тому же, в школе Музония почти не учили геометрию, и слово «конгруэнтны» вызвало у Виниция очередной приступ ярости и отчаяния. Тем временем приближались белоснежные стены Ариции; у храма Меркурия в пригородной роще толпились люди с факелами: по-видимому, новости из Рима уже успели дойти сюда. Внезапно Виниций заметил отряд из десяти преторианцев, которые остановились, чтобы напоить коней на постоялом дворе у дороги. Виниций сбавил ход; высмотрев командира, он двинулся к солдатам. – Вы едете в Анций? – спросил он. – Везём новости императору, – отозвался командир. – А ты, небось, Виниций, военный трибун? Я твою рожу вчера на мосту запомнил… – В какой части города кубизм и абсурдизм? – перебил его Виниций. – Абсурдизм начался в районе Большого Цирка. Хотя, как по мне, то ничего нового: у нас всю жизнь долбаный цирк… – А Заречье?! – А Заречье – простоватое какое-то название для Древнего Рима… – Кретин! Я спрашиваю: кубизм и абсурдизм не дошли в Заречье? – Да кому оно надо, твоё Заречье?   Виниций хлестнул Пржевалия и поскакал дальше. – Видишь, – сказал Пржевалий, – всё не так уж плохо. Возможно, в твоё Заречье вообще никакая дичь не дойдёт.   Чем ближе Виниций подъезжал к Риму, тем более многолюдной становилась дорога. Спасаясь от абсурда и постиронии, люди шли целыми семьями, таща с собою нехитрый скарб; группки расступались перед всадником. Граждан побогаче рабы несли в носилках. Совсем скоро народу сделалось столько, что Виницию пришлось замедлиться; на обочине дороги начали появляться походные шатры. У одного из них Виниций заметил сенатора Юния с целой гурьбой рабов-ватавов. Приблизившись, Виниций поприветствовал его и спросил о том, что происходит в городе. Юний подтвердил слова командира преторианцев: абсурдизм и вправду начался в районе Большого Цирка. – Что до кубизма, – говорил Юний, – то сам я видел, как огромные геометрические фигуры  скатывались с Капитолийского холма и давили лавки в районе Велабра. Говорят, Портик Октавии разрушен… – А постирония? – перебил его Виниций. – Открылся большой портал в Храме Юноны, у Аппиева акведука. Оттуда ещё и вылезают слэшеры-яойщики. – А Заречье? Что ты знаешь про Заречье? – Заречье – бедный район, где ютится чернь и обитают варвары. – Говори, мать твою, что сейчас там происходит! – Мне, если честно, по барабану. Я слыхал, христианские персонажи превращаются в картон…   Обезумев от страдания, Виниций обеими руками схватил себя за волосы и, зажмурившись, пробормотал: «Vae misero mihi!» Потом он яростно хлестнул коня и помчался к римским стенам, не сказав сенатору больше ни слова. – Берегись постиронии! – крикнул Юний Виницию вслед. – А не то превратишься в заиньку!   У Капенских ворот было столпотворение: огромный людской поток двигался прочь из города. В сумятице люди давили друг друга; плакали дети. Кто-то, потеряв близких, выкрикивал их имена. Людей было столько, что Виниций не мог двигаться дальше. Толпа не хотела давать дорогу; в адрес всадника, что ехал навстречу ей, сыпались проклятия. Пржевалий отвечал отборными латинскими ругательствами, которые даже не сохранились для потоков – и только тогда удавалось хоть как-то протиснуться. Возле храма Марса, у самых ворот, началась потасовка: преторианцы защищали святилище от грабителей. Внезапно Виниций узнал знакомого центуриона. Приблизившись, он приказал ему и его отряду двигаться за ним; тот не посмел ослушаться военного трибуна и патриция. Став во главе отряда, Виниций принялся озверело пробиваться сквозь толпу; в тот момент он напрочь позабыл все христианские заповеди и понимал только, что ему нужно добраться в Заречье любой ценой. Кое-где случались стычки, но преторианцы усмиряли толпу с помощью оружия. Только оказавшись в самом городе, Виниций осознал, какое бедствие постигло несчастную столицу великой империи. Большой Цирк был почти весь в руинах – и там же виднелся огромный шар, который, скатившись с холма, его разрушил. Вокруг раздавался грохот; Виниций слышал такие же раскаты давным-давно, во время службы, когда римские легионеры пробивали стену очередного осаждённого города мощным тараном. Теперь же тараны были повсюду; грохот разрушения смешивался с людскими возгласами. Были и другие – ещё более страшные – звуки: их издавали говорящие головы в огромных фарфоровых чашах, что двигались будто бы сами собой… От одного этого мотива можно было сойти с ума; Пржевалий не выдержал и начал подпевать. – Заткнись! – заорал Виниций.   Он двигался к Свайному мосту – ближайшему, по которому можно было попасть в Заречье. Когда Виниций со своими солдатами проезжали мимо Аппиева акведука, на них напали слэшеры-яойщики. Они стягивали преторианцев с коней и шипперили их прямо посреди дороги… Вот кто-то схватил за ногу самого Виниция. – Пржевалий, не подведи! – вскричал Виниций.   Конь взвился; копытом попало кому-то в лицо. Пржевалий подпрыгнул и во весь опор помчался прочь; наконец, удалось оторваться. Остатки отряда разбежались, и Виниций вновь оказался один в толпе, безоружный. Кое-как он добрался до Свайного моста. «Плывём однажды мы с Кротоном по Тибру, – не к месту пронеслось у Виниция в голове. – Он – труп, а я – бобр…» Проезжая по мосту, он успел разглядеть в воде множество кусков картона. «Только бы не Лигия! Только не она!» – мысленно повторял Виниций.   Он съехал с моста и, наконец, оказался в Заречье. Геометрический гул с Капитолия звучал здесь намного тише, зато слышалась странная музыка. – Умоляю, остановись! – крикнул Виницию какой-то старик с обезумевшими глазами. – Дальше выступает рэпер Дюндель!   Испуганный, Пржевалий сдал назад. – Насколько плохи его тексты? – спросил Виниций у старика. – Животные в вивариях поблизости разрушают клетки и убегают…    Полный решимости, Виниций хлестнул Пржевалия. – Ты что? – возмутился тот. – Я дальше не поеду! Псих долбанутый… – Пржевалий, пожалуйста! – взмолился Виниций. – Закрой мне уши! – потребовал конь.   Виниций выполнил просьбу. Совсем скоро толпа вновь сгустилась, как у ворот. До слуха Виниция донёсся гнусавый голос, который говорил нараспев тексты вроде таких: Я бунтарь, В жопу мне фонарь! Но встретил тебя, И нет пацана!   Виниций почувствовал, будто вместо мозга у него в голове раскалённые угли. Стиснув зубы, он принялся повторять имена Лигии и господа – и только это помогло ему не свихнуться. Когда ужасное пение стихло, Виниций открыл уши коня; тот некоторое время тряс головой, будто пытаясь сбросить остатки омерзительного концерта.   Людей вокруг становилось всё меньше, и одновременно с этим всё чаще валялись на дороге куски картона. Вглядываясь в лица, молодой трибун каждый раз ощущал облегчение: Лигии он не находил. Не везде удавалось легко проехать: улицу загромождали груды хлама. Его, спасаясь, повытаскивали жители окрестных домов, а потом  бросили, не сумев унести. Орудовали мародёры: им было, чем поживиться! То тут, то там бродили те, кто напрочь лишился разума, и задавали друг другу вопросы типа: «Извините, а какое сейчас атмосферное давление?» На другой стороне улицы, ближе к Портовой дороге, открылся шлюз в экспрессионизм, и какая-то часть города превратилась в Витебск. – Поехали отсюда скорее! – воскликнул Пржевалий и прибавил ходу.   Внезапно Виниций увидел издалека дом Лина: тот стоял в затопленной низине, окружённый садом. – Туда! – закричал Виниций. В несколько прыжков Пржевалий оказался у ворот – и вдруг Виниций полетел вниз, больно ударившись ягодицами… Ёкнуло сердце; в следующую секунду Виниций нашёл себя сидящим на тыкве. – Пржевалий! – отчаянно крикнул он, ударив по толстой кожуре.   Тыква не отозвалась. Виниций спрыгнул, выбросил плеть и кинулся к дому. Бедняга шёл по щиколотку в опалесцирующей  жидкости, которая напоминала бензин… Это была постирония. – Лигия! Лигия! – позвал Виниций, оказавшись во дворе.   Не услышав ответа, Виниций побежал к входу. У проёма, завешенного тканью, постиронии было уже до середины голени. На поверхности плавали несколько кусков картона. Виниций нашёл в себе мужество посмотреть – но это были незнакомые христианские персонажи. Вздох облегчения вырвался из его груди, и он поспешил внутрь. Пройдя через переднюю, Виниций очутился в главной комнате, однако она была пуста. Повторяя имя любимой, он бросился обыскивать кубикулы… В одном из них на стене висела её одежда, а на кровати лежал капитий. Внезапно Виниций замер: из соседней комнаты послышались голоса. – …нет, ну это капец какой-то! – говорила женщина. – Консервативный писатель, который осуждал разведённых жён, сам в итоге развёлся и женился на собственной племяннице! И этот человек будет учить меня морали? Мне вообще больше нравится пан Бжозовский.   Виниций прошёл вперёд – и онемел от ужаса: в помещении, что выходило на внутренний дворик, за столом сидели рептилоиды, а среди них – блондинка средних лет, с неприметным лицом серой мыши. Увидев Виниция на пороге, она осеклась. Все, кто был в комнате, уставились на гостя.   Виниций хотел бежать – однако не мог двинуться: ужас сковал его. – Чего пялишься? – спросила женщина. – Выпить хочешь?   Она указала на стол, где стояли бутылки и тара. – Где Лигия? – не помня себя, произнёс Виниций. – Где Лин?! – Ушли в катакомбы возле Ватикана, – ответила женщина и тут же обратилась к собутыльникам: – Ребята, у вас там леталка стоит… Может, подбросим его?   Она кивнула в сторону внутреннего дворика. Виниций посмотрел и обмер: на площадке, в луже постиронии, находилось нечто: блестящее, с вытянутым корпусом и множеством сигнальных лампочек. «Межпланетный корабль?!» – пронеслось у Виниция в голове. Корабль стоял на специальных подставках – так, чтобы постирония не затопила нижние отсеки. – Ну нет, – воспротивился один рептилоид. – Это уже какое-то «Трудно быть богом» получается, а я здесь просто поржать. – Извини, – сказала блондинка Виницию. – Сам решай свои проблемы. – Тебя, кроме Лигии, что-нибудь интересует? – вмешался ещё один инопланетный гость. – Работа, увлечения? Дело всей жизни? У него тут встреча с высшим разумом, сверхсветовые скорости, а он только про свою зазнобу и твердит… Какой же ты всё-таки заинька!   Все, кто был за столом, засмеялись. Внезапно Виниций ощутил странное жжение на макушке… Невольно он тронул голову руками – и едва не вскрикнул: там, похоже, пробивались уши. «Берегись постиронии, а то превратишься в заиньку!» – вспомнился ему выкрик сенатора Юния. Всё это время Виниций думал только о том, как бы спасти Лигию; теперь же пришла пора подумать, как самому спастись.   Виниций стремглав бросился из дома – сквозь лужи постиронии, обратно к Тибру. Необходимо было смыть с себя проклятую жидкость, чтобы не превратиться в заиньку окончательно. Теперь бы пригодился Пржевалий – но он валялся у ворот в образе тыквы. Оказавшись на улице, Виниций почувствовал себя намного лучше. «Извините, а какой тут градус северной широты?» – обратился к нему прохожий. Виниций не ответил; после встречи с рептилоидами к нему не сразу вернулся дар речи. Наконец, Виниций понял, что самый короткий путь к Тибру – через Витебск.   Виниций бежал, стараясь не смотреть по сторонам. Было пугающе безлюдно и чисто. Повсюду стояли странные мусорницы, виднелись лавки с картинами, от которых у античного человека случился бы кататонический приступ. Иногда встречались киоски «Хутка-смачна 24», что являлось отдельным видом ужаса. Время от времени, прямо на бегу, Виниций трогал макушку. Уши росли – и тогда он, перепуганный, бежал ещё быстрее. Больше всего Виниций боялся, что Тибр тоже превратился во что-нибудь, но, похоже, река оставалась рекой. У моста Эмилия – а может, это был Кировский мост? – Виниций сиганул в воду и поплыл, время от времени окунаясь с головой. Уши вроде бы начали уменьшаться. «Плывём однажды мы с Кротоном по Тибру, – подумал Виниций. – Он – труп, а я – бобр…»   Внезапно его осенила страшная догадка. Он попытался посмотреть на свои руки и не смог: они были слишком короткими. Зато он легко держался на воде: помогал хвост… «Господи, только не это! – взмолился Виниций – Только не опять!» Однако было поздно: он, похоже, снова превратился в бобра.   В отчаянии Виниций огляделся. Очертания родного города по обе стороны реки теперь казались незнакомыми громадинами; наверху, на мосту Эмилия, был слышен людской говор. На Виниция нахлынул приступ злобной обречённости. «Суки, что ж вы со мной делаете?» – вопрошал бедолага-персонаж, обращаясь к неизвестным фикрайтерам. С неба молчали.   Ещё немного он барахтался, надеясь вновь стать человеком, но ничего не выходило. В глазах у Виниция начало темнеть от натуги и усталости. Не в силах больше сопротивляться течению, он обмяк, и его понесло – на юг, в сторону садов Цезаря. Тут-то его и догнал Кротон: Виниций узнал его по специфическому запаху несвежего трупа, который побыл в воде некоторое время. – Виниций… ты, что ли? – проговорил мёртвый ланиста. – Ну тебя и сплющило сюжетом! – На себя посмотри, – отозвался Виниций. – Ты вообще весь распух. – Это да! – согласился Кротон. – Зря я тогда с вами попёрся… – Ты, небось, злишься на меня? – вдруг спросил Виниций. – Это я тебя в ту стрёмную историю подвязал… – Да нет, какое! – отозвался Кротон. – Я ж сам согласился участвовать.   Виниция такой ответ поразил: всё это время ему казалось, что Кротон должен обвинять его и Урса в своих бедах. Невольно молодой трибун ощутил расположение к несчастному гладиатору; в минуту душевного упадка Кротон вновь показался Виницию союзником. – Куда плывёшь? – спросил Виниций. – Ясное дело, куда, – ответил Кротон, – в Тирренское море. А ты? – А я не знаю. Достало всё.   Кротон умолк, а потом произнёс: – Вечно вы ноете, золотые жопы. У тебя-то что не так? – Всё не так, – сказал Виниций. – Мир, сволочь, охренел: повсюду кризис христианской доктрины. Читатели тоже хороши: то штрафуют меня за токсичную маскулинность, то хнычут, будто после крещения из меня вытравили воина и мужика… – И вправду странные! – засмеялся Кротон. – Где ж они до крещения в тебе мужика-то увидели?   Виниций осёкся: было обидно. В глубине его души вспыхнул гнев, и захотелось назвать Кротона куском говна прогнившей гориллы… Но сил не осталось. Немного успокаивало то, что Кротон – труп. – Слышь, иди в задницу, – попросил Виниций. – И без тебя тошно. – Да я ж не со зла, – проговорил Кротон, – и вообще мне вся эта ситуация побоку. Но сам подумай: где там настоящий воин и мужик, если уже в одиннадцатой главе ты выносишь мозг незнакомой женщине, потому что от тебя девушка ушла, а потом идёшь к дяде и плачешь ему в тогу? Причём «плачешь» – это не фигура речи! Ты ж там и вправду ревёшь… – Сволочь ты, Кротон. – Нет, ну подожди! Кто за весь роман самый плаксивый персонаж? То у него «слёзы, которые любимая хотела бы осушить поцелуями», то он у Петра в ногах рыдает… – Господи, какой же ты тупой… – Это читатели твои тупые, которые насильника-истеричку за настоящего мужика приняли. Сказать тебе, кто настоящий мужик и воин? Авл, мать его, Плавтий! У него буря в груди, а он железным тоном говорит: «Отойди, Помпония, у нас ещё будет время попрощаться». Не зря он покоритель Британии! Ты на его месте давно бы сопли развёл. – Давай подрочи уже на него! – Чего на правду обижаешься? Я на арене много лет, а потом в училище долго преподавал основы гладиаторского боя. Разбираюсь немного в маскулинности. – Мне на твой опыт насрать. – Да я не об этом вообще говорю! Я ж с тобой по-человечески, хоть ты и придурок… Ты пойми: персонажи разные нужны, и ты не виноват, что таким прописан. Ты ни разу не слабак, не тряпка, не мямля – но ты и не Плавтий. Ты… заинька.   Внезапно Виниций вскипел: гнев, который тлел в его груди во время всего этого невыносимого разговора, готов был вспыхнуть – и это придало Виницию сил. – Слышь, макака недоразвитая, – обратился он к Кротону, – ты, я смотрю, после смерти сильно умный сделался? Так вот, слушай сюда внимательно. Мой темперамент со всеми моими выходками – часть сложного образа, благодаря которому роман «Камо грядеши» имеет огромную художественную ценность. А твои рассуждения о маскулинности, как и нытьё читателей – просто кусок засохшего, тупорылого дерьма перед лицом большой литературы. Но тебе этого не понять, потому что ты жертва лоботомии и просто имбецил. А теперь пошёл нахрен.   С этими словами Виниций перевернулся и поплыл обратно на север – к Ватиканскому холму. – Говнюк ты сопливый! – закричал ему вслед Кротон. – Правильно с тобой в итоге Хилон поступил!